Отмороженный.

Холодная, ядовитая ярость прожигала грудь. Меня мучило…отвращение, да, скорее всего именно оно. Отвращение к Англии, отвращение к Альфреду и Людвигу, отвращение к Кику, о котором я вспомнил непонятно к чему - мне были противны их лица, голоса, манера держаться. Меня бесил даже запах их дорогих одеколонов, цвет их костюмов и галстуков, подобранных в тон. Я не мог объяснить, когда именно во мне вскипела волна ненависти, и, смыв своим напором остальные чувства, заставила до судороги сжимать челюсти и кулаки, дабы не наброситься на первого попавшегося. Я никогда раньше не испытывал такого - по крайней мере, в мирное время. Да, во времена войны - и двенадцатого года, и сороковых, - я просто мечтал вырвать Франциску или Людвигу кишки, скрутить петлю, и повесить этих предателей на собственных внутренних органах под потолком, смотреть, как медленно угасает жизнь в их наполненных ужасом и безнадегой глазах, слышать предсмертные хрипы и видеть судороги вновь возвращаемой в человеческое тело жизни, которая через пару минут снова покинет его - страна не умирает, а вот ее тело очень даже легко. Но тогда мое поведение можно было объяснить: реки крови, текущие по моей земле, топили здравый смысл и уносили адекватное мышление в своем бурном потоке, оставляя только звериные инстинкты и волю к победе. А сейчас… А что сейчас? Да, обидно. Да, противно, больно, и жутко, прямо до слез обидно. Конечно, ничего нового для меня Артур не сказал - но тот факт, что эти слова произнес именно он, Англия, был неприятнее всего. Если бы мне это выкрикнул в лицо Америка - не так бы злился, честное слово. А тут - Англия, Артур Керкленд, страна, которой я начал доверять, который в последнее время перестал казаться сволочью и гнидой, каким на самом деле являлся. У нас с Артуром… Не заладилось с самого начала. Первое знакомство сразу показало его как корыстного, жестокого, жадного и вредного человека, слишком лживого, чтобы быть хорошим товарищем. Внутреннее чутье моментально воспротивилось, я даже сейчас помню, как скривилось лицо Франциска, представляющего нас друг другу, когда он произносил имя Артура. Тогда я еще долго хохотал над его сморщенным носом, искривленными губами и выкатившимися глазами. Странно, к чему вспомнил?... Хотя, я все же солгал - помимо отвращения есть некоторая доля любопытства. Неужели все то, что Артур сказал про Франциска и Холла, правда? Один возился со мной из-за денег, а другой со скуки. Нет, кончено, если взглянуть на их поведение сейчас, то это действительно похоже на правду, но… Горько. Как-то горько стало на душе. Внутри все комком сжалось, а волосы на затылке дыбом встали, когда я это услышал. Все-таки неприятно. Я-то думал, что мы… ну, по крайней мере близкие друзья, я думал, что с Франциском у нас как раз все пошло в гору - отношения вновь стали налаживаться, недавно в ресторан ходили, обсуждали Северный Поток, правда, еще с Германией и Холлом, но зато и с ним хоть куда-то выбрались… Черт, да что я как баба! Мужиком с утра был, яйца вроде не отвалились. Господи, ну подумаешь, говном с головы до ног облили, что теперь-то? В первый раз, что ли? К тому же, Керкленд был пьян, завтра с утра протрезвеет, и… «И что дальше? Он придет, может быть - не факт, только может быть, - извинится, а потом опять нажрётся и все по новой? Вот только кто будет обсуждать тебя с ним следующий раз? Америка, Япония, Швеция, Германия, Нидерланды? Или уже Украина? Что, ты так и будешь терпеть?» - От холодного, пронизывающего голоса в голове я даже вздрогнул и сбился с шага. Только сейчас заметил, что на всех парах летел в известную мне сторону - домой, на родную, такую холодную, и тем не менее уютную землю. Мы, страны, легко за пару шагов преодолеваем по тысяче (а некоторое - по полторы) километров, и потому я не особо удивился, обнаружив себя любимого в подмосковной лесопосадке. Только сейчас заметил, что на улице, оказывается, холодно - бумаги, которые я сжимал руках, уже покрылись инеем и стали твердыми и ломкими, а под ногами хрустел лед замерзших луж. Надо было двигаться в сторону огней, к дому, к моей родной Москве, неприступной, любимой крепости… «Сожженной когда-то ради некого Франциска Бонфуа» - Ядовито напомнил внутренний голос, и я вновь ощутил раздражение - но только не на вещателя, а на Франциска. А ведь когда-то этот ублюдок безнаказанно втерся мне в доверие, перевернул мое представление о мире с ног на голову, практически сам отгрохал мою новую столицу, сделал из меня убежище для своих эмигрантов (и сейчас продолжает делать*), настроил против меня половину мира, а потом, объявив мне войну, заставил сжечь собственную историческую столицу! Еще и удивляется, почему «Эван такой нервный, mon cher, ему нужно отдохнуть!». Да, нужно было отдохнуть от тебя пораньше. Века эдак на два-три пораньше. Я продолжал продираться через бурелом, проклиная Франциска и с неким удивлением замечая, что зима в этом году пришла чересчур рано: сломанные стволы тонких деревьев припорошил слой грязного снега, а ветки уже, казалось, промерзли насквозь - одного несильного прикосновения хватало, чтобы сломать их. Это раздражало. Не хватало только очередного морозного года - тогда снова случится неурожай, и хлеб придется закупать у немца… В груди что-то кольнуло, а потом начало противно сосать и тянуть. «Забавно, да? - принялся распинаться мой внутренний советчик, - Вроде бы победил ты, а процветает все равно Людвиг. Подумать только - он, родитель социал-национализма, убивший тогда людей больше, чем можно себе представить, теперь все равно является главой Евросоюза и одной из самых востребованных стран. Прошло только семьдесят лет, а ему уже все простили. Как думаешь, тебе бы прекратили напоминать о таком проступке через пару-тройку веков?». Да никогда, зло подумал я, отталкивая очередную промерзшую корягу. Наверняка бы напоминали до скончания времен, или нет - просто ставили бы огромные таблички-памятки на каждом углу, и постоянно бы приукрашивали события - через пару десятков лет я бы и некрофилом, и педофилом, и каннибалом стал. А после, с подачи Джонса, и вовсе бы очередной войной пошли - искоренять Мировое Зло, мать его. «Джо-о-онс, - мурлыкнул голос, - ответь мне: разве он что-то такое сделал, чтобы занять лидирующую позицию на мировой арене? Он шикарный воин? Он хороший - и, что самое главное, справедливый - демократ? Разве он - пуп земли, каким себя возомнил? Он молодой, беспечный, взросший там, где все полито и вспахано - а мы сами разрабатывали свою землю, сами переносили все невзгоды, сами выхаживали наш чахлый росток, превращая его в настоящее дерево! Разве он знает что-то о тяжестях и невзгодах? Мальчишка!». А правда, с какой стати Джонс диктует всем свои правила, и все должны плясать под его дудку? Мой народ не раз задавался этим вопросом, вот только я не особо прислушивался к его мнению - думал, знаменитое русское недовольство жизнью опять проснулось и пустило свои корни в головы моих детей. Ан нет, действительно - почему? Я боролся с Америкой во времена Союза, но проиграл - и с тех пор решил не лезть к нему напрямую. Вот только последние пару лет никак не получается - постоянно сталкиваемся с ним лицом к лицу, однако высказать все не можем. Никак. Измельчали духом, что ли. Все, решено. В следующей встрече он узнает все, что я о нем думаю. И пусть начнется вторая Холодная война - плевать. Я ведь Россия - у меня всегда холодно, особенно в связи с последними событиями. Ничего, не околею. Черт, да что же это такое?! Вроде бы и не ел, и не пил - а сердце колет, как у больного. Надо к врачу сходить, что ли. «Куда? В Германию или в Японию? Ведь твои дети бегут от тебя в полной уверенности, что здесь, на Родине, им ничего не добиться. И они правы, Россия. Коррупция, воровство, безнаказанность - до чего ты докатился? Уже даже твои школьники знают, что основным нашим доходом является продажа наших ресурсов за границу, туда, в прогнившую Европу. К таким, как Артур, Франциск и Холл. К предателям, Ваня». Черт, ты не мог бы помолчать, а? Мне и без тебя не комильфо! В груди каким-то холодным огнем пылает ненависть, дышать тяжело, легкие, кажется, слиплись; к тому же, холодно. Очень холодно. Даже когда Генерал морозит, не так отвратительно, как сейчас. Словно все тело изнутри закоченело - того и гляди, слюни замерзнут, не сглотнуть будет. «Нет, я не буду молчать. Я, Россия, не буду. Они оскорбляют нас, ни во что не ставят нас - и еще что-то требуют! Особого, лояльного отношения, скидок, невыгодных мне сделок… Разве я такое заслужил? Может, это именно они мешают мне развиваться и благополучно существовать?! Европейцы! Гниль земли, во главе с малолетним придурком, обнаглевшим островом, недо-нацистом и жеманным трусом, не способным держать ружье в руках! А еще их поддерживает существо, не имеющее собственных мыслей и постоянно кому-то поддакивающее, и плагиатор, фальшиво представляющийся союзником и лживо улыбающийся, но при этом готовый всадить нож в спину в любую секунду». И все они сидят на моей шее, как давно повзрослевший ребенок, живущий за счет родителей. Все они балластом тянут меня на дно, со святой уверенностью, что я им еще что-то должен. Сколько себя помню, козни строили против меня, и не только они - и Швеция, и Польша с Литвой, и даже Турция… А еще и сестры родные, тоже хороши. Про старшую даже говорить не хочу, а младшая… Надоело. Как же надоело все это притворство, ложь и обман. Постоянный, нескончаемый обман. Когда же мы в последний раз говорили друг другу правду? С неба посыпался снег. Мягкий и пушистый, он неторопливо планировал прямо на промерзшую землю, чтобы скрыться, потеряться среди замерзшей грязи, чтобы утратить свою белизну и навеки стать частью месива под ногами. А как он красив, когда кружится на фоне черного, чистого неба! Вот если бы он там и оставался, если бы какой-нибудь порыв шального ветра подхватывал его, и нес дальше, дальше, не давая касаться земли… Я замер. Почему-то зрелище снежинки, обычной падающей снежинки показалось мне настолько прекрасным, что я забыл, как дышать. В груди что-то лопнуло, разорвалась какая-то резиновая оболочка, и по жилам, по венам вместе с кровью хлынула ледяная жидкость, смешиваясь с горячей «алой жизнью» и остужая ее, замедляя ее темп. Кулаки разжались сами собой, спазмы отпустили челюсть, а ярость, уничтожающая ярость превратилась в тупую злобу, постепенно перерождаясь в холодную, расчетливую жажду мести. И она гложила изнутри, как голодный зверь царапала стенки свое темницы, скрежетала зубами, и сверкала во мгле безумными глазами. Когда она столкнется с добычей, она распахнет свою бездонную пасть с миллионами острых клыков, и вопьется ими в самое уязвимое место своей жертвы - в сердце. И она будет раздирать, пожирать его, кроваво мстя за все обиды, и мелочно припоминая все недомолвки, косые взгляды и обсуждения за глаза… Я выдохнул. Сердце, в последний раз отозвавшееся глухой болью, выровняло свой ритм. Вот только мне показалось, что теперь оно бьется как-то медленнее, размереннее, словно кровь, которую оно гоняет, стала гуще, или словно с него сняли какую-то дополнительную обязанность, с какой оно было не в состоянии справится. Хотя, кого я обманываю. Мое сердце уже давно не в состоянии выполнять свои обязанности, ведь оно просто… просто… Бесполезно. Я снова возобновил движение. Снег посыпал глухой белоснежной стеной, и теперь земля уже не казалось такой противной и грязной. Так-то лучше. Спустя пару дней она совсем скроется под белой пеленой, прикрывая свое убожество и уродство, отправившись на заслуженный покой, и не покажется до самой весны… А может, и чуть подольше. До дома оставалось совсем немного. Там меня ждет тот, кто еще верен мне - скорее по физическим, нежели моральным аспектам. Он - мой единственный союзник, и последний, кому я еще что-то обязан. И тот, кто еще послужит мне, и кому еще помогу я. А остальные… Уйдут на покой вместе со своей грязью.

***

Гилберт, развалившись на диване, лениво досматривал очередную серию какого-то дешевого, плоского сериальчика, и всячески боролся с атакующим его сном. Нет, вообще-то, Калининград хотел посмотреть футбольный матч команды своей вынужденной Родины, но после того, как «сборной» закатали третий по счету мяч, Гилберт, резко поверивший в приметы, решил переключить канал - вдруг это его несчастливый глаз сглаживает игру ребятам. Однако, зная манеру игры сборной Брагинского - стиль кривоногих пней - надеяться было особо не на что. Входная дверь двухэтажного старинного особняка, где проживал Россия и Калининград с ним за компанию, оглушительно хлопнула. Гилберт подскочил на месте - он таки успел задремать. Шаги раздались сначала в прихожей, потом - на лестнице. Уже по походке Гилберт догадался, что с Иваном что-то не так - обычно русский вышагивал, словно медведь: неторопливо и косолапя, а сейчас его шаги были легки, бесшумны и быстры, словно он скользил по полу, а не шел. Гилберт удивленно приосанился и подсобрался - скорее всего, Россия искал именно его (а кого же еще? Больше некого), а значит, вечер обещал быть интересным. Иван влетел в комнату, и Гилберт даже поперхнулся воздухом - с Брагинским определенно было что-то не так. Его и без того бледная кожа побелела до чистоты высокогорных снегов, и теперь сквозь нее была видна каждая синяя вена на теле русского; волосы отчего-то стояли дыбом, словно Брагинского шандарахнуло током, руки, облаченные в перчатки, мелко потрясывались, а губы стали какими-то серо-черными, совсем обескровленными. Глаза Ивана полыхали безумием и решительностью, но их огонь был каким-то отстраненным, горящим на самом дне глаз Ивана; его от Гилберта отделяла толстая, непробиваемая стена безразличия, холодная, как корка льда. -Гилберт. - Голос Брагинского был столь высоким и пронзительным, что Гилберт подпрыгнул от неожиданности. Что-то случилось с Россией, что-то непонятное и необъяснимое, но кардинально изменившее Ивана. - Ответь мне - кто ты? - Хэй, Брагинский, совсем что ли мозг пропил? Это же я, Великий и Неповторимый Пру… - Заткнись. - Брагинский неторопливо подошел в Пруссии, и у того побежали мурашки по телу - ему вдруг показалось, что Россия пристально изучает его изнутри, и видит его насквозь. В комнате заметно похолодало. - Я повторю свой вопрос еще раз. Кто ты? - Я… - Гилберт невольно попятился, пытаясь скрыться от промораживающего взгляда Брагинского. Иван наступал, не меняясь в лице. Но вскоре Гилберт уперся в спинку дивна, а Брагинский подошел вплотную, уже нависая над несчастным Пруссией. - Я… Г-гилберт Б-ба… - И снова неверно. - От выражения лица России у Гилберта поползли мурашки по всему телу. Ему захотелось спрятаться, скрыться, укатить в Германию - только исчезнуть, только исчезнуть отсюда. - Третья попытка. - К… Калининград. - Негромко выдохнул Гилберт, не выдерживая и зажмуривая глаза. Ему почему-то показалось, что сейчас Иван проглотит, сожрет его, не оставив даже малейшего воспоминания, но Брагинский, вопреки ожиданиям, кивнул и отстранился. Сразу стало легче дышать. - Вот именно. Калининград. Моя территория. Ты - это я. Запомни это. - Что… Что с тобой? Приходишь неизвестно в каком состоянии, задаешь странные вопросы, ведешь себя как-то… Не так. Что случилось? - Гилберт потер горло, начавшее внезапно першить, и поежился - температура даже не думала расти. Иван внезапно вздрогнул, а потом обернулся - медленно, через плечо. Его глаза полыхали безумием, дикой жаждой крови, но через миг толстая линза безразличия снова задвинула огонь вглубь души России, и Иван снова приобрел адекватный вид. - О, Гилберт… - Тихий, слегка нервным шепотом начал русский. У Байльшмидта волосы на затылке дыбом встали, когда он услышал интонацию Ивана. Теперь было действительно страшно. - Многое случилось. И теперь многое изменится. Снег… Знаешь, я никогда не любил ни зиму, ни холод. А сейчас снег такой чистый, такой белый… Он не будет таять, Гил. Никогда. Мы проживем в снегу - ты и я, и наши дети - мои дети, - а вот они - нет. Они утонут, захлебнутся в нем, Гилберт - и больше не будет видно грязи и лжи, никогда, никогда… Иван подошел к окну. Снегопад. Снежинки танцуют, как маленькие белые пчелы, им весело, хорошо, легко… Скоро и им будет также. Вдали ото всех. От грязи и лжи. - Я закрываю границы. - Внезапно очень твердо и решительно говорит Брагинский. Ничего безумного на его лице больше нет - только холодная ненависть и расчет, тупой логический расчет. - Мы прекращаем поставку газа и прочих ресурсов Западной Европе. Беларуси - тоже, но чуть позже. Всех эмигрантов и иностранцев в срочном порядке депортируем на родину. Закрыть все отели, курорты, и прочие рекреационные точки. Нужно опустить Железный Занавес, пока они не испортили все окончательно собой. Иван оборачивает, и Гилберт вновь чувствует тоталитарный режим, нависший над своей головушкой. Впрочем, он, дисциплинированный немец, уже соскучился по жестокости и военной диктатуре, соскучился по крови и безумной канонаде смерти. Поэтому взгляд русского выдерживает достойно и с честью. - Калининград. - Иван говорит громко и ясно, и все живое замерло, вся земля, все русские насторожились, готовые внимать словам своей Родины. Гилберт, почувствовав важность момента, приосанился. - Ты готов отдать долг чести Отчизне? Ты будешь идти со мной до конца - победного конца? Мы построим этот мир заново - мир без лжи, идеальный мир. Ты согласен сражаться со мной рука об руку?! - Так точно! - Калининград отдал честь, приложив руку к виску. Иван недовольно на него покосился - к пустой голове, и честь… - но промолчал. Он сухо кивнул, и вылетел из гостиной - в его личном кабинете уже вовсю звонил телефон. Это президент - он ощутил толчок, волю Родины, и теперь уже сам, как и Брагинский, желает мстить - непонятно кому и чему, но желает. По телевизору уже крутят патриотические ролики. Дикторы всех новостей прервали вещание, и, вопреки планам, начали рассказывать про силу собственной страны - и люди, слушая их и цепляясь за ту ниточку, которая связывала их (каждого!) с Россией и по которой им перекачивалось безумие Ивана, поднимали головы. Они вставали, выходили на улицы, громили и крушили все подряд, выкрикивали провокационные лозунги, и их никто не пытался остановить - полицейские шли вместе с демонстрантами, чиновники - со школьниками, женщины с мужчинами и детьми, стариками, домашними животными - вся страна, вся могучая страна вставала. И в каждом уголке, в каждом закоулке огромной страны России вспахивали волны - и через час над Кремлем вздымался алый флаг, флаг цвета крови и войны, флаг цвета мести. И Гилберт, уже перевернувший родной Кенигсберг, уже поднявший революцию, стоял рядом с Россией - гордым, распрямившимся Россией, что с холодным презрением смотрел на Запад - туда, где горели огни Европы. * - Во времена становления Российской Империи множество французов, немцев и прочих иностранцев эмигрировали в расцветающую страну, и потому сейчас довольно распространены некоторые немецкие, французские фамилии, уже ставшие полностью нашими и не воспринимающиеся русскими, как иностранные. А про современность - вспоминаем толстяка Обеликса, заглянувшего на огонек и так и оставшегося у нас:3