Тетрадка для печали

Блядь, полпачки уже скурил. Алекс проснётся, ругаться будет, что надымил и глаза красные, как у кролика. Что я чувствовал, когда откинул одеяло? Не помню. Помню только, что кто-то подсунул мне платок и стакан с водой. А я сижу на полу возле лежанки, морда мокрая и в ушах звон. Думал, что когда найду Алекса, чувство облегчения будет огромным и неиссякаемым. Нашёл. Только Алекс ли это? Он был совершенно не похож на себя - синюшно-бледный, с посеченным царапинами лицом и впалыми щеками. И седой. Абсолютно молочно-белый! Трясущейся рукой убрал спутанные пряди с его лица. И только когда он открыл глаза, я понял, что ошибки быть не может – это Алекс. Глаза блёклые и выцветшие, но его. Самые любимые. Он лежал и смотрел на меня мутным со сна взглядом. Не понимал, что проснулся или не узнавал. Потом протянул руку и дотронулся до моей щеки, проверяя, сон это или явь. Я накрыл его тёплую шершавую ладошку своей. Потом сгрёб в охапку и прижал к себе, зарываясь мокрым лицом в белые пряди. А он только вздрагивал, всхлипывая сухим плачем, обмякнув в моих руках. Дальше опять не помню. Голос врача резкий и приказной. И упирающегося Алекса пытаются вырвать из моих рук. Тот мычит в протесте и сильнее цепляется за меня, оплетая своим тощим телом. Не желает отлепляться. «Черт с ними», машет на нас рукой врачиха, «Вколите успокоительного, обоим». А я вздыхаю облегчённо «Не отберут!», и Алекс затихает после укола. Перестаёт отбрыкиваться от врачей. Ладно, уж колите и мне, черти, а то сердце сейчас через горло выпрыгнет. Потом были несколько дней в больнице и тяжелый разговор с докторихой, которая наблюдала Алекса. Она так и не смогла узнать, что с ним случилось. Известно только, что из его рабочей группы выжил он один. Вышел случайно на лагерь беженцев израненный и чуть живой. Он не говорил и шарахался от мужчин. Из чего врач сделала вывод, что имело место насилие. Из медперсонала он согласился на осмотр только женщины-врача. Даже не согласился, а не препятствовал ей. Мужчин он не подпускал. И не говорил. Вообще. Доктор после сканирования с облегчением констатировала, что насильственного проникновения не было, и парень не пострадал в физическом плане. Но психологическая травма явного сексуального насилия присутствовала. Поэтому, когда я пришел немного в себя и, отвечая на её вопросы, представился как партнёр Алекса, она настоятельно рекомендовала не совершать по отношению к нему никаких действий сексуального характера (даже обидно стало, за кого она меня принимает) и проконсультироваться со специалистом. Мой мальчик жался, как котёнок, и не выпускал руки. Через два дня мы уехали обратно в рабочий городок. Нужно было возвращаться на прежнюю работу в центр ЧС. В разрушенном городке мне, как одному из начальства, отвели отдельный благоустроенный бокс. Жилая комната, кухонька и небольшой душ с санузлом. Я очень волновался, чтобы Алекс не подумал чего, ведь нам жить вместе, а комната одна. Он был тихий и всё еще молчал. За те несколько дней, что мы добирались до дома – ни одного слова. Только всё время следил взглядом, как будто боялся потеряться.