The shadows of your heart

      Когда меня привели в трюм, по удивленным и слегка обеспокоенным взглядам пленников я понял, что увидеть меня живым уже никто не надеялся. Я и сам не думал, что останусь жив после того, как поднял руку на Пиррхуса, но его желание издеваться надо мной сыграло решающую роль. Как бы абсурдно ни звучало, я был рад этому, ведь Эмили могла остаться одна, а больше никому не было до неё дела.       Пират поспешил выйти из трюма сразу после того, как связал меня. Девочка в мгновение ока оказалась возле меня, и я зарылся носом в её волосы.       —Они говорили, что ты больше не вернешься, — тихо прошептала Эмили, доверчиво заглядывая в мои глаза.       —Разве я мог оставить тебя? — говорю ей на ухо, — У нас покупка щенка в планах, я же обещал.       Улыбаюсь и с удивлением понимаю, что моя улыбка искренняя. С Эмили я не могу по-другому — она радует меня своим присутствием, а я хочу радовать её. В этот момент мне плевать, что я в плену, мне плевать, что обезумевший в своей жестокости пират обещает мне пытки за неподчинение, мне плевать, что все в этом помещении могут оказаться мертвыми.       Эмили напоминала мне о доме, которого мне так не хватало с первых дней моего побега. Даже если я там больше никому не нужен. В моём сердце навсегда останутся те уют и тепло, которые витали в воздухе. Когда я был дома, погода за окном не имела значения, не было важно, что думают люди вокруг, какие проблемы ожидают меня завтра. Был рояль, прекрасные звуки которого наполняли гостиную по вечерам, были приятные ужины, за которыми собиралась вся семья, рассказывая о прошедшем дне, были цветущие деревья в саду, и когда я открывал окна, запах весны пропитывал мою комнату. Была радость, а сейчас её приносила мне Эмили.       Мысль о рабстве неприятно царапнула сознание. Было страшно: за Эмили, за остальных пленников, за себя. Я был наслышан о рабстве. Родители, считая, что я слишком наивен и раним для такой правды жизни, лишь изредка заикались на эту тему, но никогда не обсуждали при мне. А ведь я уже давно вырос. Как-то раз, в один из праздников, когда город кипел жизнью и весельем, среди толпы горожан мне повстречался мужчина. Мы стояли у одной лавки и рассматривали товар: амулеты, украшения из камня, талисманы и сувениры. Он был желтокожим, худым, примерно моего роста. Внешность выдавала в нём чужестранца, и позже, когда мы совершенно случайно разговорились, это подтвердилось. Он был приветливым и интересным, а я не прочь хорошей компании и, не сговариваясь, мы совершили прогулку по празднично украшенным улочкам. Чак, а именно так звали мужчину, путешествовал по миру. Я понимал, что он значительно старше меня, но он просил обращаться к нему именно так – Чак, и никак иначе. Это сделать было легко: путешественник с радостью рассказывал мне о своей насыщенной жизни, о разных странах и людях, об изумительных и бессмысленных традициях других народов. Он не возводил между нами никаких стен; разница в возрасте и тот факт, что мы знали друг друга от силы пятнадцать минут, его вовсе не беспокоили. Меня тоже.       И он рассказывал: охотно делился со мной собственными впечатлениями от некоторых мест, стран и городов, рассказывал забавные и просто интересные случаи во время поездок. Говорил без утайки, делясь всем, что видел или о чем разузнал от местных жителей. Мне нравилась его открытость и откровенность, потому как в моём окружении всегда были замкнутые люди, переживающие о том, как бы ни сказать чего-то лишнего, что могло испортить их репутацию. Поэтому в моих глазах они заслужили звание серых людей. Я проводил с ними время, но душой стремился к иному, сам ещё не понимая, чего точно я хочу. Чак, сам того не подозревая, частично помог мне в этом разобраться, за что я ему благодарен по сегодняшний день.       Плавно чужестранец перешел на разговор о рабстве. Не помню, о какой стране он тогда рассказывал, но от него я узнал, что ему удалось побывать на рабовладельческом рынке. Повезло Чаку, если можно так сказать, совершенно случайно, ведь подобные «торги» происходили не каждый день. Он говорил об этом спокойно — ни восторга, ни омерзения на его лице я не заметил. Зато моё сердце от его рассказов леденил ужас — жуткий, липкий и сковывающий. Я не понимал, как можно с полным безразличием говорить о таких чудовищных вещах, но объяснение пришло в голову немного позже: Чак за всю свою жизнь, которая, к слову, длилась дольше моей, вероятно, видел и слышал не только о рабстве. Наверняка, были вещи и страшнее. Меня это немного успокоило, но сердце всё равно сжимало словно тисками, когда мужчина описывал пленников: дети, взрослые, подростки, азиаты, европейцы, африканцы — их было много, и все они были разными, но одинаково обреченными на нечто ужасное и несправедливое. Рабовладельцы старались предоставлять «ассортимент на любой вкус».       Рабов покупали для разных целей: взрослых, опытных женщин брали для работ по дому и на кухне, а мужчин для тяжелого физического труда, помощи по хозяйству. Молоденьких, а особенно симпатичных девушек и парней ожидала участь, как по мне, страшнее — они становились игрушками для плотских утех их хозяев. С детьми всё тоже было понятно: из них воспитывали покорных, преданных рабов, а уже когда они становились старше, решалась их судьба. Кому-то везло больше, кому-то меньше — становились служанками, кухарками, конюхами и дровосеками. Или любовниками. О последних Чак тоже умудрился разузнать и поделился со мной: их жизнь была невыносима, если те отказывались подчиняться. Бедняг избивали, насиловали, всячески унижали (могли делать это публично), иногда за своё непокорство они платили собственной жизнью.       Чак говорил о богатых людях и их причудах. Что именно они были особенно жестокими, ведь не каждый человек мог позволить себе раба, а тем более убивать его и покупать нового. Богатые могли всё: изводили обиженных судьбой людей, издевались, калечили, принуждали к чему-то ужасному. Мне было странно слышать об этом, ведь я сам был не из бедной семьи, но даже представить не мог, что мои родители могли бы с кем-то жестоко обходиться. Я не видел, чтобы они грубили кому-то, не говоря уже о принуждении и насилии. Но, как оказалось, все мы разные в этом мире, несмотря на то, что люди. И то, что приемлемо в одном обществе, может быть совершенно ненормальным для другого. На это моё замечание Чак хмыкнул.       —Иногда нужно присмотреться немного внимательнее, и можно заметить что-нибудь новое и неизведанное ранее перед самым носом, — таким неясным ответом он подытожил наш разговор о рабстве.       Я тогда только пожал плечами — у Чака, богатого жизненным опытом, явно было что-то своё на уме. Уточнять я не стал — если захочет, он расскажет сам. Мужчина был словоохотливым и открытым, вытягивать слова из него не было необходимости. А потом он ещё долго восхищался культурой востока.       Поздним вечером наши дороги разошлись, и мы, довольные временем, проведенным в компании друг друга, попрощались. Больше я его не видел, но был уверен, что он, как и я, запомнил эту прогулку — уж слишком увлекательной и весёлой она была. Такое общение не было напрягом, с таким человеком не нужно было выдавливать из себя слова и эмоции. Нужно было просто быть собой.       В тот праздничный день, когда город суетился больше обычного, а мы с Чаком медленно прогуливались, никто из нас представить не мог, как может перевернуться жизнь. Просто в один момент ты в спешке собираешь вещи первой необходимости, на скорую руку пишешь прощальную записку и бежишь из дома, а спустя несколько дней просыпаешься в своей каюте от шума на палубе и попадаешь в плен. И жизнь больше не принадлежит тебе целиком и полностью, теперь она зависит от ещё одного человека — пирата, у которого ты находишься в плену.       «Теперь у меня найдется, что рассказать Чаку, если однажды мы встретимся снова,» — подумал я.       Если я выживу, если мне удастся избежать рабства. Тысяча «если» преследует меня по пятам с того времени, как я попал на это чёртово судно. Судьба посмеялась надо мной: я хотел собственными руками создавать свою жизнь, но вместо этого оказался связанным по рукам и ногам. В буквальном смысле этих слов.

***

      Пробуждение было резким и неприятным. Словно цепкие руки вырвали меня из сна и бросили в холодную реальность. Рядом сидела обеспокоенная Эмили, переводя взгляд то на меня, то куда-то в сторону. Нескольких секунд мне было достаточно, чтобы испуганный всхлип женщины вмиг разогнал остатки моей сонливости. Прямо передо мной разбойник приставал к женщине, которая пыталась оттолкнуть его связанными перед собой руками.       Девочка явно не понимала, что происходит на её глазах. Она могла принять поведение пирата за обычную агрессию, но я прошипел ей на ухо, чтобы она отвернулась, и Эмили меня послушала.       Трудно что-то предпринять, когда ты связан и физически слабее своего врага, но мою голову атаковала единственная мысль: «Я должен что-нибудь сделать». И когда пират проходил рядом со мной, тянув за собой сопротивляющуюся женщину, я не придумал ничего лучше, чем толкнуть его связанными ногами. Мужчина оступился и чуть не упал, но всё же смог удержать равновесие. Своего я добился — разбойник потерял интерес к женщине. Теперь его внимание было полностью обращено на меня. Хмурое выражение лица, раздувшиеся ноздри и сжатые в кулаки руки не предвещали ничего хорошего. Прошло мгновение, и вот рука пирата замахивается надо мной; я ожидаю удара, смотря в глаза мужчине, который начинает злиться ещё больше, когда не замечает ни капли страха с моей стороны.       Кулак замирает, почти достигнув цели. Глаза пирата странно сверкнули, его пальцы с огрубевшей кожей схватили меня за лицо и потянули вверх.       —Так вот кто ты. Новая игрушка капитана.       Я дернул лицом в знак протеста: он не имеет права так обращаться со мной, он не имеет права прикасаться ко мне, он не имеет права называть меня игрушкой. Хватка рук не ослабла.       —С тобой разговаривать будет он, — напоследок говорит пират, разворачиваясь и шагая на выход из трюма.       Я наклоняюсь к затихшей Эмили и шепчу:       —Отползи подальше и старайся, чтобы тебя никто не заметил. Сиди молча.       Девочка доверяет мне, поэтому без лишних слов выполняет всё, что я говорю.       Через несколько минут пришел другой пират. Он был высоким и слишком худощавым, с впалыми глазами и коротко состриженными волосами. Он пришел за мной — это было понятно сразу, но его хилый вид вызывал во мне лишь сомнения. Мне казалось, он не сможет справиться со мной.       К моему большому удивлению случилось всё наоборот: разбойник быстро развязал веревку, обвившую мои ноги словно змея, и потянул меня вверх. Я не собирался подниматься, но понимал, что напрашиваюсь на ещё большие неприятности, чем у меня уже есть. Огонь моих бед разгорался с неуемной силой, но я продолжал подкладывать дрова вместо попыток унять разбушевавшееся пламя. Причина этого проста — моя воля и стремление к свободе намного сильнее любых всполохов огня на этом корабле.       Поняв, что я не намерен подниматься, пират сильнее потянул меня за руки и, когда всё же я немного приподнялся, чёткий удар в живот выбил из меня болезненный стон. Больше сопротивляться не хотелось, но я продолжал стоять, согнувшись пополам от боли и пытаясь восстановить дыхание. Молодой мужчина снова потянул меня, а я последовал за ним. Он казался хилым, а на деле оказалось наоборот, и я осознал свою ошибку — в команде Пиррхуса не может быть слабаков.       Через несколько минут меня, толкая и поторапливая не совсем дружелюбными словами, привели в каюту капитана и заставили рухнуть на колени. Пират напоследок окинул меня раздраженным взглядом и удалился.       Я думал, «расправа» за дерзость будет публичной, но снова ошибся. Та самая каюта, та самая компания. Молчание, глухое ожидание. Мысли разрывали мою голову надвое: одна половина думала об Эмили и женщине, которую я пытался спасти, а вторая напоминала о том, что мне самому необходимо спасение.       Пирр шагнул ко мне. Положение, в котором меня оставили, было слишком унизительным. Стоять на коленях перед пиратом, который всё приближался, я не был намерен, поэтому медленно поднялся на ноги. Мужчина поравнялся со мной, не сводя с меня глаз, и двинулся дальше — вокруг. Я замер и вслушивался в дыхание Пиррхуса за спиной, словно оно могло поведать мне о мыслях в голове мужчины. Я не видел пирата, но мне казалось, что тяжелый взгляд скользит от позвоночника к затылку. Хотелось передернуть плечами, чтобы «сбросить» с себя неприятные ощущения, но тело словно парализовало от одного присутствия Пиррхуса в такой опасной близости. В момент, когда я подумал, что Пирр за спиной находится слишком долго, он снова оказался в поле моего зрения — у правого плеча.       —Тебе никто не позволял подниматься, — от его тона тревога больно ударила грудную клетку, выбивая воздух из лёгких.       Собственная реакция меня разозлила. Я не должен дрожать перед этим сумасшедшим человеком. Кем он себя считает? Богом? Правителем судеб. Он не заслуживает таких званий.       —Мне не нужно твоё позволение, — шиплю сквозь зубы.       Удар в челюсть был резким и неожиданным: несколько секунд назад пират двинулся от меня вглубь каюты, но не успел сделать и пары шагов, как в один миг повернулся и точным ударом свалил меня с ног. Едва слышно выдохнуть, пальцами прижаться к ноющему участку кожи, бросить взгляд из-под лба на противника — все эти действия были машинальными.       Больше я на него не смотрел, но мужчина не желает оставить меня в покое. Подходит, садится рядом на корточки, склоняет голову, чтобы заглянуть мне в глаза (что он хочет прочитать в них?), но тщетно — я намеренно отвожу взгляд. Пирр, естественно, играться не думает и просто поворачивает моё лицо так, чтобы наши глаза встретились. Бегло оценивает свои старания и хмыкает:       —Ты смешон в своём желании противостоять мне, — проводит большим пальцем по подбородку прямо к кровоточащей ранке в уголке губ, — Я ударил тебя, не приложив и половины своей силы, а ты уже смотришь на меня глазами загнанного зверя.       Касается раны, и я сдавлено шиплю, а он смотрит с ухмылкой на свою руку и вдруг слизывает мою кровь с пальца. Было в этом действии что-то особенно безумное и хищное. Настолько, что в тот же миг волна мурашек покрыла моё тело, а горло словно сдавила невидимая рука.       Я смотрю в его глаза. Они цвета моря, но я вижу в них огонь — такой же безумный и неукротимый, как их обладатель. Взгляд цепляется за рыжие волосы и веснушки — искорки на смуглой коже. Пирр пылает, он и есть пламя, которое так своевольно, безудержно и жестоко поглощает всё на своем пути, оставляя горсть пепла. Это злит. Злит то, что его судьба кажется такой простой: он решил отнимать жизни у людей — и он делает это. Дерзко, нагло, упрямо.       Его нельзя остановить, как и огонь, над которым человек потерял контроль. Был ли Пиррхус подвластен контролю когда-нибудь? Глядя на все его поступки, складывается впечатление, что для него существуют лишь собственноручно написанные правила. Только я не должен им следовать!       —Следи за своими псами, они позволяют себе слишком много.       Он смеется, запрокинув голову, но глаза продолжают полыхать холодным пламенем. Не знаю, как ему это удается, но что бы Пирр ни сделал — это задевает меня. Каждое его действие, в том числе и смех — это унижение для меня, и я изо всех сил пытаюсь хотя бы казаться менее уязвимым.       —Мои «псы» раздерут тебя в клочья, — с ухмылкой отвечает пират, — если я не сделаю этого раньше.       —А как же ценный товар? — Бросаю сквозь зубы, не совсем понимая, что говорю, — Ты же оставил меня в живых из-за денег.       Смотрит на меня с недоумением, которое сменяет насмешка.       —Неужели ты считаешь, что если за тебя дадут много денег на рынке, у меня не поднимется рука, чтобы уничтожить тебя? Неужели ты думаешь, что я буду терпеть твои выходки? Ты не настолько ценен.       —Выходки?! — взрываюсь я, — Мои выходки — это стремление жить на свободе!       —Твоя жизнь теперь принадлежит мне, — он опускается возле меня, и я чувствую холодное лезвие ножа у своей шеи, — ты целиком и полностью принадлежишь мне, а возможность бороться за жизнь ты упустил ещё на корабле, павшем под ступнями моей команды.       Острие всё сильнее прижимается к моей коже. Прикосновение металла мыслями возвращает меня в тот день, когда к шее Джека точно так же приставили оружие, а через мгновение он истекал кровью. Я всё же чувствую струйку крови, спускающуюся по моему телу, когда пират скользнул ножом к груди, поддел ткань рубахи и разрезал её, а затем прошелся лезвием по груди. Красный ручеек скатывается вниз, дразня, вызывая желание стереть его рукой. А ещё хочется ударить Пиррхуса, но я припоминаю прошлый раз, когда я поднял на него руку и его обещание…       —Этих существ ты называешь командой? Необузданные твари, которые следуют животным инстинктам, — выплевываю я.       Злость накрывает новой волной, когда я понимаю, что тот пират мог закончить начатое, и что каждая женщина на этом чертовом корабле подвержена опасности, а я ничего не могу сделать.       —Они берут и делают всё, что хотят. Здесь наши правила игры, и не тебе их менять, глупый мальчишка.       —Мальчишка? Я не настолько юн, как тебе кажется, и ты не настолько стар, чтобы называть меня так.       Память услужливо прокручивает в голове обещание Пиррхуса сломать меня, и я понимаю, что за последние несколько минут наговорил слишком много, и если капитан сдержит слово — я отвечу за всё. Но желания останавливаться нет, несмотря на слабые протесты моего рассудка.       —Сколько бы лет тебе ни было, ты кажешься юнцом, совершенно не познавшим жизни. Ты глуп и наивен — ты выглядишь и ведешь себя так. Твои попытки показаться бесстрашным и независимым в ситуации, когда твоя жизнь полностью зависит от моего решения, говорит об отсутствии жизненного опыта. Сколько тебе лет? Семнадцать? Восемнадцать?       Ухмылку сдержать не получается.       —Мне двадцать четыре. А глупый здесь ты, если считаешь, что я приму твои правила.       На несколько секунд повисла тишина. Пират смотрел на меня нечитаемым взглядом, а я до последнего не знал, о чем он думает. Клянусь, в последний момент я увидел, как его глаза резко поменяли цвет, словно штормовые тучи затянули безоблачное небо.       —Тебе придется.

***

      Обычно вода успокаивает. Водная гладь, делимая тонкой линией горизонта с небом, всегда приносила покой в растерзанную душу. Как и глоток воды, если вдруг становилось плохо; или теплая ванна. В этот раз вода настойчиво вводила в панику. А если быть точнее — напрягал Пиррхус, крепко ухвативший меня за волосы и окунувший в бочку с ценным ресурсом. Я пытаюсь не дергаться и не нервничать, но тело уже хочет сделать желанный вдох, а Пирр, видимо, не сильно переживает, что я могу захлебнуться. Ещё несколько секунд, и я не выдержу, но вдруг рука пирата настойчиво потянула меня вверх.       Я представляю, как жалко сейчас выгляжу, но мне всё равно. Жадно глотаю воздух, пытаюсь восстановить дыхание.       —Ещё не наигрался в храбреца? — звучит вопрос.       Ответа на него никто не ждал, потому что в следующую секунду мне надавили на затылок, тем самым заставляя снова окунуться. Вода попадает в нос и уши, зарождая в груди куда большую панику, чем была первый раз. Неосознанно цепляюсь за деревянный бортик и пытаюсь оттолкнуться, поднять голову, но от этого Пирр лишь сильнее давит на затылок и пускает в ход вторую руку, перемещая её на мою спину. Это окончательно выводит меня из равновесия. Я начинаю барахтаться ногами, вертеть головой и в итоге глотаю воду.       Рывком меня вытаскивают. Кашляю, шумно дышу. Сгибаюсь пополам и могу видеть лишь босые ноги капитана. В глаза смотреть не хочется, хотя и без того всё очевидно. Он медленно уничтожает меня. Уничтожает каждой капелькой воды в этой бочке, каждым грубым прикосновением. Он держит своё слово, а в моей голове снова появляется глупый вопрос: что ожесточило его? Не уверен, что нужно задаваться такими вопросами, когда тебя топят. Я перестаю мыслить здраво, но прохладная вода в очередной раз «освежает» меня.       Я не знаю, сколько это длилось. В памяти всё слилось в один нескончаемый кошмар с участием меня, бочки с водой и Пиррхуса. Последнего я возненавидел ещё сильнее, хотя, казалось бы — куда больше?       Я захлебывался и глотал воздух, я кашлял и хрипел проклятия, я пытался отбиться и в ответ получил ещё больше боли. Я думал, что всё это ведет к смерти. Я думал (а в какой-то момент, возможно, даже надеялся), что не выживу. И в миг, когда внутри меня всё жгло, когда я ожидал спасительного забытья, когда дышать уже давно было нечем, но меня продолжали удерживать под водой, я почувствовал, что ещё секунда — и всему придет конец. И тогда сильные руки капитана оттащили меня от бочки, заодно выхватывая из костлявых рук Смерти.       —Пирр, тебе не надоело? — Это был Стэн.       Он не принимал участие в «наказании» меня, но спросил в самом начале, зачем капитану это нужно. Тот отделался грубостью, а брюнет фыркнул и ушел.       —Я только начал, — сухой ответ, — И неужели ты защищаешь его?       —Он слишком слаб для тебя, — произнес длинноволосый как раз в момент, когда я зашелся в очередном приступе кашля, словно подтверждая слова пирата, — Среди пленников есть игрушки поинтереснее.       —Сначала добью этого, — пират подошел и заставил меня поднять голову, потянув за волосы, — Не пропадать же добру.       Снова безумная улыбка. Готов поспорить, что сам Дьявол улыбается не так устрашающе, как Пиррхус. Если только он сам не… Я снова не могу здраво мыслить. Я снова вспоминаю его в каюте за разговором со Стэном и сопоставляю с тем, что видел на палубе, наедине с ним самим, в трюме… Я снова пытаюсь понять — почему? Некоторые просто рождаются сумасшедшими… И сейчас такое объяснение меня вполне устраивает.

***

      Мы снова в его каюте.       —Тебе доставляет особое удовольствие пытать пленников в своей каюте? По ночам наслаждаешься воспоминаниями того, где и как мучил людей?       Влетаю спиной в стену и съезжаю вниз. От боли не могу дышать, в глазах темнеет — во время удара я приложился ещё и затылком. Очертания комнаты расплываются, недалеко от себя вижу размытый силуэт Пирра, который обеспечив мне «встречу» со стеной, пошел заниматься своими делами.       Прикрываю веки и пытаюсь ухватиться за сознание, которое ускользает, а ему на смену приходят странные мысли на грани абсурда, смысл которых до меня не доходит. Я слушаю своё дыхание и пытаюсь считать вдохи, радуясь, что вообще могу дышать. Я чувствую прохладу стены и пола, прижимаюсь щекой к поверхности. Мои лёгкие горят, и мне кажется, что только благодаря этому я всё ещё чувствую своё тело.       Но хлесткий удар по лицу заставляет резко прийти в себя.       —Ты снова надумал отключаться? Мы ещё не закончили.       —Сумасшедший, — еле хриплю.       Я вымотан, у меня совершенно нет сил. Будь я дома, пошел бы сейчас отдыхать в свою комнату, которая всегда хранит тепло и уют. Но я сам сбежал, сам отказался от всего этого, и теперь расплачиваюсь за свою ошибку, находясь в плену у психа. И не будет больше ни тепла, ни уюта, ни звука рояля из соседней комнаты, ни легких улыбок семьи. Больше ничего этого не будет.       С опозданием замечаю небольшой пузырек с жидкостью в руках пирата. Пиррхус открывает сосуд, сделанный из тёмно-синего стекла, и подносит к моим губам. Не церемонясь, хватает меня свободной рукой за лицо и заставляет выпить, хотя я в последний миг начинаю слабо брыкаться. Сил по-прежнему нет, и даже страх за жизнь не дает возможность бороться.       —Тихо-тихо, пей, ну же, — наигранно заботливый голос режет слух.       —Это яд?       Он молчит и лишь скалится. Я ненавижу эту улыбку, я ненавижу его молчание и ужасный характер, его непредсказуемость и жестокость. Я ненавижу его. Смотрю в его глаза и готовлюсь высказать всё, что терзает меня. Мои губы дрожат от напряжения, но в какой-то миг всё замедляется. Я не вижу ничего, кроме голубых омутов. Передо мной плещется море, и в голове мимолетно проскальзывает мысль, что я снова начну захлебываться. А мои лёгкие всё ещё горят, и горит всё остальное. Я дышу огнем вместо кислорода, он обжигает меня изнутри, мои внутренности чернеют и обугливаются. От меня осталась одна оболочка, которая вскоре тоже сгорит, словно лист бумаги.       А сердце стучит…       «Тук-тук, тук-тук, тук-тук».       Слишком быстро, слишком рвано. Я слышу треск. Он идет изнутри. Неужели это ломаются мои ребра от силы сердцебиения? Я не чувствую боли, лишь внутри всё продолжает гореть. Но сердце стучит всё быстрее. Оно не выдержит, не выдержит моё тело. Моё сердце стучит, чтобы в конечном счете остановиться.       Я пытаюсь сфокусировать на чем-нибудь взгляд и снова вижу море. Оно всё ближе, в нём можно утонуть. Закрываю глаза перед тем, как нырнуть. Открываю… и вижу перед собой трюм. И пленников, уставившихся на меня. Они не спускают с меня глаз, их взгляды злые. От них мою грудь сдавливает, а по телу проносится волна боли. Я чувствую их злость своей кожей, своими мышцами и костями. В ушах шумит — не обрывки ли их мыслей я слышу? На меня всё давит…       Я обхватываю голову руками и пытаюсь отвлечься. Я пытаюсь понять, кто я и зачем я здесь. Я пытаюсь вспомнить, кто все эти люди, и почему они в плену. И ещё один вопрос — почему я среди них?       Интуитивно понимаю, что что-то изменилось. Поднимаю голову и не могу сдержать крик ужаса: вместо пленников, шипя и двигаясь ко мне, были огромные змеи. Их чёрная кожа переливалась, когда полоска света доставала до них. Они медленно скользили по поверхности, и я уже знал, что мне не спастись.       —Н-нет, — с уст сорвался шепот, — Не приближайтесь…       Пытаясь отползти назад, я чувствую, что мои конечности окаменели. Двигаться практически невозможно, а змеи всё ближе. Я не слышу ничего, кроме их шипения и сумасшедших ударов собственного сердца. Я не вижу ничего, кроме их гибких тел…       Секунда… Две… Три… Они рядом…

***

      Подрываюсь и глотаю воздух. Не оклемавшись, верчу головой и ищу змей, но вижу перед собой лишь мебель в каюте капитана и самого пирата. Последний пристально смотрит на меня и ухмыляется.       —Ужасающий настой, правда? Им поделился со мной купец, который, в свою очередь, добыл его у одного колдуна. Помнится, я дал однажды пленнику дозу в два раза больше, — увлеченно рассказывал Пирр, — и он умер через пятнадцать минут. Весёлое зрелище было.       Стоит ли удивляться подобным восторженным рассказам? Он чёртов псих.       —Тебя тоже здорово кидало по каюте… Опишешь, что ты видел?       —Иди к чёрту! Просто иди к чёрту! — голос дрожит, срывается, я практически не узнаю его, — Ты больной! Почему тебя не убил никто до сих пор, как бешеное животное?!       Больше сил на крик не хватает. С каким-то жалобным выдохом, вырвавшимся из моей груди, я замолкаю и пытаюсь успокоиться.       —Теперь в тебе поубавилось дерзости, м? — Спокойно спрашивает Пиррхус.       —Иди к чёрту.       Он быстро приближается и подрывает меня с пола. Выталкивает из каюты и тянет наверх, даже не опасаясь, что я могу сопротивляться или убежать. Просто схватил меня за локоть и ведет. Вскоре мы оказываемся на палубе, и от легкого чувства дежавю меня начинает мутить, но я забываю об этом, когда понимаю, зачем пират привел меня сюда. А привел он затем, чтобы привязать меня к мачте. И сейчас я брыкаюсь, — больше для вида, чем от желания противостоять ему, — и смотрю куда угодно, только не на снующих повсюду разбойников. Сопротивляться не имеет смысла. Я полностью вымотан, я дрожу всем телом и всё ещё не отошел от «чудной» настойки.       —Знаешь, свежий воздух успокаивает, — ухмыляется Пирр, хлопает меня по щеке и уходит, ещё раз проверив прочность веревки, которая держит меня у мачты.