Отмороженный.

- Артур... Спасибо. Я подскочил на кровати. Ночная рубашка прилипла к телу из-за холодного пота, крупными каплями скатывающегося по моей коже, волосы неприятно касались шеи и щек, тело била крупная дрожь. Я шумно сглотнул и еле смог выровнять дыхание. Потом откинул промокшее одеяло, и, вскочив, подлетел к бару. Господи, вот почему этот поганый Россия достает меня даже во сне?! Дрожащей рукой я налил себя рюмку кальвадоса, и отхлебнул пахнущий яблоками напиток. Вот странно, да? Когда мне становится плохо, я всегда пью именно кальвадос - французский бренди, напиток самого ненавистного для меня существа в этом мире. А, нет, вру - не самого, Брагинский таки обскакал Францию. Как же мне хреново! Я устало оперся рукой о подоконник, разглядывая протекающую внизу неторопливую, грязную Темзу, что выделялась из общей тьмы лондонской ночи лишь ареалом фонарей, тянувшихся по ее периметру. Наверняка у России такая же грязная душа, как и речная вода - тягучая, илистая, с собственными подводными рифами и камнями, с сотнями утопленников и кучей мусора на самой поверхности. А ведь когда-то и река, и душа Ивана были кристально чистыми, так, что проглядывало песчаное разноцветное дно… Проглядывало… Я почувствовал, как тело снова начинает трясти. Да что же это такое! Я никак, никак не могу выкинуть из своей головы образ того Ивана - холодного, поджарого, красивого и сильного, безумно сильного. Как мне хочется, чтобы лиловые глаза снова зажглись огнем безумия, чтобы губы снова растянулись в коварной, пленительной усмешке… Черт, о чем я думаю? Прошла почти неделя с тех пор, как Иван начал… кхм, «обучаться» магии. В тот злополучный вечер он просидел у меня допоздна, выпил половину моих запасов чая (кто же знал, что у русских «выпить по кружечке» означает как минимум трехчасовые посиделки с душевными разговорами и кучей анекдотов?), очухался, и поспешно отправился домой ночным рейсом. А я, как только лег в постель, сразу же столкнулся со своей проблемой - во сне ко мне приходил образ того, второго России, и, дьявольски улыбаясь, шептал какие-то желчные нежности, от которых по позвоночнику бежали мурашки - то ли от отвращения, то ли еще от чего. Я не могу выспаться уже несколько дней, а все из-за него - ненавижу Россию в любой его ипостаси. И все же не могу не признать - я бы не отказался столкнуться с ним еще раз. Но для этого нужно заставить Ивана колдовать, причем колдовать масштабно.

***

- Англия? - Голос Ивана, как всегда, приторный и тоненький, заставил меня вздрогнуть и выронить из рук стопку пыльных книг. - Ну что же ты Артур. Неужели я тебя так напугал? - Брагинский, не особо церемонясь, толкнул дверь и влетел в гостиную, топая своими огромными ботинками прямо по ковру (убью!). Я плотно сжал зубы. - Тебя не испугается только дьявол. - Вы посмотрите, он еще и ухмыляется! Будто бы я ему тут комплименты делаю. Ну, ничего, потерпим. - Ты за книгами пришел? - Почему же сразу за книгами? - Иван притворно поднял брови, и его детское лицо отразило настоящее удивление. - Может, я в гости зашел. Соскучился. Сердце предательски заколотилось в груди, но тут Брагинский хохотнул - громко и весело, так, как может хохотать только этот русский - и внутри разлилась едкая тьма, а губы сами собой презрительно скривились. - Брагинский, в гости тебе еще не придется ходить очень долго - какого-нибудь еще столь нежеланного человека, как ты, в этом мире тяжело сыскать. - О, как же приятно смотреть, как морщится Брагинский! И нечего выдавать это за колики и еще что - я-то вижу, как тебе больно от моей «пощечины». Будешь знать, как мешать мне спокойно спать. - Ладно, можешь брать книги и проваливать. Или у тебя действительно что-то важное? - Брагинский неожиданно сунул руку в карман, и достал оттуда бумажный лист. Слегка смущаясь, протянул мне. На бумажке были старательно выведены слова на древнем ирландском. - Не могу перевести. - Смущенно добавил Иван, отводя глаза. Как школьница какая-то, а не страна с самым большим ядерным потенциалом, ну дает! - Здесь все просто. - О, ощущение превосходства над существом, почти в семь раз больше тебя - бесподобно. - Это переводится как «фантазия». Это - «камень скорби». Вот это словосочетание имеет два толкования - «сребробородый юнец» и «стрела, несущая на своем конце яд жизни». А вот это… Пока я объяснял, Брагинский внимательно слушал. Его резко побледневшее лицо сосредоточенно нахмурилось, пушистая челка забавно ерошилась, потрескавшиеся губы поджались. А я говорил, что если не прекратит закусывать их, пожалеет! Щиплет, наверное. - Хм, а так даже что-то становится понятно… - Пробормотал Брагинский, что-то прикидывая в уме. Меня разобрало любопытство. - И что же тебе становится понятно? - Вам интересно, почему я спрашиваю? А потому, что я самым позорным образом позволил стране с огромным магическим резервом и таким же огромным шилом в общеизвестном месте заниматься самообучением. Вручив Ивану пару толстенных фолиантов, несколько словарей и один, но очень длинный пергамент, и поручил ему перевести их на свой язык и попробовать разобраться. Что? Халатное отношение? Вовсе нет. На самом деле я планировал, что знаменитая русская лень возьмет свое, и Иван просто забьет на переводы, в чем позже позорно признается мне. Естественно, я поворчу, но потом благодушно начну разбирать с ним самые азы, как строгая учительница с ленивым учеником. Но, глядите-ка, кажется, действительно переводил и вникал. Не ожидал, не ожидал. - А то, - Иван улыбнулся, и внутри меня что-то нехорошо щелкнуло, - что если ты вернешь мне ту книгу, что взял из-под ножки стола, мои дела пойдут быстрее. Щеки моментально покраснели, дыхание сбилось, а в ушах зашумела кровь и бешено забухало сердце. Черт, черт, черт! Как же стыдно! Почему он не сказал тогда, почему он решил напомнить мне об этом сейчас?! Пока я как рыба открывал и закрывал рот, ища оправдания, русский шутливо откланялся и вновь скрылся за дверью, отправляясь в гостиную, ждать меня, как и предполагалось ранее. Зараза такая! Я точно чувствую влияние Франции на душу Ивана, впитывающую все, как губка - иначе бы он никогда не догадался меня так опозорить! Не зря же этот виносос якшался с Россией почти век, обучая его элементарному и разжевывая ясные любому европейцу истины. Ничего - у меня поплатятся и Брагинский, и Франция, и вообще половина мира во главе с Америкой!

***

Русский оказался фантазером. Я знал про его детский характер, застрявшую во взрослом теле совсем доверчивую, распахнутую наружу душу, знал, что иногда он ведет себя как дитя малое - кричит, смеется из-за глупостей, радуется всему, что только может обхватить его жаркое до любви, широкое сердце. Знал, что его легко ранить или обидеть, но также легко и заслужить прощение - достаточно простой улыбки. Знал, что с Иваном нельзя так, как с другими - к России нужен особый подход, словно ты обращаешься не к стране, а к человеку - с ним нужно быть человечным. Но такого я никак не ожидал. Для его магии нужна фантазия. Россия замораживал влагу в воздухе - не всегда удачно из-за ее содержания в кислороде, но все же - и придавал ей какую-нибудь форму, в зависимости от его личных пожеланий. При мне Иван заставлял распускаться ледяные розы и тюльпаны, призывал меленьких фигурных балеринок и со смехом смотрел, как они выделывают свои робкие «па», изящно взмахивая тонкими белыми ручками; мимо меня проносились полупрозрачные зайцы, лисицы, белки и синицы - мне даже показалось, что последние чуть слышно чирикали. А Иван смеялся. Громко, по-детски счастливо, заставляя и меня невольно улыбнуться вместе с ним. - Хватит уже, хватит… - Неуверенно заворчал я, отмахиваясь от целого косяка сверкающих белых рыбок, неожиданно подплывших прямо ко мне. - Ты ведь не собираешься и дальше развлекаться? Магия создана… - Для чего? Для чего нужна магия, Артур? - Иван разговаривал не со мной - он беседовал с парой косолапых пухлых мишек, что боролись между собой. Глаза русского блестели от одолевшего его азарта, и я готов был поклясться - мысленно он уже сделал ставки. - Неужели и она - магия, способная проделывать совершенно невероятные вещи, - создана для сражений и убийства? Брагинский хлопнул в ладоши, и мишки превратились в рой бабочек, круживших по комнате и танцующих неведомый мне вальс. Иван беззаботно принялся кружиться с ним, но затем опустился на софу, и выжидающе посмотрел на меня. Я растекся в своем кресле, пытаясь скрыться от пытливого взора аметистовых глаз. - Не совсем… - Мне почему-то показалось, что Брагинский ужасно разочаруется, узнав, что магия была создана такими хиляками, как я, именно для самозащиты. Мне не хотелось, чтобы он повесил нос и прекратил играть с собственными силами, заканчивая свой спектакль. Почему? А у вас каждый день по гостиной марширует крошечная снежная армия при полном обмундировании, включая шпаги, сапоги, погоны и лошадей? - Но по большей части. - Закончил Брагинский, лениво проводя ладонью по воздуху, словно гладя его. Армия растворилась, словно ее никогда и не было. Облако снежинок взмыло под потолок, и я ощутил какое-то мальчишеское разочарование. - И ты хочешь, чтобы я, недоучка, сразу учился боевым приемам. Какие же вы все, европейцы… - Какие? - А что он может понимать? Он не такой, как мы. Победы в сражениях даются ему не за счет привычной нам логики или оружейного превосходства - нет, он одерживает их благодаря врожденному везению, открытой душе и просто гигантской любовью к жизни. Он и его дети любят любой цветочек, любой лес, любой город - но исключительно на своей территории, и нигде больше. Они начинают тосковать по собственной затхлой крошечной квартирке в дорогом пятизвездочном отеле на берегу моря, и они легко улыбаются своему маленькому, пропитанному смогом городку, его хмурым улицам и вечно пьяным бомжам. Они могут вальсировать на площадях во время праздников, не зная ни музыки, ни тем более танца - но они танцуют, как аристократы, пусть никогда и не бывали в королевском дворце. Они не такие, как мы, и они сами знают это, и потому уже много лет не хотят стать похожими на нас - им это не нужно. Зато тут же встает парадокс - Иван ненавидит Генерала Мороза, его дети недолюбливают свою Зиму, ставшую давно частью них. Они стремятся туда, где тепло, но затем с ворчанием возвращаются в привычный только для них холод, и даже не могут решить, что им делать - счастливо улыбаться дому или плакать по утерянным жаре и морю. Странная нация, очень странная. - Одинаковые! - Наконец выдал Россия. Я, признаться, опешил. В чем-чем, а в идентичности меня еще не упрекали. - Вам бы только научиться сражаться, драться за что-то, и драться не так, как остальные. А остановиться и посмотреть, что вы творите своими драками, вы не можете - прогресс, видите ли!... О-о-о, кажется, на Брагинского нахлынули воспоминания юношеских разочарований. Это уже интересно. Я замер, ожидая, что еще выдаст Иван, но тот спохватился и замолчал, боясь проболтаться в чем-то лишнем. Ничего, ничего, он у меня все как миленький расскажет! Только попозже. Чуть-чуть попозже. - Даже если мы одинаковые, это не меняет прописных истин. - Мягко возразил я. - Ты должен уметь обороняться. Конечно, зная тебя, разумнее полагать, что ты попрешь по старинке - кулаком в бубен, но когда-нибудь этот метод может подкачать. Что бы ты тогда возразил своему оппоненту? Иван задумался, а я в предвкушении замер - сейчас наконец-то проявится знаменитая русская фантазия - безумная и элементарная. - Во-первых, можно попытаться заморозить всяческие выделения человека. Пот, слюна, кровь, разнообразная внутренняя слизь и желчь… Потом можно заморозить воздух в его легких - тоже не самый приятный момент. А про оледенение конечностей я уже и не говорю… - Так, отставить Освенцим. - Я сморщился, вспомнив, откуда человечество знает о прелестях и последствиях обморожения. - Давай про более гуманное оружие. С какими-то шансами выжить. - А зачем нужно оружие, которое способно оставить свою цель в живых? - Иван похлопал глазами, но под моим суровым взглядом призадумался. - Хм… ну, пули. Это проще простого. Потом можно создать вихрь, в котором снежинки будут острее ножей - и напустить его на человека. Можно придумать крошечные бомбочки, которые, попадая в организм, взрываются и создают еще больше себе подобных - и так до тех пор, пока человек попросту не лопнет… - По типу раковых клеток? - Да. А еще можно создать спицы. Здоровые остроконечные глыбы льда, и кидаться ими. - Боже. Ты монстр. - Я устало прикрыл веки, не смотря, как Ивана распирает возмущение. - Почему нельзя было назвать кандалы, наручники или еще что-то? Смирительные рубашки, к примеру… Судя по глазам России, он даже не думал о таких видах применения собственной магии. - Вот поэтому тебя и боятся. Ты чертов радикал, Россия. Или еще хуже - ты как этот шар. - Я взял с полочки у пылающего камина - странно, правда - ледяной маг нежится у огня, как большой кот? - большой стеклянный шар с моделью Тауэрского моста внутри, и протянул Ивану. - Видишь? В самом шаре нет ничего плохого, но внутри у него скрывается что-то еще - и иногда из-за стекла не различишь, что это. Оно кажется безобидным, но на самом деле… Однако Брагинский меня уже не слушал. Он заворожено протянул руки к сувениру, осторожно беря его в ладони и чуть встряхивая. Блесток внутри не было. Я и сам не заметил, как замолчал вместе с Иваном, пялясь на игрушку так, словно видел ее в первый раз - широко распахнув глаза и часто хлопая ими. Внезапно Брагинский аккуратно провел пальцем в перчатке по стеклу, и оно словно запотело изнутри. Я шикнул на Ивана - мне не хотелось, чтобы он сломал шар, так как их уже убрали из продажи, заменив флажками с Биг-Беном. Другой такой уже не достать. Но Брагинский и не думал портить мою вещь. Он протянул шар обратно мне, выжидательно таращась то на меня, то на него. Я принял игрушку, и, сам не ведая зачем, встряхнул. Потом выругался сквозь зубы и быстренько протер стекло своими теплыми пальцами. Весь Тауэрский мост и Темза вокруг него были усыпаны снежинками, сыпавшимися откуда-то из-под купола шара. Казалось, в моем сувенире внезапно сменилось время года - пришла чаровница-зима. Я бережно поставил игрушку около камина, опасаясь, что снежинки растают из-за огня - но нет, снегопад и не думал прекращаться. - Знаешь, я всегда мечтал побывать внутри шара… - Голос Ивана заставил меня оторваться от восторженного созерцания шара и опасливо покоситься на него. Вовремя. Брагинский вскочил на ноги, дернул меня за руку, заставляя подняться вместе с ним, а затем облако снега, парившего под потолком, куполом окутало нас, закрывая мне обзор. Когда пелена рассеялась, я сдавленно ахнул. Мы с Брагинским находились посреди шарообразной сферы, сделанной полностью изо льда. Удивительно, но холодно не было. Я подошел к стенке нашей «темницы», нежно дотрагиваясь пальцами до расписного льда - и в который раз вздрогнул. Слишком пугливым я становлюсь рядом с Россией. - Как думаешь, чего не хватает? - Иван стоял посреди нашего «шара», сосредоточенно закусывая губы. Я хотел его одернуть, но тут лицо Брагинского просветлело, и он, взмахнув руками, вызвал новый снегопад. И я готов поклясться, я видел, видел его! Среди снежного марева был он - Иван, красивый ледяной Иван, повелитель холода и чаровник зимы. Его глаза опасно и как-то прозрачно блестели, волосы вновь посветлели, а кожа опять была подобна снегу. У меня сбилось дыхание, я неверяще глядел на него, чувствуя, как вновь начинает трясти, но через миг все кончилось - поток снега заметался по шару, кружась и подпрыгивая, и превращаясь… …в фигуры людей, танцующих вальс. Одетые в белые пышные платья восемнадцатого века, дамы были изящны и утонченны, а на мундирах кавалеров я разглядел и пуговицы, и эполеты, даже ордена, свисающие с лент. Они кружились и танцевали, танцевали, утягивая меня своими движениями в ностальгическую эпоху моего любимого, восемнадцатого века, века лишений и разочарований, века большой любви и бьющей ключом жизни. Каждая из фигур была неповторима, словно слеплена с реальных людей, и я вдруг понял, что так и есть. Этот бал - это воспоминания Ивана, его бал, почему-то ярче других засевший у него в голове. И я видел, как Брагинский лавирует с воображаемой партнершей, как мягко и плавно он ступает, и у меня вдруг защемило сердце - не так, как при виде того Ивана, совершенно по-другому. Это было волшебно, это было необъяснимо. Мне хотелось плакать и кричать. Откуда полилась музыка, я так и не понял. Видимо, снежинки, скользя по воздуху, вызывали трение и… Да к черту физику! Я вспоминал, мое тело вспоминало давно забытые в нашем скупом веке движения. И я танцевал, танцевал на давно прошедшем балу, и мы с Брагинским, пережитки прошлого, не были на нем лишними - мы были частью снежного вальса, жившего лишь внутри созданного Иваном шара, но были частью самого прекрасного, что я встречал когда-либо. Внезапно Брагинский дернулся, нервно обернулся и замахал руками, как раненая птица. Лицо его болезненно сморщилось, все преобразилось до неузнаваемости. Я не сразу понял, что происходит, но когда тоже оглянулся, шар уже раскололся на своей верхушке, и медленно распадался на снежинки. Белые лица людей исказились в ужасе, но спустя миг их засосало в снежный вихрь, и все прекратилось. И вальс, и магия Ивана, и мое очарование, теплым океаном плескавшееся в груди даже сейчас. И снова моя гостиная. И снова камин, и снова куча книг, и снова шарик с сыплющемся из-под купала снегом. И Иван Брагинский, стоящий ко мне спиной. Растрепанный. Тяжело дышащий и старающийся скрыть свою мимолетную слабость. И я. Вопреки всем ожиданиям, молчащий. Я не признаюсь ему, что успел разглядеть фигуры Франциска Бонфуа и Холла де Варда. Если кому интересно, то мелодия вальса была примерно такая. Да, меня потянуло на ностальгические мультики:3 Walt Disney - Anastasia – Once Upon A December