Грешники

Следующим утром Курт проснулся в теплых объятиях Блейна. Он был так близко. Так близко, что даже немножко не верилось. Курт рассматривал его лицо, внимательно, изучающе, с любопытством, и улыбался. Лежать вот так в обнимку с любимым мужчиной — волшебство. Блейн крепко спал, а Курт, надеясь, что его не разбудит, придвинулся чуть поближе и легко-легко коснулся пальцем его щеки. У Блейна была такая приятная на ощупь кожа, чуть колючая с утра, но приятная. Палец скользнул по скуле, к подбородку. Медленно, ласково, осторожно. Блейн не просыпался, и Курт, секунду помедлив, коснулся пальцами его губ. Они были мягкие, пухлые. Интересно, каково это, целовать их? Курт знал, что ему не выпадет такой возможности, но почему бы не помечтать? Блейн слегка улыбнулся, и Курт отдернул руку, боясь, что тот сейчас проснется, однако Андерсон глаз не открывал. Удивительно, какой недоступный и отстраненный он был, когда бодрствовал, а во сне казался самым простым, обычным парнем, которого можно было донимать, пока тот ни о чем не догадывается. И раз уж Блейн не просыпался, Хаммел решил обнаглеть. Ничего не случится: этот святоша спит, как убитый. Курт легонько коснулся его кончика носа своим и снова улыбнулся, но теперь не оттого, что он мог это делать, а от мысли, что все останется незамеченным. Да, он боялся каждую секунду, это придавало какого-то адреналина, но подстегивало на следующие действия. Теперь уже Курт уверенно потерся носом о нос Блейна и хотел, наконец, оставить ни о чем не подозревающего священника в покое, как тот распахнул глаза. Взгляд Блейна был затуманенный и сонный, он несколько секунд, кажется, соображал, а затем выдал: — Что ты делаешь? — Я… — Курт опешил оттого, что его так нелепо застали врасплох. Ему следовало бы вскочить с кровати, убежать, а потом заявить, что Блейн дурак и ему все приснилось, но вместо этого он начал нести какую-то чушь: — Я случайно, это во сне. Ну да, как часто ты трешься носом о кого-то во сне? Идиот-идиот-идиот! — Ты можешь отодвинуться, — предложил Блейн, и Курт мог бы это сделать, без проблем, но в его голове что-то щелкнуло, и затем он выдал, удивляясь собственной мысли: — Ты тоже. Но Блейн не шелохнулся. Они глядели друг другу в глаза, их разделяла почти что пара дюймов, и Курт знал, что может просто сделать легкое движение головой и наконец-таки его поцеловать. Он знал, видел по глазам Блейна, что тот ему ответит. Только сегодня, только сейчас, пока он сонный, и его мозг не затуманен всякими предубеждениями, Богом, молитвами, но вместо этого Курт заговорил, желая хоть что-нибудь прояснить: — Думаешь, я ничего не замечаю? — А ты думаешь, я не замечаю ничего? — в тон ему ответил Блейн, и по телу Курта пробежали мурашки просто от мысли, что ему правда не показалось. Блейн чувствовал то же самое. Все это время. Боже. Боже? Боже, черт возьми! — Думать об этом грех? — тихо спросил Курт. Если бы он не лежал, у него кружилась бы голова, но и сейчас мир казался ему странным, чудным и несуществующим. Несуществующим просто потому что о таком Курт мог говорить с Блейном только во снах. Во снах, где происходило все, что угодно: от летающих драконов, сжигающих все на своем пути, до взаимности Блейна. И где гарантия, что Курт сейчас не спит? Что его воображение не разбушевалось, и все, что происходит сейчас, действительно происходит? Драконов пока не пролетало. Это хороший знак? — Да, — отозвался Андерсон. Ну конечно, в его религии все грешно. Жить грешно, любить грешно, смотреть грешно! — И ты думаешь, — скорее утверждал, чем спрашивал Курт. — Я думаю, — согласился Блейн. Эй, дракон. Дракон, ты где? Твой выход, дракон! Когда на тебя обрушивается все, о чем ты не смел мечтать, ты чувствуешь себя растерянно. Конечно, это не являлось заветной мечтой Курта, ведь Блейн был по-прежнему священником, между ними была пропасть в одиннадцать лет и такая неловкая формальность, как то, что Блейн должен был быть ему кем-то вроде отца, однако Курт даже не думал, что его домыслы, догадки когда-нибудь подтвердятся. Что Блейн самолично их подтвердит и... — Этого никогда не будет, да? — последний самый важный, самый волнующий вопрос слетел с губ Курта так стремительно и быстро, что тот даже не заметил. Курт хотел зажмуриться, боясь услышать отрицательный ответ или в конце-то концов увидеть дракона, но он не подозревал, как будет чувствовать себя, когда Андерсон произнесет: — Никогда. Больше не нужно было слов, намеков или действий. Курт еще секунду лежал, не двигаясь, глядя на Блейна, а затем выскользнул из постели и быстро пошел на выход. А чего он ждал? Признаний в любви? Слов, что Курт для него важнее всего? Важнее Бога? Нет для Блейна ничего такого, что было бы важнее. Да и любить-то он толком не умеет. Только Бога своего и любит. Курт закрылся в комнате и не выходил оттуда несколько часов. Сначала он просто лежал на кровати и смотрел в потолок, слушал музыку и убеждал себя в том, что когда тебе отказывает тот, кто тебе нравится, это нормально. Не все должно быть взаимно. Проблема была в том, что Блейн ему не просто «нравился». Нравился ему когда-то Саймон. Даже Джеремайя вроде нравился. По пьяни, но нравился. А чувства к Блейну пережимали ему горло. Они душили его, делали ему больно, и в эту секунду Курт понял, что с него хватит. Он выбрался из кровати, сходил в душ, покурил, почистил зубы, оделся, как и всегда, безупречно, словно нет в этом дне ничего необычного. Повертелся перед зеркалом, потому что любил это делать. Написал сообщение Себастиану, который был уже где-то во Франции, и ему было далеко плевать сейчас на Курта. Как и Курту на него, но это вроде бы нормально — писать друзьям, когда вы долго не видитесь. Нормально. Курт пытался проделывать самые нормальные действия, не потому что решил начать жизнь с чистого листа, а потому что знал, что совершит кое-что безумное. Нужно было компенсировать это, нужно было убедить себя в том, что все отлично, но Курт так сильно ненавидел Блейна. Его буквально трясло от мысли, что между ними стоял какой-то Бог, который совсем не факт, что существует. Он понимал, Блейн будет притворяться. Притворяться, что все хорошо, все в порядке. Он знал, что будет сходить с ума по этому святоше вплоть до самого колледжа, но сейчас ему хотелось выместить на ком-то свою злость. И уже через минуту Курт ворвался в комнату Блейна. Да так удачно, что чуть не столкнулся с ним в дверях. Жаль только дверью не зашиб. А как хотелось! — Ты в печенках у меня сидишь, — процедил сквозь зубы Курт. Блейн с удивлением вскинул брови, но Хаммел не собирался давать ему вставить слово. Он уже много чего наговорил — довольно. — Такой правильный и религиозный, тошнотворно верный своему Богу, — Курт усмехнулся, будто бы одной этой усмешкой ставя под сомнение и правильность, и религиозность, и верность. — Ты омерзителен, Андерсон. Омерзителен своим долбанным лицемерием, — слово за словом выплевывались с поразительной легкостью, и это придавало какого-то адреналина. Адреналина вперемешку с яростью. Курт медленно на него наступал. — Какой гей становится священником? Какой священник заглядывается на школьников?! Какого черта вообще творится в твоей голове? И почему этого творится не достаточно, чтобы ты включил свой запудренный сектантский мозг и начал соображать?! — Хаммел перевел дыхание, но Блейн молчал, видимо, не понимая, что тот хочет этим сказать. О, сейчас он все узнает. — Мне плевать, что ты об этом думаешь. Мне плевать, что думает об этом твой Бог. Мне плевать, что думают окружающие люди. Я люблю тебя. И это единственное, во что я действительно верю. Удивление, отвращение, непонимание — все, что можно было ожидать во взгляде Блейна, и все, чего там точно не оказалось. Там таилось тепло, такое привычное, мягкое, нежное. Совсем в духе Андерсона. Это вертелось на языке у Курта уже целых несколько месяцев, и вот, наконец, он сказал все, что хотел. Осталось только последнее, важное, страшное и волнительное. Курт не позволил Блейну ничего ответить. Он просто сделал шаг вперед, зная, что его уже и так либо отправят в приют, либо вообще сдадут в психушку, и поцеловал Блейна. Поцеловал так резко и отчаянно, что, испугавшись упасть, ухватился за его плечи. А Блейн, вместо того, чтобы оттолкнуть, поймал его, как всегда делал, когда Курт со всей дури несся к нему в объятия. Поймал, прижал к себе и ответил с таким напором, что у Курта закружилась голова, а сомнения в реальности только больше и больше его атаковали. Он целовал Блейна Андерсона. Целовал, целовал, целовал! Если бы Курт мог соображать, он бы понял, что у него легонько трясутся коленки, а пальцы впились в плечи Андерсона так сильно, что тому должно было быть больно, но мозг Курта вырубило в ту секунду, как его губы коснулись губ Блейна. Или раньше. Еще утром, когда ему вздумалось тыкаться носом в нос Блейна. Или еще раньше, когда он испортил себе Рождество, притащившись в церковь из-за Блейна. А может, его разум вообще не включался с того момента, как он осознал, что влюблен в занудного и вредного священника. Да, именно тогда Хаммел понял, что попал. И сейчас был его триумф глупости и отчаяния. Глупости, любви и отчаяния. Блейн комкал его рубашку, Курт жался к нему так сильно, будто Андерсона вот-вот отнимут. Он обхватил ладонями шею Блейна и, когда тот оторвался от его губ (эй, ты куда, зачем?), Курт просто шумно вдохнул, понимая, что ему уже давно не хватает воздуха. Несколько секунд тишины. Они смотрели друг другу в глаза, и никто не вымолвил ни звука. Блейн выглядел растерянным, но это не удивительно. Давно он целовался? В какой-нибудь прошлой жизни. — Вот видишь, — тихо произнес Курт, слегка улыбнувшись, пытаясь успокоиться, не веря в то, что сейчас происходит. — Все не так уж сложно, как кажется. — Все еще сложнее, — отозвался Блейн. Он по-прежнему обнимал Курта — значит, не хотел выпускать из рук, но тон его голоса снова сделался отстраненным, потерянным. — Курт, я уже говорил тебе, что ничего не будет. Иногда у Хаммела возникало ощущение, что они идут по кругу. Стоило им только сблизиться, как Блейн давал задний ход. И теперь, теперь, когда произошло это, Блейн не отвертится. Нет, только не сегодня. — Ну да, — Хаммел усмехнулся, скользнув большим пальцем к его скуле, украдкой глянув на его губы. — Ты сказал, что ничего не будет, а потом мы целовались. Или это, по-твоему, тоже «ничего»? — Ты меня неправильно понял, — Блейн отпрянул от него, будто боясь очередного поцелуя. — Курт, я священник, — Хаммел только закатил глаза. Какое заявление. А то он не знал! — И дело не в том, что мне нельзя вступать с тобой в отношения, — а это что-то новенькое. Курт сдвинул брови, не понимая, к чему тот ведет. — Я давал обеты. Мне ни с кем нельзя вступать в отношения! Браво, логическая цепочка Андерсона была на высоте. Курт смотрел на человека, получавшего религиозное и философское образование целых восемь лет, и еле давил в себе смех, чтобы не смутить бедного Блейна, который нес какую-то чушь. Интересно, как он проповеди читает? Бог есть, дети мои, потому что Бог есть? Или он выдает такой бред только когда нервничает? — Представь, — продолжал Андерсон, — человека, который очень давно ни с кем не встречался. Как бы он ни старался подавлять в себе некое влечение к другим людям, этого сложно добиться, нужна огромная сила воли, потому что у каждого есть свои физические потребности. У каждого. И у тебя, и у меня. Я отличаюсь только тем, что выработал в себе привычку не поддаваться. Но ты сам видишь, что я срываюсь. И ты думаешь, что причина этого ясна и понятна, как Божий день, но тебе семнадцать, Курт. В твоем возрасте мир окрашен в розовые цвета, каким бы циником ты ни притворялся, и в этот раз ты выдумал себе самые красивые и романтичные объяснения моего поведения. Такие причины бывают в сказках. Блейн вздохнул и опустил голову. Курту это не нравилось. Придумал романтические причины? А какие тут могут быть не романтические? — Слушай, я не хочу разбивать тебе сердце, но и пудрить тебе мозги было бы нечестно, — Андерсон поднял глаза на Курта, который уже совсем не смеялся, но все-таки не слишком понимал или не хотел понимать, что сейчас скажет Блейн. — Когда у тебя перед носом вечно маячит красивый парень, который оказывает тебе знаки внимания, глядит влюбленными глазами, это не может остаться незамеченным. Это вызывает интерес, влечение — да. Особенно, когда ты не чувствовал ничего подобного Бог знает сколько времени, — на его лице была прописана совершенно искренняя растерянность. — Курт, все, что ты видел, все, что ты принимал за высокие чувства, это просто обыкновенное желание, естественное каждому мужчине, даже священнику. Это не укладывалось в голове. Блейн, такой, казалось бы, чистый, благородный, просто хотел его? И Курт мог бы еще десять раз поспорить, если бы нашел хоть единственную причину для лжи. — Мне жаль, что так вышло, — продолжал Андерсон. — Я не думал, что дойдет до этого. Прости, — Хаммел шагнул назад, не желая слышать то, что последует этому, но от звуковых волн порой не спасает даже стена, не то что шаг. — Я не люблю тебя, Курт. Курт был абсолютно уверен, что проблема крылась в сане Блейна. Он даже не думал в каком-то другом направлении, даже не подозревал, что причина была гораздо проще. Курт давно заметил, что Андерсон ни к кому не привыкал, никого не любил. Он просто не умел этого делать. Может быть, когда-то Джеремайя и вызывал в нем некие чувства, но это было десять лет назад. Со временем люди черствеют, они становятся жестче и безразличнее. — Ты еще более лицемерен, чем я думал, Блейн, — все, на что у Курта хватило слов, а в следующее мгновение он уже был на улице и мчался в произвольном направлении, лишь бы быть подальше от этого отеля, лишь бы быть подальше от Блейна. Шаг за шагом, и вот уже Курт совсем не понимал, где находится. Куда он поворачивал? Или он шел прямо? Нет, не прямо. Вашу мать. Звонить Блейну было выше его достоинства. По крайней мере, он так думал, пока не полез в карман и не обнаружил, что заветного устройства нет. Конечно, он же так стремительно вылетел вон, что совсем не подумал о последствиях. Может, спросить дорогу у прохожих? Дорогу куда? Он и названия отеля не помнил. Знал только то, что об это слово сломаешь язык, но сколько здесь таких гостиниц? В Нью-Йорке? Черт бы побрал этот огромный город! Курт так и стоял на одном месте некоторое время, а затем, увидев вывеску Старбакса, двинулся к нему. Надо посидеть, подумать, выпить кофе. Только недавно он считал, что не хочет видеть Блейна — сейчас он бы отдал все за то, чтобы его найти. Это надо же, потеряться в Нью-Йорке. Только самый последний идиот на такое способен. Ну и Курт. Хотя кто говорил, что Курт не идиот? Учитывая, что он сегодня вытворил… Но ему так хотелось поцеловать Блейна. И его так бесила неопределенность. Теперь Андерсон расставил все по полочкам. Ну что, стало легче? Если бы. Курт понял, что не завтракал, как раз в тот момент, когда оказался у прилавка. Сэндвичи, донаты и круассаны так аппетитно выглядели, но в кармане у Курта было только несколько долларов. На кофе хватит, а поесть можно и в другом месте. У кассы работала миловидная девушка. Она так широко улыбалась, что Курту стало противно. Он любил жизнерадостных людей, но сейчас все хорошее казалось неуместным, нелепым, неискренним, глупым. «Глупый здесь только ты», — напомнил он сам себе, отчего, конечно, не стало легче. Хаммел приземлился за последним свободным столиком и уставился в свой стакан. Курт обожал кофе, он мог пить его литрами, но сейчас он даже не понимал, зачем его взял. Повысить настроение? Отвлечься? Не работает. Вкус напитка превзошел все ожидания. На секунду Курту захотелось поднять глаза и сказать Блейну, какой хороший здесь кофе, но Блейна здесь не было. Слишком много он был рядом в последние дни. Настолько, что когда Курт осознал это, стало еще хуже. Блейн его не любит. Теперь он будет шарахаться от Курта, как от прокаженного. И Хаммел, вдобавок ко всему, потерялся в Нью-Йорке. Блейн его не найдет. А Курту, на самом деле, нужно было всего лишь добыть у кого-нибудь телефон и позвонить. Он не был уверен, что помнит правильный номер: задачу что-либо помнить он обычно возлагал на свой мобильный, но хоть какая-то надежда найтись у него была. — Извини, везде занято, можно я присяду? Голос, ворвавшийся в пространство Курта, был слишком громким, но он даже не вздрогнул, а только посмотрел на нарушительницу своего спокойствия и кивнул. Девушка широко улыбнулась (даже шире, чем та, что стояла на кассе) и села напротив Курта. Если бы Хаммел не был так загружен, он бы возмутился тем, как она одевается, но все, что ему запомнилось, это огромные шоколадные глаза и эта слишком радостная улыбка. Чего радоваться? Сесть разрешили? Какая удача, да. Курт снова уставился на свой стакан, не желая обращать ни на что внимания, но незнакомка, видимо, решила не оставлять все просто так. — Рейчел Берри, — представилась она, протянув руку. Хаммел с сомнением на нее посмотрел. Да что же ей неймется? Какая ей разница, кто с ней сидит? И все же не отвечать было невежливо. — Курт Хаммел, — выдал он, пожав ее ладонь. Конечно, было бы наивно полагать, что на этом разговор закончится. По всей видимости, Рейчел Берри была той еще липучкой и слишком любила надоедать. — О чем думаешь? — спросила она, и Курт уже хотел ее послать, как она добавила: — Вижу, ты какой-то грустный. — Да что ты? — хмыкнул Хаммел. — Тебе не кажется, что это не твое дело? Рейчел поджала губы, но затем снова улыбнулась, только теперь легко и осторожно. — Иногда незнакомцу сказать что-то проще, ведь вы больше никогда не увидитесь. И то было верно. Курту не с кем было об этом поговорить, потому что сама ситуация, разница в возрасте и работа Блейна показались бы кому-то слишком дикими. Хаммел знал, что даже Себастиан принялся бы его осуждать. Что говорить об остальных друзьях? А здесь была эта странная Рейчел Берри, которой можно было бы выговориться, не заботясь о том, что она подумает. — Нет, — все-таки выдавил Курт. — Не хочу говорить об этом мерзком, лицемерном… — Все ясно, — усмехнулась Рейчел. — Мой отец тоже так говорит про папу, когда тот его выводит. Хаммел поднял на нее изумленный взгляд. — У тебя два отца? Рейчел кивнула и принялась рассказывать о том, какая у нее замечательная семья. Курту должно было быть неприятно слушать это, но ему действительно стало интересно. А еще ему почему-то захотелось посчитать по секундомеру, сколько слов в минуту может выдать Берри, потому что… так говорить вообще возможно? Видимо, возможно. Хаммел и сам не заметил, как был вовлечен в разговор с Рейчел, как узнал, что она живет чуть ли не в центре Нью-Йорка, что собирается стать актрисой и… — Когда я поступлю в НЙАДИ… — В НЙАДИ? — переспросил Курт, не сдерживая удивленной улыбки. — Конечно, я же собираюсь исполнить на Бродвее все самые культовые роли нашего века, — важно произнесла Берри, на что Хаммел тихо усмехнулся, потому что самооценка Рейчел была, кажется, еще выше, чем у Себастиана. — Тебе придется потесниться, потому что все мужские роли за мной, — заявил Курт, нахально ухмыльнувшись. — И ты так уверена в своем успехе? — Ну, знаешь, как говорила Барбра… — Жизнь слишком коротка, поэтому начинайте с десерта. Они произнесли это хором и заулыбались. Кто-нибудь, держите его, иначе он сейчас задушит эту девочку в объятиях. Кажется, Курт Хаммел нашел родственную душу. Да-да, самую настоящую родственную душу! И понял он это за считанные минуты. Стоило только приехать в Нью-Йорк. Они проговорили несколько часов, и на душе сразу стало легче. Будто кто-то взял и распугал всех кошек, скребущихся там. Конечно, Курт понимал, что как только он вернется к Блейну, ему снова будет не по себе. Он вообще сможет смотреть ему в глаза? Вряд ли. Кстати о Блейне. Как к нему вернуться? Кофейный аромат, распространявшийся по помещению, приятный, уютный интерьер, хороший собеседник. Отсюда так не хотелось возвращаться в эту тривиальную реальность, где все крутилось вокруг одного и того же человека. Рейчел поглядела на время и задумчиво сказала, что через час ей нужно идти, ее ждет репетиция в каком-то кружке для актеров-самоучек или что-то в этом роде. Вот так все и подходило к концу. Осталось только добраться до Блейна. — Я тут немножко потерялся, — заговорил Курт, почесав затылок и глянув на телефон, который она положила на стол, как только села сюда. — Можно я позвоню? Рейчел улыбнулась и кивнула: — Конечно! Блейну звонить не хотелось. Курт был все еще зол и обижен, но Рейчел скоро уйдет, а найтись все-таки было нужно. Попытавшись отогнать все дурацкие мысли, Курт затолкнул свою гордость в самый дальний угол, взял телефон и набрал номер. Гудков почти не было, на том конце линии сразу же зазвучало очень резкое взволнованное: — Да? И Курт еле слышно выдохнул. На мгновение он даже почувствовал разочарование. Лучше бы он не помнил номер, лучше бы не находился. Лучше торчать на улицах Нью-Йорка, как бродячая собачка, чем быть псом, которого из жалости пустили в дом и не знают, что с ним дальше делать. — Блейн… Я тут… Потерялся… Как же глупо это звучало. Хотя после того, что он сегодня говорил, как можно хоть что-либо звать глупостью? Предел достигнут, и вряд ли это та победа, которой Хаммел будет гордиться. — Курт! — в голосе Андерсона проскользнуло облегчение. — Тебя не было несколько часов. Ты не взял телефон. Где ты?! — Я… — Хаммел вопросительно глянул на Рейчел и тихо спросил: — А где я? — Лексингтон-авеню. — Лексингтон-авеню, — повторил Курт. — Я в Старбаксе. — Скоро буду, — бросил Андерсон. — И никуда не уходи! Ну да, он звонил, чтобы после этого убежать, как же. Хаммел не ответил и положил трубку. Блейн разговаривал так, будто ничего не произошло. Будто не он отвечал на поцелуй только сегодня утром. Неужели можно просто взять и наплевать на это? Хотя… наверно, можно. Блейн его не любит. С чего ему об этом беспокоиться? — Эй, не грусти, — произнесла Рейчел, забирая мобильный. — Все будет хорошо, что бы там ни было. Не будет, но в подробности Курту вдаваться не хотелось. Только одной фразой о влюбленности в опекуна можно было отпугнуть кого угодно. И было бы, наверное, все равно, ведь это просто малознакомая девчонка, но Рейчел ему действительно понравилась. И Курт был бы не против пообщаться с ней еще. Блейн явился минут через двадцать. Он чуть ли не влетел в кофейню, словно правда за кем-то гнался. Такой взволнованный и очаровательно взлохмаченный. И Курт понятия не имел, почему до сих пор считает его очаровательным, хотя должен был ненавидеть всеми фибрами своей души. — Привет, — только и выдавил Андерсон, нерешительно остановившись возле столика. Да, Курт ненавидел Блейна. Ненавидел за то, что тот был так похож на нашкодившего щеночка, виноватого и растерянного. Рейчел с интересом его рассматривала, а затем, не стесняясь присутствия Андерсона, произнесла: — Не знаю, что он сделал, но мне кажется, он уже раскаивается. Блейн с недоумением на нее покосился. — Не знаю, кто ты, но давай без комментариев. Хаммел закатил глаза. У Андерсона такое развлечение препираться со школьниками? Что за идиотская привычка? Уровень развития остановился в пятом классе или что? — Блейн, это Рейчел. Рейчел, это Блейн, — представил их Курт. — А еще у него фетиш на то, чтобы его называли чужими именами, так что можешь звать его Джозефом. — Джозеф?.. — Берри озадаченно глянула на Хаммела. — Это у вас такие ролевые игры?.. — Пойду возьму себе кофе, — выпалил Андерсон, добавил, обратившись к Курту: — Не уходи! — и ретировался к кассе. О да, Рейчел Берри поставила рекорд, о котором даже не догадывалась. Смутить Блейна за две секунды знакомства — вау. — Ролевые игры? — переспросил Хаммел, смерив Рейчел изумленным взглядом. — Он не мой парень. Я с ним не сплю. Он мой опекун. На секунду Берри застыла с выражением полного непонимания на лице, а затем медленно по словам выдавила: — О. Мой. Бог. Хаммел кивнул, насмешливо на нее глядя. Нет, их часто принимали за пару, но отпускать такие пошлые комментарии? Тут даже Себастиан не решился бы! — Но он…. Он смотрел на тебя с таким обожанием… — пролепетала Рейчел, искренне недоумевая. — И сколько ему лет? Он не выглядит старым. — Двадцать семь, — отозвался Курт, опустив глаза. — Никак он на меня не смотрит. Рейчел перегнулась через стол и прошипела: — А ты бы хотел, чтобы смотрел, да? Как может быть столько любопытства в одном человеке? Она знает, что так докапываться, как минимум, не вежливо? О, сколько энтузиазма было в этих большущих шоколадных глазах! — Он священник, — пожал плечами Курт и готов был поклясться, что слышал, как Рейчел тихонько ахнула. — Католический, так что… Зачем Курт вообще это говорил? Он даже Себастиану не рассказывал о своих чувствах к Блейну, а тут малознакомой девчонке готов был выложить все, как есть. — Значит, хотел бы, — провозгласила Берри. — Эй, тебя совсем ничего не смущает в этой ситуации? — возмутился Курт и услышал самый странный, но верный ответ: — А должно? Никаких «Выкинь эту глупость из головы» или «Он тебе не пара». Так, будто в мыслях у этой девочки не было никаких стереотипов и любовь может быть самая разная, будь то у священников, будь то у монахов. Где она была все это время? Как же Курту не хватало подобных слов. Блейн вернулся минут через пять с кофе и любимыми пирожными Курта. Хаммел только недоуменно повел бровью, когда перед ним поставили тарелку. Что это? Его пытаются подкупить? Неужели на свете есть такое лакомство, которое могло бы утешить Курта? Впрочем, утешить оно, может, Курта и не могло, но отказываться от вкусненького Хаммел не собирался. — Если ты будешь от меня убегать, следующим летом мы никуда не поедем, — строго заговорил Блейн. Как у него совести хватает нести такое?! Курт поднял на него глаза, взял пирожное и, откусив кусочек, произнес: — Следующим летом я свалю сюда и адьес, Блейни, мы больше не увидимся. Рейчел неодобрительно покачала головой, Блейн закатил глаза и отпил немного кофе. Воцарилась не самая приятная тишина. Эй, Рейчел Берри, девочка с невероятно быстрой речью! Где твои таланты сейчас? — Мне уже пора, — внезапно подала она голос. Ну отлично. Вперед, оставьте его наедине с мужчиной, которому он так нелепо признавался в любви. — Дай мне свой номер, Курт. Может, еще увидимся? — Было бы здорово, — Хаммел улыбнулся, они обменялись номерами, и Рейчел исчезла так же быстро, как и появилась несколько часов назад. Будто ее и не было. — Я не хочу с тобой разговаривать, — сразу предупредил Курт, стоило Блейну только рот раскрыть. Андерсон поджал губы, так и не издав ни звука. Вот так-то лучше. Хватит убогих бесед и прочей слезливой ерунды. Курт покосился на Блейна, который взирал на него с такой осторожностью, словно от одного только взгляда все могло бы взлететь на воздух. «Не знаю, что он сделал, но мне кажется, он уже раскаивается». Голос Рейчел так некстати возник в его голове. Рейчел, которая понятия не имела, кто они и что происходит, но почему же эти слова так въелись в его мозг? Курт не был тряпкой и не любил давать вторые шансы, но зачем-то повернулся к Блейну и произнес: — Пожалуйста, скажи, что ты соврал. — Ты же не хочешь со мной разговаривать, — напомнил Блейн. — А ты как всегда пытаешься уйти от темы. Андерсон вздохнул, его виноватое выражение лица медленно сошло на нет, голос стал жестче, и он с раздражением переспросил: — Сколько раз мне нужно сказать, что я не люблю тебя, чтобы ты понял? — Я понял, — пожал плечами Курт. — Просто, видимо, мне тоже нужно во что-то верить. Кажется, верить в любовь — не вариант. Блейн больше ничего не ответил. Они еще недолго посидели в тишине, а затем так же молча пошли в отель. Кажется, сегодня Курт собирался пойти на какую-то выставку, но ему уже ничего не хотелось. Войдя в свою комнату, Хаммел рухнул на постель лицом в подушку. Прямо в одежде, да, плевать на все. И зачем он это сделал? Ну зачем, зачем, зачем? Ладно, может быть, через пару месяцев все забудется. Когда-нибудь они еще со смехом вспомнят о том, как Курт влюбился в Блейна. Со смехом, точно, потому что это именно смешно. Смешно, дико и глупо.