Всё будет!

      На заправке я больше не появлялся. Неделю, другую просто жил: ел, спал, работал и пил с Сашкой по выходным. Умеренно пил.       В один из очередных алкогольных заходов, ближе к вечеру, мы вышли на улицу и, забив, что нарушаем, расположились с бутылками на лавочке под кустами сирени.       С каждым днём становилось всё теплее, всё дольше задерживались на детской площадке родители с детьми. Одна из мамашек, не обращая внимания, что чуть не оттаптывает нам ноги, ломала ветки цветущей вовсю сирени. Её дочь стояла рядом, и, размахивая зажатым в руке совком, подпрыгивала от нетерпения. Мы, уже приличное время следившие за процессом, томились желанием послать их подальше – в открытую прикладываться к бутылке было уже слишком.       Наконец, когда горизонт очистился, мы синхронно сделали по огромному глотку пива. Сашка закашлялся. Отдышавшись и вытерев рукой рот, спросил:       – А что там у тебя с руками? Фетиш какой-то?       – С какими руками? – Я, растопырив ладонь, повертел ею перед собой. – Ты про что?       – Вот и я не понял. Помнишь, когда ты у меня весь вискарь выжрал?       – И что, прям весь выжрал, прям в одну харю? – набычился я на всякий случай – претензий я терпеть не собирался.       – Ладно, не заводись, я тоже помог. – Сашка толкнул моё плечо своим. – Ты тогда весь мозг мне вынес своими руками.       – Не понял.       Я сделал глоток пива, чтобы что-то делать и замер, прислушиваясь, как оно опустилось в желудок. Сделал ещё глоток, растягивая молчание – я уже знал, про что говорит Сашка.       – Пургу какую-то нёс, всё талдычил: "руки, руки". Не помнишь?       – Гонишь! – возмутился я, как по писанному, как невинный.       Подробностей я не помнил, но явно наговорил в тот день лишнего. Пиво, потом виски – коктейль почище сыворотки правды, да только меня никто ни о чём не расспрашивал, я сам сдал все пароли и явки.       – Ты прям причмокивал, слюну пускал, как кабаняра на эти, как их там... типа конфет. На трюфеля! Чего молчишь, не помнишь, что ли? Да ла-а-адно, – Сашка подмигнул. – Это ж-ж-ж неспроста?       Сидя на лавочке и тиская в руках ставшую неподъёмной бутылку, я вдруг отчётливо понял, что дальше так продолжаться не может. Я и сам всё понял про себя, но услышать это от кого-то другого, от Сашки, было слишком. Мне определённо нравился Кир, но обсуждать это со своим другом я вряд ли хотел тогда, и, тем более, не собирался сейчас. Сашка всегда проявлял лояльность к моим, как он выражался: "странным желаниям и взбрыкам", а я в ответку вежливо не грузил его подробностями.       Зашвырнув недопитую бутылку в куст и старательно игнорируя Сашкин стёб, я хлопнул его по плечу:       – Значит, говоришь, руки?       Когда Сашка понял, что я вызываю для себя такси, то сначала даже обиделся, но я, клятвенно прижимая руку к груди, взмолился почти трезвым голосом:       – Хочу домой. Веришь? Мечтаю завалиться в кровать. Устал.       Сашка проникся, дождался со мной машины и только потом двинул к подъезду, махнув на прощание своей бутылкой.       Дома, упав в кресло, я попытался собрать мозги в кучу. Я и правда вёл себя, как влюблённый идиот, аки дева в говённом любовном романе. Это кто-то другой не я, устраивал на заправке засады, за бензином ездил как на работу, чтобы только видеть Кира, его руки. Ар, ушлёпок, смешно ему... Я превратил себя в посмешище. Правильно, что я прекратил всё это сумасшествие. Но и другое мне тоже было понятно: можно сколько угодно делать вид, что Кира не существует и жить дальше. Только вряд ли теперь это получится, теперь для меня этого слишком мало. И что с этим со всем делать я не знал.       Утром первым делом я принял холодный душ. Взбодрившись, сварил овсянку, не к месту вспомнив, как мама варила мне её по утрам перед школой. Налил крепкого чая и подошёл с кружкой к окну. Черёмуха давно отцвела, запахи цветущей сирени до моего этажа не долетали, но я знал, что аромат сильный – кустов в нашем дворе как и в Сашкином, было много. Утреннее солнце выбелило соцветья, замазав ярко-сиреневый цвет. Попивая чай мелкими глотками и глядя сверху на двор, я размышлял над сложившейся ситуацией.       Что мы имеем? Первое – Кир. Тянет к нему: хочу видеть его, хочу... Второе. Кир меня избегает. Я слишком назойлив, его можно понять. Но, с другой стороны, я могу быть не в его вкусе. Третье. Ориентация Кира не хотела распознаваться, сдох мой радар. А если Кир гетеро? Хорошая мысль, а главное, очень своевременная.       Освобождая себе место на подоконнике, я отодвинул в сторону подаренную Сашкой на новоселье инсталляцию: наскоро слепленная загогулина, нечто несуразное – хаос из стекла и пластика. Угловатая и тяжёлая, она покоилась на толстой войлочной вставке и поэтому очень легко передвигалась. Не выкинешь – подарок, и привык я уже как-то к ней. Словно, она тут так и выросла на моей кухне.       Усевшись, я прижался спиной к нагревшемуся на солнце стеклу. Хочу, чтобы Кир дал мне шанс. Или придётся взять этот шанс самому. Только для этого надо снова стать собой, и тогда Кир станет моим. Это первое и единственное. И у меня всё будет, я знаю!       Сегодня у нас в комнате опять Света из "красивых стерв". Не в моём вкусе, этакая слегка усохшая кустодиевская барышня. Она увлечённо рассуждала о чём-то явно своём и никому неинтересном, хихикала, трогала волосы. И её совсем не беспокоило, что говорила она одна. Впрочем, всё бы выглядело вполне невинным, если бы Света при этом своей богатой задницей не заняла половину стола нашего студента. И как я раньше не сообразил, что Света ходит именно к Ромке. Рядом с ним она смотрелась нелепо. И это ещё мягко говоря. Ромка длинный, нескладный, нездорово скромный, с бледным до прозрачности худым лицом. Сейчас мы уже попривыкли, но сперва на него смотреть было страшно – недоедает пацан?       Я кивнул Юрке, показывая глазами на эту парочку. Он без всякого интереса посмотрел на них, и снова уткнулся в документы. Я вгляделся в Ромкино лицо: видать, девица и правда его зацепила. И Света, раз выползала из своей каморки только для того, чтобы зайти к нам, тоже интерес имеет. Ромка то бледнел, то краснел в попытках вставить хоть слово, но в итоге, набирая полную грудь воздуха, каждый раз сдувался, терпя неудачу раз за разом. Он молчал и безнаказанно пожирал свою нимфу глазами, совершенно забыв про свои обязанности. Стряхнув с себя чужие отношения, я вернулся к работе. И тут Света, словно впервые увидев в комнате кого-то, кроме Ромки, спросила:       – А Николай Дмитриевич надолго уехал?       Ей никто не ответил. Юрка, насколько я его знаю, из принципа, Люба пожала плечами, и, взяв сигареты, вышла. Я же так и смотрел в монитор щёлкая мышкой, но не видя экрана, а выстраивая ритм, созвучный мысли: "Шеф не ска-зал мне. Шеф не ска-зал мне". Никодимыча мы действительно не видели пару дней, а он, оказывается, уехал. Но раньше он каждый раз говорил мне, когда куда-то собирался. Конечно, без особых подробностей, но всегда предупреждал, сколько его не будет. И что же случилось такого, чтобы он смылся по-английски? Да нет, не по-английски, получается. Света же знает.       Я решил пройтись. В соседнем с нашим офисом дворе уже как неделю плевался водой недавно построенный фонтан. Можно посидеть на лавочке, подумать.       По понедельникам Кир работал с утра, и, насколько я помнил их разговор с Аром, до вечера. И в этот понедельник я уже не влюблённый дурак, пускающий слюни.       – Как там Астронавт, так и преподаёт, глядя в потолок?       Третья колонка. Кир заправлял мою "детку". Он узнал и мою машину, и меня, но то, что я выйду и заговорю с ним не ожидал. На ответ я не слишком рассчитывал, но хотя бы добился, чтобы он посмотрел на меня так, чтобы не мешал козырёк.       – Знаешь такого? – продолжил я, не обращая внимания на веющее от него напряжение и ничем не замаскированную неприязнь. – Всё так же зверствует? Я у него больше тройки в первый год не никогда получал. А ты?       – Нормально, – буркнул Кир и снова уставился на заправочный пистолет.       Лица как обычно видно не было. Я едва поборол желание сдёрнуть с него эту дурацкую бейсболку. Как можно разговаривать с человеком, не понимая, как отзываются твои слова?       – Могу подсказать его слабые места, как отвечать на экзамене, откуда брать инфу – я не сдавался. – Хочешь?       – Справлюсь. Оплачивайте. Всего хорошего.       Вот и весь наш разговор. Ничего, дальше будет лучше. Всё будет лучше!       Через три дня я вновь приехал на заправку – по всем приметам бензин должен вот-вот закончиться. Теперь я приезжал к Киру, когда топливо действительно подходило к концу.       Передо мной стояла только белая девяносто девятая лада. Кир, на голове которого чудесным образом отсутствовала кепка, закончил заправлять машину и хлопнул крышкой бензобака.       Остановив свою "детку" около колонки, я опять вышел из машины. Так как общих тем, кроме бензина и учёбы Кира у нас не было, я опять завёл разговор про вуз. Говорил всё, что приходило в голову: называл фамилии преподов, их клички, зачем-то приплёл историю про разгромленный мужской туалет на третьем этаже, который наверняка уже давно отремонтировали, перечислял нормальные блюда в столовке, в кафешке в подвале, открыл секрет, как выбить из автомата халявные орешки. Сам не знал, что столько всего вспомню. Машин не было, и я постепенно углублялся в ещё более древние воспоминания. Кир молчал и смотрел в сторону, но не уходил. Вдохновлённый, я уже было перешёл к историям про нашу группу, но внезапно понял, что давно перешагнул границы незначащего разговора с шапочным знакомым. Сколько я уже времени развлекал Кира байками, десять минут, двадцать? И бензин давно не гудел в колонке, хотя пистолет Кир по-прежнему держал в бензобаке моей "детки".       – Кир, ты выводы сделал? Трудовая дисциплина одинакова для всех.       Я резко обернулся: в метрах пятидесяти стояла девица в белой рубашке, чёрной узкой юбке и, как торговка на базаре, зло кричала в нашу сторону.       – Закончишь, подойди. – Она резко развернулась, чуть было не щёлкнув каблуками, и зашла обратно в дверь менеджерского гадюшника.       О субординации и деловой этике тут явно не слышали. Я посмотрел на Кира. Если до этих воплей он казался удручённым, растерянным, то сейчас разозлился. То ли из-за того, что я без кепки хорошо видел его эмоции, то ли девица всерьёз его задела, но он был зол ярко, очевидно и скрыть это не пытался. Наверное, наезд был всё-таки и правда слишком жёсткий, потому что Кир вдруг опёрся о мою "детку" свободной от пистолета рукой.       Я шагнул к нему, взял за руку, снимая её с крыши машины, и сделал серьёзное лицо:       – Не надо трогать мою машину, Кир.       Словно от полученного разряда тока в животе мгновенно сжалась и начала подрагивать неизвестная мышца – я наконец держал Кира за руку! Но он тут же вырвал свою руку из моей, вытащил пистолет из бензобака, вернул его обратно в колонку и, не прощаясь, ушёл. Наверное, к менеджеру.       Я ехал домой. В животе тепло вздрагивала всё та же неизвестная мышца – я только что держал его за руку. Эти несколько секунд, как вечность. Мне не дали шанса, а так хотелось начать перебирать пальцы Кира, скользя по каждой фаланге, почувствовать ответное пожатие, разрешающее тепло кожи. Но я буду не я, если не сделаю этого в ближайшее время.       Рубероид затаился. Мы тоже все как-то подобрались: меньше разговаривали на посторонние темы, больше работали. Я перестал выходить на улицу, чтобы развеяться. Мы подчистили свои долги по документам, сверили отчёты с новой формой, что выдал Рубероид. Возникающие вопросы как-то незаметно вдруг научились решать с прикрученной на минимум громкостью, несмотря на то, что зам сидел далеко от нас. Что-то витало в воздухе.       Сегодня мы получили от "красивых" три однотипных заказа на молочку: договор заключили ещё пока новые на рынке компании. Копируя себе в файл информацию о сегментах рынка, с которыми они работают, я неожиданно обнаружил на одном из договоров резолюцию Рубероида. Никодимыч, бывало, тоже оставлял свою царственную чуть ли не через весь документ, и тогда сразу становилось понятно, что именно этот заказ на контроле. Но обычно мы работали без каких-либо указаний. Это стандартная, отточенная годами процедура пояснений не требовала.       Резолюция грузила многословностью: "Ответственность за выполнение договора возложить на Семенцову Л.Д. Отчитаться о проведённой работе". У нас не было принято, чтобы договор вёл кто-то один. Понятно, что ответственный – это я, но заказом никогда не занимался кто-то один. Поэтому Любу, самозабвенно долбившую сейчас по клавиатуре и мусолившую во рту карандаш, ждал неприятный сюрприз.       Интуиция у меня работала отлично: ощущения зашатавшегося подо мной стула не наблюдалось, значит, никакой опасности. Получается, не у меня проблемы, а у нашей фарфоровой девочки. Когда она появилась у нас – наивное личико, голубые глаза, длинные ресницы, мы её прозвали фарфоровой куклой Любой. Подразумевая целлулоидный мозг, конечно. Потом разглядели, нормальная оказалась девица, не глупая и добрая. Видимо, мы её доброту за ограниченность вначале приняли.       Люба, наверное, уже давно наблюдала за мной и, поймав мой взгляд, вопросительно качнула подбородком "что?" Я сделал вид, что просто задумался, и снова углубился в таблицы. Наша Люба точно не сможет сопровождать выполнение такого договора от начала до конца, особенно на заключительном этапе, когда потребуются анализ и рекомендации. Позже, попрактиковавшись, получится, но не сейчас. Я подошёл к её столу и положил на клавиатуру лист с резолюцией. Люба долго смотрела в него, потом подняла голову с уже мокрыми глазами. Ненавижу бабские слёзы, но если сейчас не прикрыть эту Семенцову Л.Д., то завтра Рубероид придёт и по наши души. Он взялся проверять нашу профпригодность? Сейчас меня интересовало лишь одно: а не сам ли Никодимыч санкционировал эту проверку, потому и уехал?       – Только не надо вот этого. Ты делаешь, что обычно, остальное, как и раньше, на мне. Получишь готовые бумаги, я объясню всё, чтобы ты отчиталась перед Рубероидом. Поняла? Только не реви.       Люба зажала рот рукой, быстро закивала и выбежала из комнаты.       Я специально приехал к окончанию его смены. Кир стоял около бензобака моей "детки", придерживая пистолет, я вышел и встал около.       – Кир, ты всё? – послышалось от соседней колонки. Ар.       – Да, последняя. Давай, – Кир махнул рукой и, вынув пистолет, сказал уже мне: – Расплачивайтесь, всего хорошего.       – Могу тебя подвезти, – решился я.       Кир несколько секунд разглядывал меня.       – Легко!       Он поднял вверх руку, растопырил пальцы, потом по-особенному взмахнул в воздухе замысловатой щепотью, и в довершение склонил голову в дурашливом поклоне.       Отъехав от заправки, я встал недалеко от выезда, быстро расплатился. Кассирша никак на меня не отреагировала, и я счёл это добрым знаком. В зеркале заднего вида наконец увидел Кира: с брезентовой сумкой через плечо, в светлой ветровке и голубых джинсах. Он прямиком шёл к моей машине. С заправки протяжно свистнули, но Кир никак не прореагировал.       – Ну что, едем? – он подошёл к дверце машины и сложив в приоткрытом наполовину окне руки, одна на другую, опустил на них подбородок.       Я молчал и пялился на него. Звуки смазались, стёрлись. Между нами было сантиметров десять, я даже чувствовал его дыхание на своём лице.       – ...как?       Я смотрел на его рот, но толком ничего не слышал. Кир облизнул губы и нежно улыбнулся.       – Чего молчишь? К тебе поедем или ко мне? – Кир ещё раз медленно с выражением облизал губы, ухмыльнулся и сделал то самое, пошлое движение языка за щекой.       Кровь бросилась мне в лицо, застучало в висках.       – Отойди от машины, – я едва двинул онемевшими челюстями, так стиснул зубы. – Пошёл вон!       Кир чмокнул воздух, подмигнул и обиженно-манерно пропел:       – Ну-у, как хочешь. Сам позва-ал...       Я уже не слушал, не хотел слышать. Взревел мотор... Кир еле успел отскочить от машины.       Припарковавшись у дома, я долго не выходил. Машинально обводил руль руками. "Детка... Детка..."       В квартире, нашёл под мойкой полбутылки водки. Значит, вот какие нынче в моде подработки у студентов? И клиентов искать не надо: сами подкатывают. Выбор опять же можно сделать хороший – оценил тачку, и вперёд!       Одна стопка, вторая, не тоста же мне дожидаться. Где-то здесь был хлеб.       Кир такой... Такой! Мысли не связывались. Ещё одну. Как мало осталось в бутылке.       Губы... Его руки, длинные пальцы... А язык? Маленький розовый кончик... За это надо выпить!       "Выкручивается" он! И почему я не дотронулся до него, когда он только подошёл к машине, когда был так близко ко мне? Надо было сразу, чтобы он не успел... не успел и рта раскрыть. Шлюха!       Надо допить, не размазывать же по бутылке оставшиеся десять капель. А пожрать бы не мешало. Ладно, завтра. И помоюсь завтра. Дойти до кровати.       Всю ночь я целовал эти развратные губы, я мял, жевал их, врывался в рот, посасывал язык, глубже... Хотелось в него, совсем, до конца, до крика: чтобы он выстанывал, шептал моё имя, чтобы дрожал, вжимался в меня.       В животе закручивалась огненная пружина, лицо Кира плавало, кривилось, туманилось: "Сам позва-а-а-ал..." Я подорвался на кровати, в трусах – мокро. Мне ж не пятнадцать! С остервенением теранул губы. Они зудели, ныли, словно всё случилось наяву. Парень – шлюха. Возможно, с опытом. А я, как влюблённый подросток, кончаю от снов. Сдёрнув испачканное бельё, я отшвырнул его так далеко, как только смог.       Пять утра. Даже глаз не могу закрыть, чтобы не увидеть язык Кира: облизывающий губы, близко-близко... В паху дёрнулся член. Я ж только кончил! Насколько мог терпеть, сжал яйца, продышался. Теперь, когда отпустило… Не-е-ет, теперь я был учёный и глаза закрывать не стал. Так и лежал, пялясь в потолок.