Отмороженный.

Как ни странно, но до Брагинского мы все-таки добрались. Я не знаю, как Людвиг договорился со своими пилотами и российскими пограничниками, которые с каменными, почти белыми лицами стеной стояли на границе, но спустя почти час наш самолет опустился на закрытую посадочную полосу в Шереметьево. Кругом царило безмолвие и какая-то мертвая пустота. Снег густыми хлопьями сыпался с неба, попадая за шиворот и тая на лице, но, казалось, что его замечаем только мы — даже овчарки пограничников, неподвижно сидящее рядом со своими хозяевами, не думали отряхнуться, когда вся их шерсть покрылась белым налетом. Работники аэропорта, медленно поворачиваюсь всем корпусом (мурашки по коже, мама дорогая), провожали нас холодным цепким взглядом в течение всего нашего пути по зданию аэропорта. Такси остановиться отказалось — машина пролетела мимо нас, как раненая птица. И хотя у нас был предлог для нахождения на территории Брагинского — Людвигу жутко приспичило навестить брата, — у меня создавалось впечатление, будто каждый житель Москвы знает, для чего мы здесь. По пути к Кремлю (не знаю, зачем нам туда, но Людвиг двинулся к русской Цитадели, и с ним никто не рискнул спорить — даже подозрительно молчавший всю дорогу Альфред) нам встретилось множество людей, бредущих от Красной площади. На белом фоне неубранного столичного снега они казались черными кляксами с огромным белом пятном посередине — лицом. И вот что удивительно — глаза москвичей светились огнем. Внутренним огнем. Словно какая-то подсветка, честное слово. И теперь представьте, насколько это жутко — идти по городу, помнящему нашествия Речи Посполитой, Швеции и Франции, идти по городу, все еще горящему во множестве пожаров, что с ним приключались — но сейчас это был безмолвный, холодный белоснежный пожар; идти по городу, где столкнулись два самых ярых противника — монархия и коммунизм; идти по городу-черте, городу-границе, и чувствовать на себе взгляды людей-цветков, поворачивающих хищные головы вслед добыче. Неплохо, правда? До Кремля мы добрались едва ли не седыми. Италия жался к Германии, виносос — к Канаде. Кстати, на фоне снега Меттью таки возможно разглядеть, вот так. Ему стоит постоянно таскать с собой белое полотно — глядишь, и пропадать перестанет. Китай вышагивал рядом с Японией — то ли пытался защитить, то ли сам прятался, непонятно. Я шел рядом с Америкой. Справа. И вдруг почему-то в голове всплыл один из самых наших великих Союзов. Я, Россия и Америка — антигитлеровская коалиция, мы втроем: ее стержень и ее опора. Помнится, мы всегда шли согласно не афишируемому строю: я посередине, слева от меня — решительный и полный энергии Альфред, готовый к битвам, а справа — Иван, уставший и замученный, но все равно тянущий на себе весь Восточный фронт. Почти в одиночку. Черт, а когда у нас в последний раз был такой мощный и непоколебимый союз? Когда нас сближала одна цель, одна идея и одна мечта? Евросоюз — это жалкая пародия, даже Германия вынужден это признать. Вот только жалкая пародия на что? Когда мы с Россией — причем «мы» включает весь мир поголовно (ну, или хотя бы ведущие страны Европы)  — были в последний раз «заодно»? И были ли вообще? Ну, по крайней мере, Брагинскому всегда удавалось сплотить нас - и, по иронии судьбы, чаще всего именно против себя любимого. В этот раз он тоже не остановился, и, кажется, грядет война против России — причем объединенная война, такая же, как Крымская. И, смею напомнить, кое-кто тогда сильно огреб… Собственно, в сам Кремль мы не попали — посреди Красной площади стоял здоровенный белый лимузин с распахнутыми дверьми. Оу, видимо, нас ждут. Людвиг нахмурился, но, ни минуты не колеблясь, решительно проследовал к машине. Мы, остальные, посеменили за ним, как цыплята за Мамой-гусыней. Господи, и почему даже тогда, когда всему миру угрожает опасность, когда трясутся коленки от осознания, что мы находимся в логове врага, даже тогда я не могу сосредоточиться на определенной проблеме! Раньше за мной такого не наблюдалось. Черт, даже тут Брагинский умудрился вставить свои пять копеек! И хотя со стороны может показаться, что я уж очень часто стал перекладывать все свои проблемы на Ивана, что теперь я виню только его во всех своих неприятностях, но что поделать, если 99 процентов всех бедствий происходят именно из-за него? … В машину мы все-таки сели. Удивительно, но особой разницы между улицей и салоном автомобиля не чувствовалось — и там и там было очень даже прохладно. К тому же, эффект усиливая светлая кожа кресел и небольшого дивана, на котором мы и разместились. Дверь мягко захлопнулась (причем я не видел, чтобы Италия, сидящий ближе всех к выходу, хоть шевельнулся), и машина спустя мгновение тронулась, увлекая нас неизвестно куда, и неизвестно с кем.  — Итак. — Резкий, слегка скрипучий голос заставил меня подпрыгнуть на месте. — О чем ты хотел поговорить, дорогой братец? Я судорожно вскинул голову. Как и ожидалось, Гилберт. Вот только ощущение, что я вернулся в тридцать девятый год, было слишком…омерзительным. Первое, что бросалось в глаза — это выражение лица Гилберта. Такого самодовольства, напыщенности и презрения ко всему живому я не видел в нем со времен расцвета третьего Рейха. Кожа у прусса была белая, а глаза сияли ярче рубинов — они тоже светились изнутри, и мне казалось, что два алых прожектора прожигают во мне дыру. Но больше всего меня поразила форма Гилберта. Белоснежный китель с черно-золотыми погонами, подогнанный ровно по плечам Гилберта, с двумя рядами темных пуговиц и перехваченный темным кожаным поясом с золотой бляхой; светлые обтягивающие штаны, отглаженные и чистые, заправленные одним концом в темные, кожаные сапоги; белоснежные атласные перчатки, и такая же белая фуражка с черным ободком на светлой голове немца. Не удивительно, что я не сразу заметил его. Слишком уж… Он сливался с фоном.  — Г-гилберт… — Людвиг сглотнул. О, не одному мне фасон напомнил форму одной крайне известной организации, создателем которой, между прочим, являлся сам Людвиг (но, как я подразумеваю, не без участия старшего брата). — Мы… мы прибыли сюда, чтобы узнать причину неожиданного поведения Брагинского. Так как он не выходит на связь, мы вынуждены лично встретиться с ним или с его представителем — с тобой. — И хоть Германия сумел вернуться к деловому тону, я слышал, как подрагивает его голос. Ого. Германия — брутальный, жесткий Германия, — и нервничает? Видимо, Людвиг не ожидал такой «подставы» от брата. Ведь оно и понятно — хотя Гилберт официально считается частью Брагинского, он на каждом углу орет, как ненавидит русского. Но только стоило тому начать набирать мощь, как позиция Пруссии резко поменялась. Отвратно.  — А что, в утреннем сообщении было что-то непонятное? — Я поежился: то ли от холода, то ли от надменного тона Гилберта. — Или у вас остались какие-то неразрешенные вопросы?  — То есть ты считаешь, что просто взять и оборвать все связи — это нормально? — Китай презрительно фыркнул. По коже у него табуном бегали мурашки. — Я прекрасно знаю Россию, и он бы никогда так не поступил! Признавайся: твоя подначка?! — Китай приподнялся на ногах, и Франции с Италией (не ожидал) пришлось вцепиться в его рукава, утягивая обратно на место. Калининград даже не пошевелился.  — Не желаете чего-нибудь выпить? — Он протянул руку, взял бокал с шампанским, стоящий неподалеку от него на столике (я его не заметил, когда забрался в машину), и с видом глубокого ценителя отхлебнул алкоголь. Никто из нас, гостей, не последовал его примеру, хотя пустые тары и почти полная бутылка стояли на том же столике. Гилберт вскинул бровь. - Что, не хотите? Очень жаль. Потому что больше вас здесь ничем не угостят. Натура Байльшмидта давала о себе знать: он не удержался, и его губы растянулись в издевательской усмешке. Он с легким самодовольством откинулся на спинку сиденья, заложил руки за голову, и своим привычным, ядовитым тоном протянул: - Ой, не завидую я вам…Надо же так, ксе-ксе, влипнуть! — Он наконец-то стянул свои перчатки. Почему-то именно эта деталь его имиджа раздражала меня больше всего. Наверное потому, что белая ткань перчаток стремилась скрыть по локоть измазанные в крови руки Гилберта. О, так они, оказывается, с шерстяной подкладкой. Понятно, почему Калининград до сих пор не замерз. — Не советую вам лезть к Брагинскому. Давненько я его таким злым не видел…  — Он сам виноват! — Взорвался молчавший и копивший в себе злость Альфред. Лицо Америки раскраснелось, и он выплевывал слова с пулеметной скоростью. — Истерики закатывает, контракты разрывает, и вообще ведет себя, как Силенд! Мы обязаны увидеть его и вправить ему на место мозги — как будто он не понимает, что ставит своими поступками под угрозу жизни людей?! Я не буду молчать, ведь я…  — Скажешь ему это лично. В глаза. — Хищно ухмыльнулся Гилберт. В его лице было что-то настолько нехорошее, что я невольно сжал край подола куртки Альфреда. — Приехали. Машина остановилась. Дверь распахнулась. Италия на миг замялся, но потом неуверенно начать выползать из салона. То место, куда нас привезли, я не смог хорошо разглядеть. Я видел уходящие ввысь колонны — большие, толстые и белые, — видел нависшую над нами громаду фасада старинного здания (угадайте какого цвета), и видел скользкие мраморные ступеньки, ведущие в логово врага. Я хотел определить, где мы находимся, но Гилберт внезапно оказался сзади, и, мягко подталкивая в спину, направил меня к двери.  — Нечего тут глазеть. — От его едкого голоса, смешавшегося с терпким запахом шампанского, у меня заныло под ложечкой. Роли сменились, декорации — тоже, но вот некое дежавю я все-таки испытывал. Мы снова шли за немцем, уверенно вышагивающим по темным коридорам особняка, освещенным только слабыми газовыми светильниками, и наши шаги глушил толстый красный ковер. Волосы на затылке снова вставали дыбом, и снова я чувствовал на себе тучу заинтересованных взглядов; вот только на этот раз зрители действительно были немы. Портреты. Они висели на стенах, написанные еще в позапрошлых веках, и личности, изображенные на них, давно уже покинули этот мир; , но вот глаза, глаза людей с картин были живы, они неотрывно следили за каждым нашим шагом, и холст, пропитанный магией Ивана, как будто бы оживал. Мне казалось, что картины вот-вот начнут шептаться, и шелест их голосов пойдет дальше по коридору, донося до хозяина особняка новость о незваных гостях. Наконец-то мы подошли к темной дубовой двери, казавшейся настолько тяжелой, что в одиночку Гилберт даже не сдвинул бы ее с места. Голоса за спиной стали совсем уже ясными — мне казалось, что еще немного, и я начну разбирать слова портретов. Не выдержав, я обернулся, и картины тотчас умолкли, как по мановению волшебной палочки. В этот момент Гилберт как раз толкнул дверь, и она, мягко скрипнув, отворилась, пропуская нас дальше. Мы оказались в огромном зале. И я даже на миг не поверил, что он — зал — находится в том самом особняке, куда мы вошли. Во-первых, он был круглым, что уже не свойственно архитектурным постройкам восемнадцатого века, а во-вторых, на его стенах висели самые настоящие гобелены. Вот только никаких красочных рисунков охоты или дикой природы на них не было; они были однотонными, светлыми и холодными, вровень ковру, лежащему посреди зала. В противоположном от нас углу стоял белый красивый стул-трон, а по периметру — невысокие темные столики, штук семь, не меньше. Знаю, стул-трон — странное определение, но конструкцию, возвещающуюся своей грозной массивностью, нельзя было отнести ни к первому, ни ко второму — что-то среднее между строгим чугунным стулом и величественным троном раджи из слоновьих бивней. Освещалось все это мрачное, готическое великолепие люстрой, источавшей холодный и серый свет, который ничуть не улучшал видимость, теряясь и затухая на каменном, сером, плохо отшлифованном полу. О, видимо, замок пребывал в запустении. Шикарно. Уж лучше обратно вернуться в коридор к портретам, чем торчать здесь. Кстати, виновник торжества обнаружился довольно скоро. Иван стоял около того самого трона (так вот почему мне показалось, что от конструкции исходит слабый свет), и когда он обернулся, мне показалось, что мы не виделись с Россией не день, а как минимум лет пятьдесят. Магия истощила его. Я знал, что он слишком переусердствует, подчиняя всех своих детей собственной воли, но чтоб настолько… Знаменитые щеки Брагинского пропали, и на их место пришли скулы — высокие, точеные, такие острые, что, казалось, можно порезаться. До этого алые губы стали бледными, почти сливались с молочной кожей, и я видел любую вену русского, просвечивающую под этим тонким и хрупким пергаментом. Под глазами залегли тени, но они не придавали русскому усталого вида — они только выделяли холодные, почти бесцветные глаза, такие же прозрачные, как лед. Вот только в них нельзя было увидеть замыслов Ивана, что было б возможно, будь это действительно замерзшая вода. А очень жаль. Волосы Брагинского побелели, становясь чуть ли не светлее волос Гилберта, и, как мне показалось, немного отрасли. Но определить было сложно: Иван зачесал их назад, становясь чем-то неуловимо похожим на Людвига. Впрочем, пара неугомонных прядок все-таки торчала в разные стороны. Брагинский медленно обернулся к нам. Одет он был так же, как Гилберт, с единственной разницей — Пруссия довольствовался кителем, а Брагинский светил неким подобием плаща, полностью не застегнутого и украшенного золотыми пуговицами по всей его длине. Он только немногим не доставал Брагинскому до колена. Под плащом была белая рубашка. А привычный шарф на шее словно постирали с отбеливателем. Взгляд Ивана оценивающе пробежался по нам, чуть остановился на мне, а потом направился на Гилберта. Пока русский разглядывал нас, мне показалось, что его глаза стали немного темнее, и в них проснулся намек на былой насыщенный, густой цвет, но когда Брагинский заговорил, его радужки мгновенно обесцветились:  — И зачем ты привел их ко мне? — Голос у России был высокий, холодный, пробирающий до костей. В нем читалась смертельная скука. — Я же приказал отправить их восвояси.  — Они захотели увидеться с тобой, а я не могу отказывать своему младшему братишке. — Гилберт усмехнулся, и, словно забыв про нас, неторопливо подошел к русскому. Россия сморщился, и на миг мне показалось, что его хрупкое, фарфоровое лицо вот-вот покроется трещинами. Я поймал себя на том, что затаил дыхание.  — Это необдуманный поступок. Не подставляй меня впредь таким образом. — Он чуть помолчал. - Но, раз вы здесь… — Иван медленно проплыл к своему «трону», вальяжно опустился на него, откинув полы плаща, и закинул ногу на ногу, дотрагиваясь щиколоткой до колена. И все это — без какого-либо фарса. По Брагинскому было видно — ему скучно, он испытывает смесь презрения и некой радости от того, что разговор можно будет не откладывать в долгий ящик. Пока он совершал свои манипуляции, я еле напоминал себе о том, что стоит дышать. — Итак, что вы хотели? Я с надеждой посмотрел на Германию — и столкнулся с точно таким же взглядом в свою сторону. Только сейчас я вдруг задумался, а на каком основании мы заявились к России? Разве не он дал четко понять свою позицию, разве не он открыто заявил всему миру, что не хочет больше с нами сотрудничать? В глазах Брагинского мы сейчас выглядели как трехлетние дети, не понимающие простых истин. Черт, надо срочно сформулировать мысль, чтобы не опростоволоситься еще больше!  — Раша, ты переходишь рамки дозволенного. - О, нет. Альфред. Только не ты. Только не таким тоном. Только не с Брагинским в его нынешнем состоянии. Молчи, пожалуйста, молчи. — Ладно там у тебя свои разборки с Китаем, Беларусью и Прибалтами. Но это не значит, что ты можешь без предупреждения (!) разрывать контракты со своей Европой и Соединенными Штатами! Ты понимаешь, что сейчас из-за твоей выходки половина наших сляжет с «простудой» из-за пошатнувшейся экономики? Ладно, мы, Большая Семерка, но как же малыш Канада или Куба? Или еще кто-то? Об этом ты подумал?!  — Вообще-то, я тоже вхожу в состав Большой Семерки… — Канада говорил громко и решительно, но его тонкий и слабый голос был не в состоянии перекричать набирающий обороты голос Америки.  — Ты совершенно не думаешь о других! Как же так, Россия? Разве ты забыл, сколько всего для тебя мы сделали? Вспомни хотя бы, как я защищал твой несчастный Восточный Фронт! — На этих словах я отчетливо услышал, как скрипнули зубы Брагинского. — Господи, Россия. Неужели ты еще не понял, насколько глупо разрывать все связи с нами? Мы ведь — и я в частности — помогаем тебе, по-мо-га-ем! Ты ведь почти ничего не можешь: и мы, как настоящие соседи, поправляем тебя и наставляем на путь истинный! Ты должен быть благодарен, так почему же ты еще и недоволен? — Америка покачал головой, и мне вдруг захотелось его ударить. Сильно. Очень сильно. — Я вижу, что ты не в состоянии сейчас принимать здравые решения, поэтому давай так: мои — то есть наши, наши — войска войдут в Москву, разгонят бунтовщиков, вернут порядок в твой маленький внутренний мирок, окей? Я знаю, что бунтуют почти по всем городам, но ничего: пара-тройка дней, и мое правительство быстро справится с твоими катаклизмами! А потом ты сможешь отблагодарить меня, как захочешь. А чтобы подобного не повторилось, мы примем меры. Ну, что думаешь? Мы остолбенели. Россия не двигался. Гилберт обреченно молчал. И один только Америка считал, что на такой бред кто-то может согласиться. - Что. Я. Думаю? — Наконец-то отчеканил Брагинский, поднимаясь на ноги. Мне вдруг показалось, что он как-то разом стал выше ростом. Опасная тень легла на Альфреда. Лицо Брагинского оставалось непроницаемым, вот только глаза лишись цвета окончательно. Я напрягся. Иван не успел сделать даже шаг — он только поднял ногу вверх, и перед тем, как поставить ее на землю, рассыпался. Он просто исчез: на том месте, где только что стоял Иван Брагинский, лежала небольшая кучка снега. Рот Альфреда сам собой распахнулся в изумленном возгласе. Он хотел было повернуться ко мне, спросить, что случилось — но не успел. Иван снова материализовался, только на этот раз в трех миллиметрах от Альфреда. Пальцы его правой руки впились Америке в грудь, в футболку, медленно проникая внутрь в месте солнечного сплетения, а белое лицо наклонилось совсем близко к лицу посеревшего от ужаса и боли Джонса. Я коротко вскрикнул и дернулся, но Людвиг, закусивший губу от напряжения, удержал меня. Мои спутники напряженно уставились на Брагинского и Джонса, и только Италия, всхлипнув, спрятал лицо в ладонях.  — Что я думаю, Альфред? — Мягко прошелестел Иван, едва не касаясь своими бледными губами потрескавшихся губ Америки. Он чуть подал рукой вперед, послышался характерный хруст — Альфред коротко и затравленно захрипел, а пальцы русского скрылись в теле американца на половину первой фаланги. Белая ткань перчаток стала алой. — Что же я думаю, Америка… Он медленно, рывками вгонял руку все глубже и глубже, наслаждаясь стонами Джонса. На лице русского застыло какое-то маниакальное удовольствие, и он чуть не мурчал, когда Штаты на очередном рывке обмяк и буквально повис на руке России, уже самостоятельно насаживаясь на тонкие пальцы. Иван изогнул руку под определенным углом, и Джонс чуть приподнялся над землей, ускоряя процесс. Струйки крови побежали по белоснежному рукаву Брагинского.  — Мой маленький, милый Америка… — Ворковал русский, глядя на агонию моего воспитанника. Меня словно пригвоздили к полу. Нет, это не Иван! Брагинский бы никогда так не сделал, это кто-то другой, похожий на него, но другой! … — Какой же ты еще ребенок… Я сам, сам, малютка моя любознательная, знаю, что мне нужно… Я ведь уже взрослый дядя, знаю много такого, чего маленькому шалунишке стоит опасаться… К примеру, ты знал, что если любопытное дитятко полезет к медведю в логово, то злой хищник переломает ему все кости и заставит потихоньку отхаркивать жалкую душонку, искреннее наслаждаясь этим зрелищем? … Не знал? … ну вот видишь, какой у тебя плохой воспитатель, даже этого тебе не объяснил… Ах да, я же забыл, что у него тоже собственная…позиция. Иван презрительно скользнул по мне взглядом, а потом, тряхнув рукой, вогнал кисть по самый сгиб. Америка распахнул рот в беззвучном крике. Брагинский улыбнулся — меня передернуло — и сбросил Альфреда со своей руки, позволив тому грохнуться на пол. К Америке тотчас подлетел Япония, и принялся колдовать над тихо постанывающим Альфредом. Брагинский брезгливым жестом стянул перчатку и бросил ее к лицу Америки. Затем повернулся к нам. Никто не шевельнулся, даже Гилберт. Я не мог поверить. Нет, нет же! И это человек, что с таким упоением танцевал вальс в моей гостиной?! И это существо, что могло так звонко и оглушительно смеяться?! Нет, я проводил вечера с фантазером и мечтателем, а не с этих жестоким монстром! Это не он, не он! У этого …существа, по-другому не назвать, словно сердца нет, или оно каменное, или… Или… Сердце… сердце-сердце-сердце! Ну конечно, заклинание! Брагинский просто проморозил себе сердце, поэтому он так жесток! Нужно проверить печати и поставить блок, этого его успокоит. Неужели это моя выходка так повлияла на его душевное состояние? Его сильно задели мои слова? С чего бы это? Впрочем, не важно. Вот приведем его в порядок, и тогда… Все показалось таким простым и легким, когда пришло решение, что я чуть не улыбнулся. Но вовремя опомнился: рядом лежал раненый воспитанник, а чуть поодаль стоял опасный, еще не обезвреженный монстр. Надо срочно придумать, как его схватить и связать, ведь просто так он в руки не дастся!  — Надеюсь, — протянул тем временем Иван, — эта красочная демонстрация помогла вам понять. Что я настроен серьезно. Повторю еще раз: уходите. Мне не о чем с вами говорить. Брагинский развернулся к нам спиной. Я видел, как напрягся Людвиг. Шанс! Есть шанс наброситься на него и связать! Если вовремя применить заклинание, то он не сможет рассыпаться, как в случае с Альфредом, и тогда… Два ядовитых рубина впились мне прямо в душу, а губы, изогнутые в хищной ухмылке, чуть заметно зашевелились. Черт, Гилберт. Сейчас он на стороне русского. Я совершенно про него забыл. Почему эта недо-страна доставляет столько проблем?! Все могло бы получиться, если бы не этот альбинос! Я разочарованно наклонился к Америке, помогая ему приподняться. Кику не удержит в одиночку многотонную тушку моего воспитанника, увы и ах. Сидя на корточках, я незаметно зачерпнул в руку горстку снега. Он даже не подумал таять. Ха, забавно.  — Хорошо. — Громко согласился я, поднимаясь. Россия чуть заинтересованно обернулся через плечо. — Мы уйдем сейчас. Повторяю: сейчас. До скорого, Брагинский. Наша процессия медленно потащилась к выходу из зала, а затем — по темному коридору. Все шагали молча. Портреты не перешептывались, но глаза их неотрывно следили за каждым нашим движением. Гилберт хотел было нас проводить, но краем глаза я заметил, как Иван покачал головой: знал, что дорогу мы запомнили. Это была правда, выход найти было легко. Но кто сказал, что я собираюсь его искать? Тихонько подойдя к понурому Германии, предварительно свалив Альфреда на плечи Кику (Америка, кстати, почти отошел от шока, а рана быстро затягивалась), я прошептал:  — Нам нельзя уходить отсюда.  — Почему? — Германия, все еще не смирившийся с предательством брата (как будто от Гилберта можно было ожидать что-то другое), встрепенулся.  — Потому что во второй раз мы сюда не попадем. Нужно спрятаться, захорониться, вызвать подмогу. Кажется, я знаю, что нужно делать. — А еще кажется, что мне придется раскрыть секрет Брагинского. И мой секрет заодно. Не могу я после случившегося употреблять слово «наш». Пока не верну прежнего Россию, не смогу.  — Ты уверен? — Одними губами поинтересовался Германия, подозрительно оглядываясь по сторонам. Я твердо кивнул. Нельзя просчитаться! …- И как нам ускользнуть?  — Доверь это мне. — Не выдержав, усмехнулся: снег в руке и не думал таять. Мы подошли к концу коридора. Здесь, в некотором отдалении от других, висел последний портрет — мужчина с красным лицом, крючковатым носом и крайне отвратительными темными глазками, что в темноте блестели, как два жука. Дальше дорога шла в двух направлениях: направо — вглубь дома, к другим коридорам, покоям, залам и кабинетам; налево — вниз по лестнице, через две арки, к выходу. Италия двинулся было налево, но рука Германии на его плече заставила Варгаса замереть. Портрет чуть заметно всколыхнулся, обращая к нам взор своих свиных глазок. Мы в нерешительности стояли на перепутье. В какой-то момент я понял: пора.  — Бежим! — Заорал, как резаный, попутно кидая в портрет снег из своей ладони. Удалось: попал в глаза. Мужчина на портрете завизжал, закудахдал, и по всему коридору пробежалась тревожная волна. Другие картины пытались посмотреть, что случилось, но у них не получалась вывернуть шею до нужного ракурса. Я все правильно просчитал: слабая точка охраняемого коридора именно здесь, на первом его рубеже. Портреты принялись что-то говорить, но было поздно — сообразительный Людвиг уже уволок растерявшиеся государства направо, и мне только и оставалось, что кинуться за ними. Мы неслись по каким-то коридорам, сворачивали в закоулки, пробегали сквозные и проходные комнаты. Петляли по этажам, спускались то вниз, то поднимались наверх. Наконец-то запыхавшийся Германия затормозил в какой-то небольшой комнатушке к красивым паркетом, и с выжиданием уставился на меня. Я поднял руку, прося дать мне пару минут.  — Господи, нам конец. — Пробормотал Франция, выравнивая дыхание. — Иван нас убьет. Я это гарантирую.  — Если найдет. — Вставил Япония.  — Ты полагаешь, ару, что он не найдет нас в собственном особняке?!  — Но дом старый, и камер в нем нет. Я смотрел. Так что время есть, немного, но есть. — Канада смущенно поправил очки, не до конца уверенный, что его услышали.  — На кой-черт нам вообще понадобилось оставаться в этом месте? Здесь жутко, и главная угроза всей Европы под боком! — Не мог уняться Франция. Германия цыкнул на него.  — У Артура есть план. Не так ли? — Я кивнул — дыхание никак не хотело приходить в норму. — Сейчас он нам его озв…  — Вы что, серьезно полагаете, что я не найду вас? — От голоса Брагинского, раздавшегося прямо над ухом, я поперхнулся воздухом. Судорожно обернулся. Но никого рядом не было. Однако слова Ивана продолжали разлетаться по особняку. — Либо вы совсем глупы, либо настолько меня недооцениваете. Ну что ж, ваша воля — я сыграю с вами в эту игру. Такие забавнее… прятки. Я считаю до пяти, не могу до десяти… Голос Росси пропал так же внезапно, как и появился. Черт. Он слишком рано обо всем узнал, но времени у нас пока хватает. Мы уже рискнули, и больше терять нечего. У этой игры один кон — и только от нас зависит, кто будет победителем. Обернувшись к обомлевшим странам, я наконец-то смог сформулировать свою мысль. Никогда не думал, что скажу нечто настолько бредовое в логове врага. Черт, как стыдно-то. Обычно это обязанность Альфреда, но он сейчас в отключке, так что придется мне исполнять роль своего воспитанника. И все-таки, насколько идиотская эта затея! .. Набрав полную грудь воздуха, я выдохнул:  — Нам нужно разделиться. П*здим Америку по просьбе автора заявки) Моя дорогая, я обо всем помню; 3 А еще у меня, специально для Вас, планы на Италию: 3 Во-первых, автор извиняется за главу ни о чем. А во-вторых, у автора вопрос — ну что, дорогие читатели, подгоняем все к развязке, или еще немного попишем? У меня, лично, два развития сюжета — банальный и не очень. Проблема в том, что второй может стать чуть длинноватым. Ну что, какой выбираем?)