Отмороженный.

И хотя признаваться я не собирался, и вообще всеми силами хотел скрыть факт своего знания об этих весьма неожиданных гостях на нашем с Иваном балу, природное любопытство гложило меня, как голодная дворняжка гложит сочную кость. Ну вот что, что они могли там забыть? Ладно еще Франция - он в восемнадцатом-девятнадцатом постоянно крутился рядом с Россией, не давая Брагинскому воздохнуть спокойно: я где-то слышал байку, что Иван даже чихал по-французски. Но что там забыл Нидерланды? Он ведь помог построить флот - и все, до свидания! Да, экономические партнеры, да, дружественные страны - но ведь даже не союзники! Нидерланды редко когда поддерживал Россию на поле боя, вернее, вообще никогда. Он нам во время Крымской войны помогал - вся Европа против Брагинского, только открыто выступать испугалась большая половина, и в том числе Холл. Но корабли и провиант поставлял исправно, и на том спасибо. В общем, я решил, что не буду искать ответ на этот вопрос. Этого еще не хватало. Но через пару часов, когда выдалась свободная минутка, мысли сами потекли в направлении Брагинского, а конкретнее - поиска связи трех держав. Я честно пытался выкинуть это из головы, но все равно каждый раз ловил себя на том, что снова размышляю - что же могло связывать их на том балу? Я ненавидел теряться в догадках. Это самое мерзкое, что может произойти с детективом. Нет, такому пытливому уму, как мой, нужна конкретика и четкие ответы на все вопросы, что меня только волнуют. К тому же, я не глупая барышня (и не Америка с Францией), чтобы строить догадки по типу: «А вдруг у них?... А что, если?...» и т.д. Нет, нужно просто подойти к этим двоим и спросить напрямую - как вы связанны с Брагинским. Уф, ну, все ясно. Так и поступлю.

***

Н-да…. На словах все было проще, чем в реальности. Во-первых, удобный случай подвернулся мне через пару дней после принятия моего твердого решения. Это была Мировая Конференция, намного масштабнее, чем встреча Большой Двадцатки - здесь присутствовал не один представитель Евросоюза, а сразу все его члены. Естественно, толкучка была жуткая. Пахло жареной картошкой и пастой, мужским пряным одеколоном и легкими женскими духами; повсюду стояли какие-то бутылки, пакеты, слышался гомон десятков голосов и топот множества ног. Я не видел и половины лиц, но точно знал, что сейчас они все как один улыбаются, вежливо кивают друг другу, жмут руки и притворно смеются над заезженными шутками, которые слышали как минимум семь раз каждый. Целое море скучных серых деловых костюмов и таких же деловых и скучных людей. Словом, все по старой программе. Когда же мы наконец-то расселись, мне досталось место напротив России. Либо Бог настолько не любит меня, либо этот поганец специально все подстроил. Я, вынужден признаться, склоняюсь больше ко второму варианту. Хотя, стоит отдать Брагинскому должное - он ничем не показал то, что у нас с ним особая связь. Держится так же холодно-отстраненно, как и раньше. Сказал только «Здрасьте» и «Как дела?», а потом ушел болтать с Китаем. Я же беседовал с Америкой, порой бросая на Ивана настороженные взгляды: вдруг ему опять поплохеет, и он снова невзначай заморозит кого-нибудь? Но Брагинский держал себя в руках, и вел себя совершенно спокойно и адекватно - как и полагается приличной стране. Однако спустя полчаса выяснилось, что с «приличной страной» я поторопился. Очень сильно поторопился. Америка уже довольно долго стоял на ногах и вещал что-то очень-очень важное, настолько важное, что я перестал его слушать на втором слове. Вместо этого нашлось занятие поинтересней - разглядывание пейзажа за окном. Вот удивительно: еще недавно вся растительность цвела и пахла, и осень, совсем еще юная Осень заговорщески подмигивала своими синими, как сентябрьское небо, глазами, а ее золотые, как опавшие листья, волосы развевались на еще теплом, хранящем дыхание лета ветру. Но сейчас все резко изменилось. Земля потемнела, ветер заледенел, небо стало серым, и холодные хлопья белоснежного снега, сыплющиеся с неба, вовсе не танцевали волшебный вальс - их равномерное падение походило на марш, траурный марш. Если сейчас выйти на улицу, думалось мне, то изо рта будут вырываться облачка пара. Земля такая голая, и деревья голые, беззащитные. Зима пришла рано в этом году. Но в зале было тепло, хотя я все равно плотнее кутался в свой пиджак. А Альфред, что-то с увлечением тараторивший, вдруг запнулся, снял свои очки, и совершенно невоспитанно протер стекла рукавом своей рубашки. Потом водрузил их обратно, и снова принялся что-то говорить. Мое сознание вновь начало отключаться, когда Альфред внезапно вновь повторил свои манипуляции. И еще раз. А потом он уже даже не надевал их - стоял и протирал, стоял и протирал… - Ох, да что же это такое…Погодите немного, я минуточку… - Пыхтел он, подслеповато щурясь на заинтересовавшихся произошедшим стран. - О, наконец-то… Черт, да чтоб вас!... Я пригляделся, и увидел, что стекла очков ежесекундно покрываются тонким слоем фигурной изморози, которую Альфред пытался стереть. Но только ему это удавалось, изморозь с едва слышимым треском снова наползала на линзы, и Америка продолжал мучиться. Он-то не знал, что от «налета» невозможно избавиться из-за кое-чьего сволочного характера. Я тяжело вздохнул. Со стороны Брагинского послышалось злорадное хихиканье. - Альфред, прекращай издеваться над очками. Выйди и протри их специальной салфеткой. Ты же не дите малое, - я выразительно посмотрел на Россию, и поднес ко рту чашку давно остывшего чая, - чтобы так долго возиться. - И я, чувствуя собственное превосходство - прекрасное тщеславное чувство - отхлебнул напиток. Язык обожгло холодом, рот, казалось, промерз насквозь, а зубы противно заныли. Я с трудом сдержался от стона. Задергался в кресле, стараясь не привлекать внимания. Скосил глаза на кружку - вернее, на ее содержимое, - и понял, что Брагинского я сегодня точно убью. Мой чай замерз. В прямом смысле. Сейчас в моей любимой желтой кружке, что я всегда носил с собой на собрания, была большая глыба коричневого льда с застывшими в нем чаинками! Кончик моего языка очень удачно приклеился к этой льдине, и оторвать его было невозможно. Ну, хоть внутри глыбы не оказался, и то радует. Но Россию я все равно придушу! Я гневно уставился на Ивана, вполне четко осознавая, что он сделал это специально. И какого же было мое отчаяние, когда я столкнулся с круглыми от ужаса, широко распахнутыми глазами Ивана, явно не догнавшего, что произошло. Брагинский открыто пялился на меня, открывая и закрывая рот, как рыба. И не замечая на себе заинтересованного взгляда Японии. Я повел плечом и прошипел что-то (сам не разобрал, что сказал). Иван, как выяснилось, знал марсианский, и потому, черпнув что-то важное из моего кряхтения-сопения-пыхтения, поднялся на ноги и вышел прочь из зала вслед за Альфредом. Но никто не удивился - как только Америка исчез, все принялись галдеть и обсуждать его поведение. Я говорил, что ненавижу этих сплетников? Я, распрямив плечи и придав лицу невозмутимый вид, встал из-за стола и нарочито медленно пошел к выходу, всем своим видом показывая, что ничего не произошло. Но, увы, желтая кружка, которую я уже три минуты не отрывал от своего рта, привлекала внимание не хуже красного клоунского носа. Когда я был уже на выходе, позади меня раздался громкий парный хохот Франции и Испании, а еще комментарий: «И это он меня насосом зовет». Ну, Брагинский! Даже тут ты мою репутацию умудрился подмочить! И, главное, как красиво - ничего не говоря, ничего не делая! Скотина русская! Иван ждал меня прямо за дверьми, сделав самое виноватое и простодушное лицо, которое он только мог выдавить из себя. Господи, вот это актерское мастерство, дайте ему Оскара! И пинка под зад - чтобы не расслаблялся. -Англия… - Тихо-тихо говорит, как невинная девушка. Но я воспитывал Альфреда, со мной это не прокатит. - Мнэ-мэ-мэ-нэм! - Вообще-то, это должно было обозначать: «Россия, разморозь мне язык, чтобы я мог высказать все, что думаю о тебе». Но Иван, судя по широко раскрытым глазам, перевел по-другому - видимо, нецензурно. Хотя какая, в сущности, разница? Смысл-то один и тот же. - Прости меня, я честно не хотел. Оно само вот так. - Иван в своей простодушной манере развел руками в стороны, но мне было не до этого - язык начинал болеть. - Я только подумал об этом, мол, как было бы забавно… Разморозь это как-нибудь, а? Я подавился слюнями. В прямом смысле. Язык был высунут, и чтобы не запачкаться и не дать им стекать мне на подбородок мне приходилось громко шмыгать ртом, затягивая воздух. Но от такого заявления слюна попала не в то горло, и я закашлялся. Что значит - разморозь как-нибудь? А сам?! Он наколдовал, он пусть и убирает последствия своей магии!!! Видимо, эти мысли так четко отобразились на моем лице, что Россия понял даже без мычания. - А я… Не умею размораживать… - С самым несчастным видом произнес этот страдалец. Я закатил глаза и тихонько захныкал. Ну вот за что, за что?! Я думал, что мне не повезло с Америкой - разбалованный мальчишка, наглый и самовлюбленный, совершенно не слушающийся взрослых. Но нет! Есть еще один уникум на нашей планете - Россия, существо, которое вроде бы слушается и выполняет указания, но все равно умудряется напортачить что-нибудь, пусть даже не специально! И, что самое примечательное - оба наказания Земли свалились на голову именно мне. И обоих я не могу оставить - одного из-за вековой привязанности, а другого… другого… Ну, во-первых, это будет глобальная катастрофа - маг-недоучка без присмотра, а во-вторых, чисто из человеческой жалости. Иван не такой плохой. Как кажется, и если с ним провести немного больше времени…. Стоп. Что за мысли такие? Ты, Артур, всего две минуты назад хотел убить (ну, или серьезно покалечить) этого чертового пережитка коммунизма, а сейчас уже жалеешь? Альфред все-таки прав - есть у России какое-то психологическое оружие, выводящее противника из боевого настроя. Вот почему по нему еще никто не жахнул ракетами и атомными бомбами - оружие это уже на всю катушку работает, а мы и не знаем. Надо почаще прислушиваться к Джонсу… Внезапно из-за угла раздались шаги - тяжелые и легкие, уверенные в себе и семенящие. Спустя пару секунд показался тот, о ком я думал последних пару минут - Альфред Франклин Джонс собственной персоной, в чистых очках и с сияющими новыми идеями глазами. Видимо, Иван так перепугался из-за меня, что забыл подпитывать собственную магию, и она постепенно сошла на нет. А вот второй человек был для меня неожиданностью. Не думал, что она заглянет сегодня. Учитывая, какие у них теперь отношения с Россией, они стараются пересекаться как можно реже. - О, Арти? А что это ты тут делаешь с Брагинским, м? Я-то Украину встретил, когда из туалета выходил - представляешь, в зале запотевали, а тут, в коридоре - ни фига! Вот подстава, правда? - Здравствуй, Оля. - Голос Брагинского натянут и дрожит, подобно гитарной струне - вот-вот оборвется. Я, забывая про свое глупое положение, перевожу взгляд то на брата, то на сестру - они оба держатся настороженно и холодно, сторонясь друг друга. Но при этом в глазах Брагинского я вижу отчетливое беспокойство - он заметил, как исхудала и побледнела Украина. А вот в глазах Ольги стена - непроницаемая, серая, каменная. А ведь когда-то эти глаза лучились любовью и нежностью к своим младшеньким. Неужели и я когда-то так смотрел на Америку? -Здравствуй, Иван. - Ольга говорит тихо и безразлично, почти твердо. Почти. А потом она отводит глаза. Берет Альфреда под руку и тянет его в сторону зала заседаний. Америка, строя из себя дурачка, удивленно хлопает глазами, но, проходя мимо застывшего, как каменное изваяние, Брагинского, не удержался и кинул на него злорадный взгляд. И тогда черты Альфреда преобразились - стерлось простодушие и наивность, голубые глаза стали напоминать стекло, все лицо заострилось и буквально пропиталось ядом. Мне даже не верилось, что этот человек когда-то был Альфредом, моим любимым Фредди - веселым солнечным мальчишкой. - Поаккуратней с Брагинским, Арти. Он у нас слегка… Отмороженный. - Альфред закатывает рукав рубашки и демонстрирует гематому, что осталась от предыдущего обморожения. Потом он снова идет вперед, рядом с Ольгой, словно останавливался просто поздороваться. По пути он показывает ей свое «боевое ранение» - и девушка встревожено ахает, качает головой и бросает уничтожающий взгляд на Ивана. Они скрылись в зале, рука об руку, а я так и остался с Россией в пустом коридоре. И что самое удивительное - мне вовсе не хотелось идти за Альфредом. Иван стоял, с некой задумчивостью разглядывая противоположную стену. Но я-то знал, как ему сейчас больно и неприятно - кому как не мне знать, что чувствуешь после предательства родного человека. Я аккуратно дернул кружку в бок, и вдруг лед отпустил меня из своей хватки - оказывается. Он уже немного подтаял. Я засунул пересохший язык на полагающееся ему место, и незаметно заглянул в лицо Брагинскому. Его лиловые глаз потемнели, тонкие губы сжались в ниточку, лоб нахмурился. Я был уверен, что он крепко сжал зубы - наверное, хотел окрикнуть Ольгу. Мне-то всегда хотелось позвать Альфреда, особенно в те моменты, когда он оказывался непростительно близко - вроде и снова вы вместе, живете большой и дружной семьей, вот только он в любой момент уйдет. И имеет на это полное право. Я стоял около молчавшего Ивана, стоял в пустом коридоре, и понимал, что сейчас никуда не уйду. Потому что если уйду, буду таким же, как Альфред. Я не хочу причинять зазря людям боль - а Брагинский и так натерпелся по самое «не хочу». Если бы я был Франциском, или Китаем - тем, кто умеет говорить красивые звучные слова, - я бы непременно сказал что-нибудь успокаивающее и поддерживающее, я бы знал, как помочь Ивану. Если бы я был хорошим другом и воспитателем, я бы никогда не взрастил жестокость в Альфреде - я бы заметил этот поганый сорняк и срубил бы его под корень. Если бы я мог признаться себе, что Брагинский давно стал частью моей повседневной жизни - чаепития. Уроки, расшифровка книг и магических свитков и еще множество несущественных мелочей, из которых состоит день человека, - я бы просто положил руку России на плечо и угостил бы его виски в ближайшем баре, а потом бы выслушал его нетрезвую проповедь - и ему бы наверняка полегчало. Но я не умею ничего этого. Я живу в изоляции, и мне не нужны друзья, собутыльники и психологи. Прости, Брагинский, но за поддержкой - это не ко мне. Я не буду твоей жилеткой, хоть ты захлебнись в слезах. И чувство совести, ворочающееся где-то в глубине души, я безжалостно затопчу. - Ай! - Внезапно Иван коротко вскрикнул и схватился рукой за сердце. Его дыхание сбилось, на бледной коже проступил холодный пот, тело начало мелко трясти. Я от неожиданности выронил кружку - разбилась, жаль, - и подлетел к русскому. -Что? Что такое? - Может, его магия опять буянит? Тогда дело плохо. - В груди… Ноет… И колет… - Ивану тяжело стоять - он опирается на стену и медленно сползает на пол. Я позволяю ему облокотиться на себя и буквально тащу до ближайшего кабинете - там сваливаю тяжелое тело России на кресло и внимательно осматриваю его. Ой, мать, что делать-то? Ему действительно плохо. Из груди рвутся стоны, но он до судороги сжал челюсти, не пропуская их. На лбу испарина проступает, и его трясет, словно в лихорадке. С тех пор, как магия прорвалась наружу, температура тела Ивана упала на три-четыре градуса, а теперь, кажется, снова понижается - плохой знак. Я рывком расстегиваю шинель русского, задираю его рубаху и внимательно осматриваю собственную печать. Она похожа на круг в нарисованными по внутреннему периметру символами, а снаружи окруженный острым пикообразным рисунком, словно маленькие дети рисовали очертания гор. И один из шпилей пробил рисунок своей печати, и теперь черной отравленной стрелой полз по белой коже Брагинского - к его сердцу. Когда он доберется, он проникнет под кожу, найдет живой, горячий орган и отравит его не хуже предательства Украины. Вот какова плата за силу стихийника. Я дотрагиваюсь пальцами до контура печати. Она то становится горячей, то холодной - своеобразная сигнализация. Шепчу слова усиление заклинания, потом провожу ладонью по прорвавшемуся пику, как бы стирая его. Грудь Ивана судорожно поднимается и опускается под моей рукой, и я чувствую пронзительный взгляд его глаз на себе - он не может решить, как отнестись к моему самоуправству. Наконец, я окончательно стер шпиль, а на месте прорыва печати появились пара дополнительных закорючек - усиление, дабы снова не пошла трещина. Дыхание Ивана тихонько выравнивается, кожа перестает пылать ледяным жаром, стиснутые зубы расцепляются. Он дрожащими пальцами пытается натянуть рубашку, но это делаю я - приступ еще не до конца отпустил русского, и ему пока тяжело шевелиться. Потом помогаю ему поплотнее закутаться в шинель - так ему будет теплее, и он быстрее согреется. - Тебе нельзя волноваться, - говорю мягко и вкрадчиво, параллельно застегивая пуговицы его плаща, - твоя магия реагирует на твои эмоциональные всплески, и пытается пробить мою печать. Если будешь нервничать, окончательно закоченеешь. Я пытаюсь шутить, но Иван относится к моим словам серьезно. Я помогаю ему встать. - Ступай домой. Если что, я тебя прикрою. Как доберешься, отпишись. Выпей какое-нибудь успокоительное, полежи, почитай.... Только не нервничай. - Я чувствую себя то ли заботливой женушкой, то ли частным врачом, привычно воркующим с постоянным пациентом. В довершение своего образа, запахнув шинель Ивана, я похлопываю его по груди - в том месте, где моя печать. И его сердце. Которое, кажется, не бьется. Я даже не успеваю среагировать - у меня только-только похолодела спина и встали волосы дыбом, - как Иван хватает меня и сгребает в объятия. Я не могу еще раз послушать сердце русского - мои кости трещат так, словно их ломают. Все сразу. Иван обнимается горячо, по-медвежьи, как в последний раз. Я чувствую, как устало поднимается его измученная грудь, и могу даже ощутить некоторые особо крупные шрамы - но мне не хочется этого делать. От Ивана вкусно пахнет брусникой. Не особо уважаю этот запах, но Брагинскому он подходит - терпкий, яркий, кисловатый и сочный. Совсем как Россия. Иван, наконец, отпускает меня, машет на прощание рукой и, тепло улыбнувшись, уходит, оставляя в полном одиночестве. Хм, а у него приятная улыбка, когда она искренняя. В груди вон что-то теплеет и бухает, как Биг-Бен. Наверное, я все-таки простудился от постоянного общения с северянином, и у меня поднимается температура. Тогда тем более стоит поторопиться. Куда, просите вы? А разве настоящий сыщик когда-нибудь отказывается от своих планов? Сегодня я наконец-то узнаю маленькую тайну Ивана Брагинского.