A Cry in the Dark

Его глаза широко распахнуты, серебристо-серые, в ореоле красных прожилок сосудов. И пустые. В них не осталось ничего от человека, которого она знала. Остался только страх, словно живое существо, поселившееся в его глазах. Мокрая чернильно-черная прядь волос спадает на лицо, и она поднимает руку, чтобы убрать ее. Когда ее пальцы касаются кожи Сириуса, он вздрагивает, отчаянно пытаясь вжаться в стену, словно хочет просочиться сквозь кирпич и раствор, и сбежать. Движимая его паническим страхом, Гермиона начинает шептать бессмысленные слова, успокаивая его, как успокаивала бы любое напуганное существо. — Ш-ш-ш, Сириус, ш-ш-ш. Я здесь. Я не позволю никому причинить тебе боль. Не бойся. Я здесь… Она тихо напевает и нежно гладит Блэка по волосам и лицу, защищая и прогоняя воспоминания, почти полностью поглотившие его. Дрожь постепенно проходит, и Гермиона может увидеть огонек осмысленности в его глазах. Он начинает медленно приходить в себя, выпутываясь из кошмаров, порожденных разумом. Позже она точно сможет сказать, в какой момент Сириус узнал ее. Его глаза распахиваются еще сильнее, и он отшатывается от ее прикосновения, отталкивая ее в сторону, не желая, чтобы она видела его слабость, его позор. «Никогда не позволяй им увидеть, как ты плачешь. Никогда не позволяй узнать, как страдаешь. Никогда не давай им оружия, которое они могут использовать против тебя, — его тело напрягается, когда в памяти всплывают эти слова. — Беги, Сириус! Беги, чтобы сохранить остатки собственного достоинства». Мысль заставляет его действовать: Сириус с силой ее отталкивает и вскакивает на ноги, покачнувшись и едва не упав. Он пытается обогнуть Гермиону, ведь единственная мысль, которая бьется сейчас в голове — это убежать, скрыться из этой комнаты, подальше от нее, но стоит ему сделать шаг, как ноги запутываются в скомканном одеяле. Сириус падает на колени и так и замирает, не поднимая головы, чувствуя, как глаза наполняется слезами от собственного бессилия. Накатывает безысходность. Его жизнь испорчена и нет никакой надежды. Остаток лет он проведет запертый в своем личном чистилище. В ловушке прошлого, где нет надежды на искупление или освобождение. Слезы катятся все быстрее, и он трясет головой, чтобы хоть немного прийти в себя и выдержать насмешку за проявленную слабость, а в том, что она будет, он не сомневается ни секунды. — Сириус? — ее голос тих, полон сомнений и она умолкает, стоит им только столкнуться взглядами. Сириус не видит в ее глазах презрения, какое он должен внушать ей, только сочувствие, искреннее и непоколебимое. Они неподвижно смотрят друг на друга. Ее глаза большие и карие, переполненные невинностью и сочувствием. Его глаза серые и измученные, блестящие от слез. Глядя на него сердце Гермионы разрывается от боли, и она протягивает руку, обнимая его и прижимая к себе, укачивая. Он долго остается неподвижным, пока наконец-то не поднимает руки, обнимая Гермиону, и не зарывается лицом в ее плечо. Его рыдания настолько сильные, что она не сомневается — Сириус оплакивает себя. Гермиона все это время гладит темные волосы и легко целует его в лоб, пока он, наконец-то, не затихает в ее руках.