Отмороженный.

Все-таки удача еще может улыбнуться мне - слабо, но улыбнуться. Совещание прошло без косяков - страны поспрашивали, куда делся Россия, проглотили наживку, заранее придуманную мной (мол, Ивана срочно вызвал собственный Босс - у них опять форс-мажор, это же Россия, вы знаете) и переключились на свои проблемы - все, как один. Я же со спокойной совестью отчитался о состоянии собственной экономики, планах на месяц и был таков - больше от меня никогда ничего не требуется. Вот тут-то мне и повезло, причем по-крупному: выйдя из зала, я немного поплутал по зданию, и, пройдя полностью пустой коридор, наткнулся на Францию и Нидерланды, мирно беседующих около окна. Их фигуры - высокие и плотные, два каменных гиганта на фоне серого неба - окутывало таинственное марево какого-то то ли дыма, то пепла, и у меня побежали мурашки по затылку - откуда-то пришло осознание, что разговор будет не из легких. - Англия? - Голос у Франции удивленный, но я слышу в нем некое ликование, словно Бонфуа ожидал увидеть меня здесь. В груди ядовитой волной разлилась злость: ненавижу когда мои действия пытаются предугадать! - Что ты здесь делаешь? - Голос у Холла де Варда, воплощения Нидерландов, холодный и непозволительно высокий для человека, обладающего такой внешностью. Но при этом Холл не пищит - просто кажется, что он постоянно находится в пустой комнате, и его голос отражается от стен. Признаться, он мне неприятен. Францию я ненавижу по вполне объективным причинам - слащавый, мерзкий, жеманный, бесчестный, трусливый тип, постоянно пытающийся меня обскакать в чем угодно. И это еще не полный перечь недостатков Бонфуа, не подумайте. А вот Холл… Да, в прошлом мы были соперниками - он был таким же купцом, морским торговцем, как я, и мы боролись за одни и те же земли и сферы влияния, но все это в прошлом. Сейчас Холл мой деловой партнер; но меня все равно пробирает дрожь, когда я наталкиваюсь на пронзительный, оценивающий взгляд де Варда. У него необычные глаза - зеленые, с множеством серых вкрапинок. Взор всегда холоден, и даже искры любопытства угасают, стоит им, глупым, зажечься в этих глазах. Когда Холл смотрит на тебя, возникает непреодолимое желание отвести взгляд - но нет того животного страха, когда сталкиваешься с глазами Брагинского. Этим они и отличаются. А еще Нидерланды жаден, помешан на своих родственниках и ужасно сварлив. Франция говорит, что у нас много общего, но после таких слов обычно получает в нос, и вообще я его серьезно не воспринимаю. - Я пришел поговорить. - Говорю ровно и безразлично, словно вспомнил о разговоре минутой назад, а не искал их по всему зданию. - У меня есть к вам пара вопросов. - Они связанны с Россией? - И вы, возможно, удивитесь, но они относятся... Что? - Я поперхнулся воздухом, и моя маска отчужденности позорно треснула. - Откуда ты знаешь? - Артур, - Франциск улыбается, но в этот раз его улыбка наполнена светлой грустью. С чего бы это? - ты хочешь поговорить со мной и Холлом - а наш союз уместен только с двумя странами: Россией и Испанией. Однако, судя по тому, что ты сегодня мило переглядывался именно с Иваном, а не с Антонио, не составляет особого труда сделать необходимые выводы. - Да, мои вопросы связанны с Брагинским. - Один: ноль в их пользу. Но я от своего не отступлюсь, и без ответов не уйду. - Скажи, что между вами уже было? - Нарочито небрежно спрашивает Холл, доставая из-за пазухи тонкую длинную сигарету. Он поджигает ее зажигалкой, и неторопливо, с наслаждением выпускает клуб дыма. - Поцелуи, признания, секс? - Секс? - Господи, а щеки у меня покраснели, как у школьника. Как-то я никогда не рассматривал вариант более…близких отношений с Брагинским, нежели партнерство. - Нидерланды, ты с головой дружишь? Он же гомоф… - Если бы ты действительно считал его гомофобом, ты бы сюда не пришел. - Безапелляционно отрезает Холл, одаривая меня снисходительным и терпеливым взглядом. А я понимаю, что он прав. - Ничего не было. Ничего. - Это правда, не считая моих ночных фантазий. Но о них этим двоим знать не обязательно. - Вот как. Почему же? - Интонация Франциска пугает меня заранее - слишком понимающе звучит его голос. - Неужели ты не видел… Его? - Кого - его? - А голос предательски дрожит: меня просто распирает от возмущения, от осознания факта, что то прекрасное, смертоносное существо показывалось на глаза не только мне, но еще и моему заклятому врагу, и сомнительному типу. -Ты себя выдал - не умеешь врать. Ты видел его, и, судя по глазам, не раз. - Нидерланды внезапно улыбается - горько, как табачный дым, ядовито, как никотин, и бесконечно грустно, как человек, осознавший, что у него рак легких. - И неужели ты его не захотел, Артур? Ему сложно противостоять. - А вы? - Вопрос вырывается сам собой, я даже не успеваю сомкнуть челюсть. - Неужели вы не смогли ему противиться? Повисло молчание. Нидерланды и Франция переглянулись. - Не могли, - наконец понуро сознался Бонфуа, - Я не смог. И Холл - тоже. На этом мы и погорели. Я непонимающе уставился на них. Ладно Франция, среди стран давно ходил слух, что знаменитая война двенадцатого года случилась не только из-за политических, но и личных причин, но вот Нидерланды… Странные они, очень странные. Как можно открыто признаться, что когда-то давно их влек Россия? Ладно Испания. Ладно Италия или Япония. Но Россия! Это же уму не постижимо! - Ты не понимаешь. - Холл выпускает еще один клуб дыма и медленно, очень медленно начинает говорить. - Я никогда не думал, что полюблю его. Я не хотел его любить. Но ему невозможно противостоять. Он - это страшный контраст; и он всегда действует по одной и той же схеме. - Сначала ты увидишь того, страшного, манящего Россию, - Подхватил Франциск, - ты будешь им грезить, думать только о нем и дышать ради тех мимолетных встреч с ним. Я даже порой злил Ивана, чтобы только посмотреть на эти глаза - темные, пленительные, властные и прекрасные. Просто прекрасные. - Но потом… Если от этого первого призрака, от этого наваждения можно избавиться, отделаться, воздерживаться от него, то со вторым ты не справишься. Никогда. Его нереально победить или игнорировать. Он везде и повсюду. И он станет твоим кошмаром. Ты влюбишься в него, ты будешь рыдать и стонать, когда его не будет рядом, и ты будешь вести себя, как влюбленный дурак - чтобы он ни попросил, ты сделаешь все, все, что только в своих силах. - Иван начнет улыбаться. Улыбаться тепло и искренне, и только тебе. Он начнет шутить, рассказывать тебе о своих фантазиях, начнет неожиданно обнимать и громко смеяться - и тогда беги. Он делает это неосознанно, это делает его натура, но эти сети стальные - их невозможно порвать. Он станет твоим наркотиком, и ты не сможешь без дозы. Тебе будет плохо, очень худо. - И тогда случается самое страшное. Брагинскому становится скучно. - Нидерланды поморщился. Словно его укусила какая-то мошка. Я в шоке уставился на него - не может же быть… - Он неохотно соглашается на отношения с существом своего пола, но когда ему становится скучно, он превращается в настоящего монстра. Он выпивает тебя. Без остатка. Он сосет твои соки, и ты не в состоянии противиться этому паразиту. Он заставляет тебя ревновать, и в конечном итоге причиняет страшную боль - не только тебе, но и себе. Малейшее колебание, недовольство со стороны Ивана или твоей - и все. - Отношения рушатся. Но кто сказал, что тебе удастся освободиться? - Франция поднимает на меня глаза, и в них я вижу зарево горящей Москвы и самого Бонфуа - разбитого, сломленного и корчащегося от боли. Душевной боли. - Погоди, ты что, до сих пор его… - Вопрос адресован сразу обоим, и у меня не получается договорить фразу - ответ я вижу в печальных глазах, в понурых плечах и поджатых губах. Мама. Не хочу, не хочу такого. Не хочу. Чтобы потом, через века, вот так корчиться от боли, глядя, как Иван оприходывает новую жертву? Чтобы потом ночами метаться по комнате и гадать, что там с Брагинским? Чтобы снова мучить не только себя, но и русского? Нет уж, увольте. Я слишком стар для этого, и слишком черств - мое сердце подобного не выдержит. Так что нет, не хочу и не буду. Внезапно Франциск начинает мычать какую-то мелодию. Сначала это набор отдельных, непонятных звуков, и я недоуменно смотрю на Францию - что это взбрело ему в голову. Но потом, к собственному ужасу, я узнаю эту проклятую, эту зловещую мелодию - и перед глазами снова кружится полчище снежинок, и Иван, облаченный в парадный белый мундир, снова кружит по танцевальному залу, а мелодия вальса все льется, и льется, и льется… Волосы на загривке встают дыбом, руки потеют, все тело мелко дрожит. Нет, пожалуйста, только не это… - Поздно. - Голос Холла звучит, как приговор - дамоклов меч навис надо мной. И вот-вот обрушиться на мою голову. Я внезапно понимаю, что уже около минуты пячусь назад. Вскидываю голову, смотрю на лица этих двоих, несчастных стран, и меня пугает жалость, застывшая на них. Глупые, мне не нужно ваше сострадание, ведь я не один из вас. Не один. Так же?... Ноги подкашиваются. Во рту пересохло. Я стремительно оборачиваюсь и позорно бегу прочь, прочь из здания, подальше от этих несчастных и подальше от Брагинского. Куда угодно, только не в свой дом. Куда угодно, потому что в родном замке уже давно поселился дух русского - теперь комнаты пахнут его одеколоном, кухонная утварь хранит тепло его рук, стены помнят звук его голоса. Он теперь повсюду, он везде; я чувствую его на своей одежде, в своих волосах, в своем голосе, и, что самое страшное, в своем сердце. Не хочу. Я ненавижу русского. Я - ненавижу. А сердце любит. У меня остался только мой рассудок, и то, я чувствую, как поганые щупальца России прогрызают и его, протачивая себе путь. Он хочет меня контролировать. Он в моих снах, в моей еде и питье, и моем доме и во мне - а я не хочу этого. Помоги, Америка.

***

- Наливай еще, ты, скотина вонючая! Алкоголь лился рекой, и я заливал этот поток в себя, не особо разбирая, что пью. Спиртное грело нутро, туманило разум, язык давно отяжелел и теперь путался, но холодок, холодок, оставленный Брагинским в моем сердце, не хотел таять. Наверное, мало виски. Нужно еще, нужно что-то ядренее. - А может, хватит? - Альфред, в отличие от меня, ограничился парой стопочек текилы, но все равно успевал усердно мне подливать: еще бы. В противном случае я бы просто его треснул. - Я те дам: хватит!.. Дай сюда, ты, молокосос! - Бутылка виски - о, глядите-ка, угадал, - перекочевала ко мне, и я щедро плеснул себя в стакан, а затем отхлебнул. Черт, не помогает. - Вот скажи, Альфред… Я плохой? - Я думал, что спросишь, уважаю ли я тебя. Ну, когда не пьяный, терпеть можно. - Я удовлетворенно крякнул и треснул Америку по спине, да так, что он покачнулся на своем высоком стуле и оперся на собственную барную стойку. Дабы не упасть. Эх, хорошо, что Америка заказал собственный мини-бар - можно теперь не ходить по разным кабакам и не искать приключений на собственный зад. - В-вот, видишь!.. Тебе повезло, что я у тебя есть. А-а-а если бы тебя растил Франция? Что тогда? - Нет, нельзя вспоминать Францию, Нидерланды и Россию. Сразу мрачные мысли возвращаются. А мне так весело! - А ничего тогда. Сдох бы ты, Ал, с-д-о-х! Я тебе говорю, поверь мне, я старше. Или стал бы как… как… Как Россия. - Кстати, Арти… - Америка пытается вывернуться из моих объятий и сосредоточенно пыхтит куда-то в сторону. - Ко мне сейчас Брагинский зайдет…Бумаги забрать, он сегодня с совещания раньше ушел, не успел… - О-о-о, Россия пожалует! Ну что, давно хочу с ним поговорить. - Черт, что я несу?! Я не хочу даже думать о нем, не то, что говорить! Но меня уже понесло, и я, отхлебнув еще виски, начал исповедоваться Альфреду: - Вот ты знаешь, кто такой Россия? Да ничего ты не знаешь, ты же два горшка от вершка! Тьфу ты, наоборот… В смысле, мелкий ты еще, вот. А я тебе расскажу. Ты думаешь, что Россия, он того, хороший? А вот хрен. Он та еще сволочь. Лживый предатель, только и знает, что людей путать и пугать. Ты думаешь, ему плохо было, когда эти… как их… р-р-репрессии были, во? Да вот фиг! Он радовался и хохотал, а потом еще и Прибалтов бедных в крови захлебнуться заставил. Думаешь, откуда знаю? А его никто не любит, и следят за ним все, кому не лень. Серьезно-серьезно. Он-то себе в голову вбил, что его ненавидят, потому что боятся, а я тебе скажу, почему его терпеть не могут - потому что дрянь он редкостная. За экономикой следить не в состоянии, постоянно водку хлещет, убогое, серое существо - еще и злится постоянно, агрессор, мать его. А знаешь, почему злится? Потому что когда мелкий был, совсем еще сопляк, не смог никого из своих защитить. У него мамку на глазах пришибли, сестер забрали, а он на триста лет в подстилку превратился - кто он после этого? Наивный, думает, что любовь на свете есть - и что если его когда-нибудь что-то полюбит, то это навечно. Он привязывается к людям, которых любит, и им легко манипулировать. И еще раз спрошу: кто он? Да никто, ландыш на блюде, варвар. - Англия… - Америка внезапно посерел, и принялся как-то пришибленно пялиться мне за спину, но я уже не мог остановиться - ненависть к Брагинскому была до того сильна, что я готов был выплеснуть все, что только накопилось за долгое время во мне. И плевать кому - хоть Америке. - Варвар, Ал, дикий варвар. Ты думаешь, что с ним все возились, когда он только Империей становился? А потому, что его Император отвалил нехило так деньжат Голландии, чтобы тот только терпел Россию рядом с собой. А Франция? Тому вообще до фени, кого натягивать. Россия-то, дурак такой, думал, что у него там любовь-морковь, а нихера! - его кинул Франц при первой возможности. А этот, баба склочная, психовать начал, истерики закатывал, со мной торговать решил, будто это как-то могло на винососа повлиять. Ну что, допсиховался - сожгли его Москву, и поделом. Нечего вылазить было из своих степей. Воин он великий, тоже мне. Его размажут, как говно по стенке, и никто, никто даже не вспомнит о нем - кому он такой нужен? Вон, Украина уже ушла от него. Потом Беларусь уйдет, а Казахстан с Сербией - еще раньше. И что тогда, что тогда он делать-то будет? Он же ничего не умеет - живет на природных ресурсах, а как иссякнут, что тогда? А полетит и его экономика, и его политика в тартарары. Люди у него ленивые, ничего сами ну могут, только копировать и слизывать умеют. Эх, загниет Рашка, и поделом ей! - Я допил остатки виски и чуть покачнулся на стуле: сидеть было уже тяжеловато. И чего там Америка рыбу изображает - рот то открывает, то закрывает, и все руками машет? Что, не верит? Так я ему докажу. - Как только России худо станет, я оборву с ним любую связь. Газ кончится, нефть кончится - до свидания. Мне он, лично, для другого не нужен. - А ты можешь не ждать, Англия. Чего тянуть-то? У «варвара» запасы не резиновые, без очередного нахлебника кончатся не так быстро. - Меня прошиб холодный пот; дыхание сбилось, и все нутро заныло. Я чуял опасность, смертельную опасность, мое нутро бунтовало и хотело бежать прочь. Но все же я медленно обернулся. Россия стоял в дверях, сжимая в руках какие-то документы. И один его взгляд выморозил весь воздух в моих легких. Таким злым я его еще никогда не видел. Вот странно - когда люди злятся, они обычно краснеют, а Иван наоборот, побледнел от ледяной ярости, охватившей его. Его мелко трясло, зубы сжались до треска, руки вцепились в собственную шинель, а глаза… Мне казалось, что меня насквозь проткнули два ледяных, острых кинжала, и теперь медленно разворачивают мою плоть, желая взглянуть на цвет внутренних органов. И только на самом их дне плескалась чуть заметная горечь и дикая обида, подправленная ядовитым предательством. - Не медли с решением, Англия. Всего хорошего. - Россия сплюнул прямо на ковер, под ножки моего стула, и стремительно вылетел из помещения. Я слышал, как хлопнула входная дверь, и дом сотрясся от силы его удара. Только сейчас я заметил, что помещение насквозь промерзло - температура воздуха градусов пять, не больше, а около двери расползлась ледяная корка. Весь стол в инее. И волосы Альфреда - тоже. Я медленно сполз на пол, понимая, что натворил. А ведь лгал. Нагло, грязно лгал. А он поверил. Это я варвар, а не он. Это я затронул тему, которая считалась у нас запретной - он ведь боролся тогда, мелким. Подстилка. Я бы убил за такое. Тело начало сотрясаться от беззвучных рыданий, и я уткнулся носом в собственные колени - хотелось спрятаться ото всех, или нет. Хотелось догнать Ивана и объяснить. Объяснить, что я на самом деле так не считаю, это алкоголь во мне говорит, что он хороший, и что… И что я лгу, снова лгу, боясь его потерять окончательно. Ведь он не простит. Сделает вид, что все в порядке, но будет изгрызать себя изнутри, раз за разом повторяя мои слова. Я его знаю, он такое может. Вань, прости меня. Пожалуйста.