Грешники

Самое быстрое время в году — весна. Даже лето, солнечное беспечное лето, проносилось не настолько стремительно. Казалось бы, недавно был день рождения Курта, апрель, а тут уже май подходил к концу, июнь пугал своими ежегодными экзаменами, да еще и Смайт вечно повторял, что он завалит французский. Французский! Смайт! Это нагоняло на Курта только страху, потому что если уж Смайт завалит, то ему конец. Впрочем, экзамены пролетели так же быстро, никто ничего не завалил, и вот однажды летним утром Курт проснулся и понял, что не нужно никуда идти. Свобода. Сначала это было облегчением, потом стало беспрерывным торчанием у компьютера, а дальше Хаммел уже не не знал, куда себя девать от безделья, потому что Мерседес была занята, а Себастиан чуть ли не прописался у Хантера. Иногда Курт ловил себя на мысли, что тоже так хочет. Запереться где-нибудь с любимым человеком и делать с ним все, что показывают в этих фильмах, которые Курту по возрасту еще нельзя смотреть, но гляньте на Блейна! Запрешься с ним где-нибудь, как же. А если запрешься, то даже под пытками ничего от него не получишь. Блейн продолжал вести себя крайне замкнуто. Он отдалялся от Курта с каждым днем, с каждым часом, с каждой секундой. Стоило просто взглянуть на его поведение в декабре и в начале весны, так казалось, что сейчас Курт жил с каким-то другим священником, который даже намеков не давал на что-то большее. Но он давал! Курт не слепец и не склерозник. В отличие от Блейна, который так внезапно заразился и незрячестью, и отшиб себе память напрочь. А Курта тянуло к нему по-прежнему, если не сильнее. По утрам ему хотелось Блейна бесить, потому что Андерсон был слишком правильный, по вечерам он хотел обнимать Блейна, как раньше, когда они могли сидеть хоть до ночи в гостиной, но сейчас, что на одно, что на другое, Андерсон включал беспрекословное безразличие. Он даже на шуточки о Боге реагировал равнодушно, хотя за это раньше мог Курту голову оторвать. Все время, которое Блейн проводил на работе, Курт проводил в одиночестве. И эти ужасные минуты ничего не делания от ухода до прихода Блейна ему казались невыносимыми. Нет, конечно, он не просто впал в анабиоз и не совершал никаких действий, но все, что он ни брал в руки, ему быстро надоедало, вызывало раздражение и рисковало полететь в ближайшую стенку. Оставалось только надеяться на день, когда у Блейна начнется отпуск, и они отправятся в Нью-Йорк. За ту пару недель, что Курт ждал, он настолько обезумел от скуки, что выучил все песни Panic! at the disco, отдраил полдома, записал немного странное видео на YouTube, где поет, и даже получил парочку лайков (хотя, скорее всего, они были от Мерседес и Смайта). Курт начал писать книгу, осилил целую страницу, похвалил себя за то, какой он молодец, и забыл об этом. Кроме того, Хаммел составил их расписание с Блейном, уточнив все, что только помнил, и отметил галочкой места, где можно было Андерсона поцеловать (как будто он это сделает!) И на утро, когда у Блейна начался отпуск, Курт услышал фразу, которая разрушила все, что он планировал: — Курт, ты собрал вещи? Он не собрал вещи. Всю неделю он думал о том, где они будут с Блейном гулять, и даже не вспомнил, в чем же хочет быть в такие моменты. Когда это в последний раз Курт Хаммел не думал о своих нарядах? Влюбленность в этого священника делала с ним что-то страшное. Она разъедала ему мозг. Она отшибла чувство стиля! Запихнув на скорую руку все, что только можно, Хаммел вздохнул и решил, что обязательно что-нибудь забыл, но об этом надо было думать раньше. Курт прикрыл глаза и представил, как они будут блуждать по Таймс-сквер, а на Курте будет что-то из ряда вон выходящее, что-то, что будет смотреться на нем от-вра-ти-те-ль-но. Ну разве захочет Блейн такого целовать? Ладно, пора прекращать мечтать и признать: Андерсон целовать его не будет. Так же как и Курт испугается предпринять хоть что-нибудь не то. Сейчас Блейн казался самым чужим человеком на свете. Что будет, если Курт его спугнет? Нет, Курт не готов был проверять и жертвовать мельчайшей толикой того, что между ними еще оставалось. Хотя что там оставалось? Одно большое ничего.

☨

Если ты не был в Нью-Йорке, ты не жил. Именно так подумал Курт, стоило ему оказаться на Бродвее. Улица мечты, да и вообще весь город мечты казался намного-намного нереальнее, чем он думал. Огромные здания с бесчисленным количеством этажей, множество неоновых вывесок, плакатов, рекламных постеров. Автомобили заполняли дороги, люди ходили толпами. Растерявшись, Курт даже случайно чуть не врезался в кого-то, но Блейн вовремя подхватывал его за локоть и отодвигал с дороги кого бы то ни было. Курт был похож на маленького восхищенного ребенка, Блейн — на строгого воспитателя. Хаммел замечал все, интересовался каждой деталью, Андерсон же шел, особо не оглядываясь. Он больше смотрел на Курта и, святая Гага, это было приятно. Правда, скорее всего, Блейн просто не хотел потерять его в толпе. — Таймс-Сквер! — восклицал Хаммел. — Таймс-Сквер, — кивал Андерсон и улыбался. Курт вспоминал, как под Новый Год наблюдал за трансляцией прямо отсюда, и вот теперь он здесь, прямо в сердце Нью-Йорка, на перекрестке мира, и он никак не мог поверить в то, что почва под ногами настоящая, а глаза ему не лгут. — Империал! Один из многочисленных бродвейских театров здесь казался совершенно естественным, будто так и надо: протяни ладонь и коснись мечты. Курт неуверенно глядел на дверь, испытывая какое-то невероятное ощущение страха с примесью предвкушения. Когда Блейн взял его за руку и потянул внутрь, Курт улыбнулся, думая, что ходить за руку с Блейном по Нью-Йорку это все, что ему нужно от жизни. Все, чего он когда-либо хотел. — Статуя Свободы! Конечно, как можно не заметить знаменитейшую скульптуру Нью-Йорка и вообще США? Курт вечно что-то выкрикивал, повторял и улыбался. Город был потрясающий, а рядом был самый потрясающий мужчина на свете. Странно как-то. Курт подумал «потрясающий» про Блейна. Нет, он имел в виду потрясающего зануду, конечно, но ладно, сегодня Блейн будет просто потрясающим без всяких «зануд». Это была лишь магия Нью-Йорка, она пудрила Курту мозги, заставляла таять от восторга и обожать все на свете. Места с галочками заканчивались, и Курт уже совсем забыл о своей безумной идее с поцелуем. Он просто наслаждался всем, что происходило, а происходило очень многое. Например, Андерсон перестал его игнорировать. Конечно, он не вел себя совсем расслабленно, но здесь он снова казался тем улыбчивым Блейном, а не тем жалким мистером «ничего не вижу и не слышу», каким был в последнее время. Когда Курт добрался до магазинов с одеждой (было бы странно, если бы не добрался), он думал, что Андерсон перекрестится, найдет, где посидеть, и уставится в свой телефон, но Курт забыл, кто здесь истинный фанат бабочек. И не только бабочек, как оказалось! Блейн принялся разглядывать всякие футболки-поло, цветные штанишки, курточки и, черт, если бы Андерсон правда все это носил, Курт бы плюнул на здравый смысл и начал бы просто пищать от умиления и восторга. Но Блейн ходил непонятно в чем, по мнению Курта, и ни одной яркой вещи на нем в помине не было! — Знаешь, — Хаммел бесшумно подошел к Андерсону со спины и шепнул: — Я бы все отдал за то, чтобы увидеть тебя в этом. Блейн как раз рассматривал ярко-синюю футболку, в которой, по сути, не было ничего необычного, но сам оттенок завораживал и притягивал взгляд. — Мне просто нравится смотреть, ты же знаешь, что я ношу. — Я знаю, — кивнул Курт, положив ладони ему на плечи, — поэтому ты сейчас померишь это, — он кивнул на футболку, — а еще… — Хаммел окинул взглядом зал. — Пойдем, найдем тебе штаны и бабочку! — Но… — только и выдохнул Блейн перед тем, как его схватили за руку и потащили к вешалкам. — Только померим! — пообещал Курт, хватая все на своем пути. Стоит ли говорить о том, что он взял больше, чем говорил? Хаммел набрал целую кучу вещей, затолкал Андерсона в примерочную и приказал переодеваться. Это был пятый день в Нью-Йорке, и Блейн с охотой потакал всем безумным идеям Курта. Они дурачились, наряжали Блейна, и по ходу дела изначальные намерения одеть его во что-то яркое перешли в различные странные смешные образы, которые неведомо каким боком вообще получились. В итоге Блейн побыл и кем-то вроде уличного бродяги, и моднявым парнем в безумно узких штанах (Курт молился о том, чтобы у него ничего не встало при виде этого), и даже умудрился покрасоваться в байкерской косухе. Вот в церкви бы удивились! В конечном счете Курт даже убедил Блейна прикупить одну рубашку, но брюки, те безумно сексуальные узкие брюки, Блейн брать отказался. А жаль. Хаммел бы все отдал за то, чтобы лицезреть хоть иногда попу Андерсона в таком облачении. Задумавшись об этом, Курт даже сам не заметил, как они уже шли на выход из магазина. И только возле двери Хаммел понял, что влюбился. Нет, не в задницу Блейна (хотя и в нее тоже) — перед ним находился просто удивительно сшитый жакет. Такой, какой видишь лишь раз в жизни, потому что его обязательно кто-нибудь купит, когда ты прибежишь посмотреть на него чуть позже. Курт замер на месте, глядя восхищенными глазами на кремового оттенка мелкую вязку, на широкий ворот, и протянул к нему руку. На ощупь материал казался волшебным, Курт представил, как в нем будет тепло и удобно. — Кажется, ты тоже что-то хочешь померить, — заметил Андерсон, и Хаммел еле заметно кивнул. Жакет оправдал все ожидания: кроме того, на Курте он смотрелся просто потрясающе. Так, словно был сделан исключительно для него. Курт любовался собой в зеркале, крутился, рассматривая себя со всех сторон, и понимал, что эта вещь найдет достойное место в его гардеробе. — Тебе нравится? — поинтересовался Курт, выпорхнув из раздевалки и представ перед Андерсоном, хотя все равно взял бы его, если бы Блейн сказал тысячу раз «нет». — Мне нравится, — подтвердил Андерсон, разглядывая Курта, и тот решил, что будет теперь непрерывно мелькать в этом жакете возле него, потому что Хаммелу было дико приятно, когда Блейн на него смотрел. Курт потянулся к этикетке, уже планируя изображать что-то вроде щенячьего взгляда и придумывая всяческие обещания от «буду хорошо себя вести» до «а ты знаешь, что я умею готовить рагу из кролика?», но цифры, написанные на ценнике, разбили все его надежды. Хаммел молча, никак не объясняя свое поведение, стянул с себя жакет, надел на вешалку и двинулся туда, где его взял. Так и заканчиваются великие истории любви. Не успел найти, а уже потерял. Но то, сколько стоил жакет — грабительство. Хотя Курт понимал, что цена не завышена, просто он не может себе этого позволить. Вот и вскрылись темные стороны нью-йоркской жизни: все прекрасное дорого стоит. — Эй, что такое? — удивленно спросил Блейн, когда Курт последний раз взглянул на жакет и пошел на выход. — Он же тебе понравился. Курт убрал руки в карманы и тихо сказал: — У меня нет денег. — Но у меня есть, — заметил Блейн. — Нет, у тебя тоже нет. Он поймал недоумевающий взгляд Блейна и пожал плечами. Священники не то чтобы много зарабатывают, а Андерсон и так слишком тратился на Курта. — Давай я сам решу, есть ли у меня на это деньги, — заявил Андерсон, и Хаммел окинул его насмешливым взглядом. Он что, решил доказать, что он весь такой из себя миллионер и все может ради любимого воспитанника? Ну вперед. Курт сложил руки на груди, в то время как Блейн подошел к жакету, посмотрел на ценник и на секунду завис. — Вот видишь, — хмыкнул Курт. — Вижу, — кивнул Андерсон. А дальше он совершил самый странный поступок, на какой был способен. Он взял жакет, и понес его на кассу. — Эй, ты что делаешь?! — воскликнул Хаммел. — Это расточительство! Блейн! Андерсон его не слушал. Продавщица с недоумевающей улыбкой наблюдала за ними, а Курт не понимал, что здесь забавного. — Мы берем, — провозгласил Блейн, осторожно посмотрев на этикетку. — Это же твой размер, да? — Я ничего тебе не скажу! Положи, где взял! — потребовал Хаммел, хотя, конечно, Андерсон и так знал, что это его размер: Курт при нем его мерил. — Успокойся, — усмехнулся Блейн. — Помнишь, ты возмущался, что подарком на день рождения были билеты, хотя мы и так бы поехали в Нью-Йорк? — Хаммел кивнул, сдвинув брови и стараясь выглядеть как можно более грозным. — Тогда считай, что это мой подарок. Какая хитрость для простого скромного священника и какое разгильдяйство! Да-да, именно разгильдяйство! Только последний разгильдяй может так себя вести. — Но мой день рождения был три месяца назад, — последнее, что мог сказать Курт, потому что, эй, ему предлагают, почему он должен отказываться?! Да он за этот жакет душу дьяволу продаст, а тут ему просто так предлагают. — Ну и что? — пожал плечами Блейн с легкой беззаботной улыбкой. — Я не могу тебя порадовать? — Ладно, но если что, ты сам виноват, я тебя не просил, — предупредил Курт, наблюдая за продавщицей, что его пробивала. Блейн просто псих, но как же Хаммелу не терпелось надеть эту вещицу и расхаживать в ней по школе, чтобы все видели, какой у него наряд. Чтобы все померли от зависти. Курт поднял глаза на Блейна и тихо добавил: — Спасибо. Ну и как можно его не любить? Кто в своем уме будет настолько заботиться о Курте, что плюнет на здравый смысл? И ведь ни на секунду не усомнится. Ни на секунду! Андерсон расплатился. Они снова собирались уходить, когда Курт услышал обращение к себе: — Вы счастливчик, ваш парень — само очарование. Блейн, кажется, ничего не заметил (в его сто девяносто это нормально — старческая глухота), поэтому Хаммел улыбнулся, покосившись на него, и тихо ответил: — Я знаю, — а следом схватил Андерсона под руку и, продолжая улыбаться, повел его на выход из магазина. В который раз их уже принимают за пару? Ну не могут же все-все-все ошибаться! Или то, как Курт пялится на Блейна, слишком заметно? Пройдясь еще по нескольким магазинам, они двинулись, как и обычно, гулять. Зашли в парочку музеев, отправились на Манхэттен, а вечером Курт потащил Блейна в кинотеатр. — Мы бы могли сходить в кино и в Лайме, — говорил Андерсон так, будто они хоть раз ходили туда вместе. Посиделки вечером перед телевизором не в счет. — Ты что, это же нью-йоркское кино! — возмущался Курт. — Здесь своя атмосфера. — Но фильмы те же. Нет, вы посмотрите на него. Все-то ему не нравится! Есть хоть одно место, кроме магазинов с бабочками, которое он бы не критиковал? Курт осуждающе покачал головой и принялся выбирать фильм. Делал он это долго, тщательно, придираясь к актерским составам и режиссерам. В конечном итоге, Хаммел выбрал «Три метра над уровнем неба» и ни на секунду об этом не пожалел, когда в конце фильма буквально заливался слезами. Блейн оказался прав: кинотеатр был совершенно обычным. Зато фильм — потрясающим. И что потрясающего, Курт даже толком понять не мог. Вроде бы стандартная история первой любви, которая всегда неизбежно идет к расставанию, оставаясь ярким отпечатком на линии твоей не слишком хорошей судьбы, а в то же время… Курт сжимал руку Блейна на протяжении всего фильма, Блейн не отрывал глаз от экрана и, несмотря на то, что держался, начал как-то усиленно хлопать ресницами, видимо, всеми силами пытаясь не распустить нюни. И в этот момент ты понимаешь, что некоторые вещи случаются всего раз в жизни. И неважно, как сильно ты будешь пытаться почувствовать это снова. Ты больше никогда не поднимешься на три метра над уровнем неба. Эти слова прочно засели в голове Курта. Он был еще слишком молод, чтобы понимать и знать, что будет дальше, но что-то подсказывало ему, что он больше никогда не будет настолько влюбленным и глупым. Просто влюбленным, просто глупым — вполне может быть. Но не так. Первая любовь на то и первая, что о ней слагают столько песен, стихов и пишут целые книги. Жаль, что Курту с ней не слишком повезло. Жаль. Вечером они вернулись в гостиницу, название которой было таким сложным и незапоминающимся, что Курт уже оставил всяческие попытки его воспроизвести. Они были уставшие, но довольные. После фильма Курт чувствовал себя немного зомби, картинки так и мелькали у него перед глазами, а сердце щемило, словно он сам только что пережил нечто ужасное, будто у него тоже кто-то отнял Блейна, хотя тот ему никогда не принадлежал. Закрывшись в своей комнате, он понял, что не сможет заснуть. Курт всегда думал, что нужно хотя бы попытаться сделать первый шаг, попробовать, вдруг это ничего не испортит, но он упускал самое главное. Это время, их время, оно не вечное. Уже лето, дальше — учебный год, и все, что Курт делает, это смущает Блейна, когда нужно просто быть рядом, пока это вообще возможно. Хаммел выбрался из своих покоев и тихо прошмыгнул в комнату, где уже не горел свет. Блейн лежал на кровати, укутавшись в одеяло и, наверное, видел десятый сон, судя по тому, что он никак не отреагировал на легонько скрипнувшую дверь. Медленно, не спеша, бесшумно Курт подобрался к кровати, не сводя осторожного взгляда с Блейна. Остановившись возле него, он на секунду засомневался, потому что его место было не здесь, и врываться в чужую комнату Курт не имел ни малейшего права. «К черту», — резко подумал Курт и забрался к Андерсону под одеяло. — Что ты… — начал было Блейн, который явно не ожидал такого соседства и оказался лишь немного сонным, но вполне себе бодрствующим. — Мне не спится, — признался Курт. Этого было достаточно, чтобы Андерсон больше не задавал вопросы и вовлек его в крепкие объятия. Вот так хорошо. Тепло. Спокойно. Курт уткнулся Блейну носом в плечо, осторожно слушая мерное дыхание над своим ухом. Они больше ни о чем не говорили. Да и о чем тут говорить? Все без слов было слишком ясно. Если такого больше не повторится, то нужно наслаждаться каждым мгновением. Вот оно, прямо сейчас. Одно из немногих, что можно запомнить. Запах волос и кожи, ощущение близости, щекочущее слух дыхание, а если сосредоточиться и положить ладонь на грудь, можно различить биение сердца. Такое неспешное бум-бум-бум. Пальцы поползли чуть выше, вбок и наткнулись на что-то твердое, скрытое футболкой. Крестик. Курт нахмурился, но не успел даже ничего подумать, как резко получил по рукам. — Спи, — буркнул Блейн, в очередной раз его обнимая, и Курт усмехнулся. Блейна трогать, значит, можно, а крестик нельзя? Хаммел захотел что-нибудь сказать, но передумал. Все-таки было поздно, а пнуть Блейна он и завтра успеет. Если захочет пнуть. Спустя несколько минут, Курт с блаженной на губах улыбкой провалился в сон. И даже в этом сне он видел только Блейна.