Грешники

Для кого-то Бог предстает великим творцом, недосягаемым и безразличным к своим созданиям. Для кого-то Бог является карателем за все грехи, что люди свершали на этой земле. Для кого-то Бог — друг. Всепрощающий, готовый прийти на помощь. А для Блейна он был, скорее, строгим отцом, которого очень легко разочаровать. И Андерсон не представлял, сколько раз уже это сделал. В то мгновение, когда Курт так резко и неожиданно выпалил свое признание, Блейн растерялся. Не то чтобы он не догадывался — напротив, он был уверен в чувствах Курта, но говорить об этом вслух? Прямо и открыто? Блейн не думал, что Хаммелу хватит духа. А ему хватило. Курт был такой отчаянный. Уверенный и напуганный, озлобленный и резкий. Он боролся за то, чего, по его мнению, заслуживал. И в это мгновение Курт был прекрасен. — Ты еще более лицемерен, чем я думал, Блейн. Сколько правды было в этих, казалось бы, брошенных сгоряча словах. Лицемерие. Он погряз в этом чертовом лицемерии. И он понятия не имел, как из него выбираться. Мысли в голове Блейна перепутались. За долгие годы он забыл, каково это, чувствовать близость другого человека, ощущать чужие губы на своих губах, обнимать кого-то, прижимать к себе и не желать отпускать ни за что на свете. Блейн никогда не думал, что его чувства приобретут какое-то физическое проявление. Господь его еще накажет за такие вольности. А Курт… Курт просто маленький провокатор, и его нужно было усмирить. — Я не люблю тебя, Курт. Перед глазами так и стояло это выражение лица, которое исказило черты Хаммела в ту минуту. Что это было? Боль? Страх? Злость? Блейн до сих пор не понимал, как у него язык повернулся сказать, что не любит Курта, потому что если он не любит Курта, то Канада находится в Европе, а верблюды живут на северном полюсе. Если он не любит Курта, то Люцифер — воплощение чистоты и истины, а Мать Тереза — проповедник греха и зла. Если он не любит Курта, то он вообще никого никогда не любил, все было неправдой, а Джеремайя попросту не существовал. — Пожалуйста, скажи, что ты соврал. Если играешь, играй до конца. Блейн не признался, как бы ему ни хотелось. И теперь этот голос, эти воспоминания никак не могли оставить его в покое. Он знал, что так было правильно, по-другому нельзя, но почему его преследовало ощущение, что он упускает нечто важное? Следующим утром они даже не встречались. Блейн только слышал, как за Куртом закрылась дверь, и оставалось только надеяться, что не придется искать его снова. День оказался свободен, как, наверное, и все предстоящие. Курт не пожелает проводить с ним время ни сейчас, ни позже. Вчерашние события перевернули все. Андерсон нашел в интернете ближайшую церковь и двинулся в указанном направлении. Ему нужно было исповедаться. То, что произошло вчера — грешно. Даже не то, что произошло, а то, что он подумал в ту минуту. Ему захотелось плюнуть на все и ни за что не отрываться от Курта. Мимолетная глупая мысль так стремительно ворвалась в его сознание, что Блейн испугался. Как он вообще до такого додумался? Это насколько нужно было погрязнуть в нечестивых мыслях? И в голову снова ворвался теперь уже другой, но до боли знакомый голос: — Видимо, опекун ты еще хуже, чем священник. А Тина знала, что когда-нибудь до этого дойдет. Здешняя церковь была, как и город, в разы больше. Интересно, люди считают, что чем больше или краше храм, тем они ближе к Богу? Блейну было не по душе это деланное величие, так же как не по душе весь этот Нью-Йорк. И чем он так нравился Курту? Единственное, что могло здесь нравиться Блейну так это то, что он проводил с Куртом чуть ли не двадцать четыре часа в сутки. И теперь эти часы были безнадежно утрачены. Все, что являлось плюсом в чужой незнакомой церкви, это чужие незнакомые священники. Проще было рассказать тому, кого больше не встретишь, а не преподобному Джеймсу, которого видишь на работе каждый день. Блейн чувствовал в этом всем что-то неправильное. Католики должны приходить на исповедь хотя бы раз в год, а Блейн так удачливо нашел лазейку. Сродни всяким грешникам, которые думают, что все их проступки — не проступки, если они не доходили до крайностей. Поцелуй это не секс, обет целомудрия не нарушен, так ведь? Не нарушен. Лишь бы не вспоминать, что даже банальные мысли в этом направлении уже считаются смертным грехом — похотью. Блейн провел в церкви целый день. В церкви, которая ему не нравилась. А затем шел в отель по улицам, которые ему не нравились, в городе, который ему не нравился, чтобы вернуться в тишину, которая и вовсе его раздражала. Блейн не замечал все это время, насколько Нью-Йорк примитивен. Безвкусные высотки, мрачные, загруженные люди, бегущие туда-сюда. В этом городе не было души. Почему он раньше этого не видел? Почему-почему? Потому что Курт. Как будто он смотрел хоть на что-то, кроме Курта. Проверять, вернулся ли в номер Хаммел, Блейн не пошел. Да, глупо, по-детски, но ему так не хотелось заглядывать к нему в комнату. Он боялся смотреть Курту в глаза. Увидеть в них гнев, обиду или презрение. И, что еще хуже, боль. Блейн не удержится. Он упадет Курту в ноги, начнет вымаливать прощения, клясться в любви или нести иную белиберду. А потом что-нибудь пообещает, совершенно абсурдное, глупое, несбыточное. Блейн так устал бороться с этим наваждением. Почему он просто не может любить?

☨

Рейчел позвонила на следующее утро. Это было настоящим спасением. После того, что Курт натворил вчера, он даже случайно не хотел пересекаться с Блейном. Не видеть, не слышать, не знать, что там происходит за стенкой. Андерсон, видимо, думал так же, потому что не выходил из своей комнаты и не подавал никаких признаков жизни. Ну и пусть сидит. У Курта теперь были планы. Рейчел решила показать ему свое любимое место в Нью-Йорке. Любимых мест, как выяснилось, у Рейчел было предостаточно, и их количество не ограничивалось одним. Она была самым настоящим фанатом своего города, влюбленным в каждую улочку, здание и даже светофор, но больше всего на свете Рейчел любила Бродвей, мечтала на нем играть и спрашивала Курта, придумал ли он себе красивый автограф, потому что она, конечно же, придумала. Так прошло несколько дней. Рейчел вытаскивала Курта гулять рано утром и отпускала поздно вечером. У Берри были каникулы, а друзья в отъезде, поэтому она могла смело посвятить ему все свободное время. Благодаря GPS в телефоне и заранее записанному названию отеля Курт больше не терялся, а Блейн не попадался ему на глаза. Их совместный отдых был неотвратимо испорчен просто потому что перестал быть совместным, но с Рейчел было весело, и Курт совсем не хотел пересекаться с тем, кто недавно потоптался на его сердце. Иногда они сталкивались в номере, что было неизбежно, но никто из них не издавал даже звука. Никаких «Доброе утро», «Привет» или хотя бы «Куда идешь? Когда вернешься?», что, по сути, обязан был спрашивать каждый родитель. Да, их отношения уже давно вышли за грань уровня «ребенок-опекун», но сейчас это все походило не на отношения, а на большущую бездонную пропасть. Нью-Йорк был прекрасен. Огромный, впечатляющий, он почти оттеснил на второй план ту горечь после слов Блейна. Почти. Почти, потому что в какие-то моменты хотелось схватить Блейна за рукав и ткнуть пальцем в сторону чего-то, что Курту понравилось. Плевать, что Блейн не воодушевился бы и буркнул бы что-то вроде: «Да, здорово». Главное, чтобы он говорил, чтобы шел рядом, смеялся над восторгом Курта и продолжал быть тем очаровательным занудой, которого Курт так любил. Но он продолжал быть очаровательным занудой где-то в совсем другом месте, а где — Курт даже сам не знал. Блейн Андерсон словно провалился в параллельную вселенную и стал каким-то редким сверхъестественным призраком, временами пробивающимся сквозь барьеры между мирами. Они пересеклись только в день отлета. Две вселенные встретились и образовали пустоту. Огромную, невосполнимую. Все рухнуло еще несколько дней назад, но только теперь это так четко ощущалось. Курт собрал вещи, выкатил из номера чемодан и молча шел до дверей гостиницы, так же молча ехал в такси, даже не поднимая глаз на Блейна. Андерсон делал то же самое. В аэропорту их встретила Рейчел, которая с особым энтузиазмом рвалась их проводить. За последнюю неделю Берри так сильно впечаталась в его жизнь, что было как-то странно понимать: он приедет домой, в маленькую Лайму, где нет даже Себастиана, который смотался на отдых, и больше не будет этих бесконечных разговоров о Бродвее, Нью-Йорке, крикливого голоса и дико быстрой речи. Курт будет скучать по этой странной громкой девочке. Единственному человеку, которому Курт осмелился сказать про Блейна. После крепких удушающих объятий в стиле «Я никогда тебя не забуду», нескольких часов перелета и громкой музыки в наушниках Курт снова очутился в Огайо. А там и до Лаймы было недалеко, города, который теперь казался Курту еще более блеклым, чем обычно. Если сначала молчать рядом с Блейном было чем-то непосильным, то теперь Курт даже привык. Только вот чувствовать на себе извечно внимательный взгляд было неприятно. Нет, не так. От этого взгляда у Курта все внутри переворачивалось. Хотелось поднять глаза и спросить, чего Блейн пялится, хотелось сделать замечание, что так нельзя, или просто наорать. Но Курт молчал. И это молчание длилось не несколько часов, не несколько дней, а неделями. Вернувшись домой, они принялись вести себя так же, как в гостинице. Только по утрам Курт готовил завтрак, оставлял его на столе и уходил к себе. Зачем он вставал? Ему никуда не было нужно. Из них двоих работал только Блейн, но Курт даже помыслить не мог о том, чтобы этот криворукий травился собственной стряпней или не завтракал вовсе. Ужин Хаммел оставлял так же на кухне, потому что не общаться с Блейном не значило не заботиться о нем, пусть и забота эта проявлялась в таких банальных вещах, как готовка. Блейн следовал правилам его же игры, клал карманные деньги для Курта в комнате на тумбочке, пока там никого не было. Так, наверное, обращаются с наемными работниками: я тебе деньги, ты мне готовишь. Только вот даже с работниками контактируют, хоть чуть-чуть. Себастиан продолжал наслаждаться летом в Париже, Мерседес вечно была занята. С остальными хористами Курт особо не общался. Разве что с Хантером, но тот уехал к родителям, да и о чем с ним говорить? Не о чем. Так что Курту приходилось переживать самое скучное и бессмысленное лето в своей жизни. Не поцелуй он Блейна, все было бы совсем не так. Курт ни о чем не жалел. По крайней мере, теперь он все выяснил и мог не мучиться догадками. А отношения с Блейном все равно бы испортились, да? Это было неизбежно. Только сейчас Курт стал отчетливо все понимать. Однажды тихим августовским утром Курт, как обычно, выбрался из своей постели, чтобы приготовить завтрак. Еще немного сонный, двигающийся со скоростью черепахи он медленно подбирался к кухне, чтобы на автомате что-нибудь воспроизвести. Войдя туда, Хаммел замер на пороге и начал соображать, что же делать, но додумать мысль о блинчиках ему не дали. Курта схватили со спины, так внезапно и резко, что он испуганно дернулся, а затем прямо над ухом раздалось: — Доброе утро. — Ты сдурел?! — воскликнул Хаммел, вырвавшись из вражеских рук. Он обернулся, чтобы посмотреть на атаковавшего, и, конечно же, увидел Блейна. — Меня чуть инфаркт не хватил! Еще раз так сделаешь, и я тебе в нос заеду, понял?! — Ладно, — усмехнулся Андерсон и пожал плечами. Курт смерил его презрительным взглядом, но это показалось ему недостаточным. — Чего встал? — хмыкнул он. — Иди спи. Или мойся. Или что ты там делаешь по утрам? Вали отсюда. Слушаться его, очевидно, не собирались. Блейн выглядел растрепанным, каким-то слишком бодрым, и, черт, как же Курт соскучился даже просто смотреть на него так. Хаммел никогда не понимал, что в нем нашел, но вот же: этот домашний вид, бардак на голове, глаза отливающие янтарем и при каком-то свете зеленью, утренняя щетина и идиотская пижама. Идиотской она была только потому что в ней не было ничего особенного: футболка и штаны. А как же рисунки с мультяшными персонажами, которых Блейн так любил? Как же узоры? Это же просто безобразие, не иначе! То, что Блейн вроде бы взрослый человек, его не волновало. Да и Блейна тоже, когда он в очередной раз включал какой-нибудь фильм про принцесс. — Вообще-то, это мой дом, и я появляюсь там, где мне хочется, — заметил Андерсон. — Вообще-то, это моя кухня. Я здесь готовлю, так что выметайся, пока я не всадил в тебя вилку. Угроза была вполне реальная — Курт давно мечтал это сделать. Блейн устало вздохнул, видимо, осознавая, что его все равно выгонят, а затем спросил: — Да что я сделал? — Ты? — Хаммел вскинул брови. — Ты являешься, как ни в чем не бывало, обнимаешь меня, говоришь со мной. Если ты думаешь, что так можно «помириться», то… На этом речь Курта оборвалась. Он просто не смог говорить дальше, потому что Блейн действительно хотел помириться, а Курт опять, в который раз, все портил. — Если будешь мне мешаться, я тебя выгоню, — бросил он и двинулся к плите. — Ух ты, мне разрешили находиться в собственном доме! — с притворным энтузиазмом заявил Андерсон. Курт ничего не ответил. Доходить до спора с этим презренным — ниже его достоинства. Блейн сел за стол и через пару минут снова подал голос: — Я скучал по тебе. — Заткнись, — прошипел Хаммел. — И по твоему «заткнись» я тоже скучал, — усмехнулся он. Курт снова смолчал, но позволил незаметной улыбке тронуть его губы. Он тоже скучал. И он ни за что об этом не скажет. Так постепенно их отношения начали свою реабилитацию. Конечно, все было очень хрупко, а Курт огрызался больше прежнего. Колкие шуточки стали грубостями и чуть ли не оскорблениями, но Блейн терпел. Не ясно, почему, но терпел. Конечно, так, наверное, должно быть проще. Проще сосуществовать с тем, с кем хотя бы разговариваешь, к кому можешь обратиться, если что, и это понимали они оба. Что ж, если Курту дали второй шанс, он не наступит на те же грабли. Он будет любить Блейна молча. Исключительно молча. А что ему еще остается? Блейну его любовь ни к чему.

☨

Многонедельное молчание давало свои плоды. Сначала Блейн был безгранично уверен в себе, в том, что он сможет вести себя нормально, что жизнь пойдет чуть ли не как по маслу, если в ней станет меньше Курта. Он не учел того, как трудно понимать, что любимый человек находится в соседней комнате за стенкой, а ты не можешь ему даже улыбнуться. Завтраки и ужины, оставленные для него, Блейна добивали. Если между ними была война, если Курт не хотел с ним говорить и знаться, то почему он продолжал беспокоиться о таких мелочах, как то, что Блейн ест? Курт, может, и был оскорблен, и был обижен, но не переставал любить Блейна, и это изводило Андерсона больше всего. Курт не отказывался от своих чувств даже после того, как его отвергли, а Блейн отказался от своих, даже не дав им шанса. Через некоторое время Блейн понял, что так больше не может продолжаться. Нет, он не собирался идти к Курту и заявлять о любви, этого никогда не будет, но попытаться наладить хотя бы дружеское общение… Блейн не особо умел мириться, потому что все конфликты, в которые он влипал, были слишком серьезные и неразрешимые, а всякие обиды и временные ссоры его практически не затрагивали, потому что для этого нужны были близкие люди. Да, в перепалках с Тиной его спасали грустный взгляд и виноватая улыбка. Но Курт не был Тиной, и Блейн никогда не делал ей ничего хуже, чем случайно утащенная тетрадь по истории. Когда на мир снизошел последний летний месяц, Блейн все-таки решился что-нибудь предпринять. Он встал рано утром с четким желанием растопить это ледяное молчание между ними, спустился вниз, где застал Курта, такого сонного, домашнего и родного. Хаммел стоял в дверях, спиной к Блейну, о чем-то задумавшись, и именно в этот момент голову Андерсона посетила самая идиотская мысль. Конечно, он мог толкнуть десять тысяч длиннющих речей о том, как ему жаль, о том, как ему важен Курт, в дружеском смысле, но знал, что это ничем не поможет. И ничто не помогло бы, кроме попытки вести себя совсем уж как болван. Собственно, Блейн никогда не отрицал, что был не самым логичным человеком на свете. Когда Блейн ни с того ни с сего кинулся Курта обнимать, он, конечно, получил в ответ негативную реакцию, но слово за словом, и Хаммел уже не казался таким взбешенным, его высказывания стали мягче, и Блейн понял: лед тронулся. Рано радовался, конечно, но кто же знал, что злить Курта Хаммела вообще нельзя?

☨

— Дорогой Блейн! В твои сто двадцать восемь… — Двадцать восемь, — поправил его Андерсон, скептически глядя на Курта. — В твои сто двадцать восемь лет я хочу пожелать тебе, чтобы ты не захлебнулся собственной принципиальностью и не сдох в одиночестве, — на одном дыхании выпалил Хаммел и улыбнулся так широко неискренне, что от этого начинало тошнить. Курт по-прежнему был тем бесячим Куртом, от которого у Блейна обычно бежали мурашки по коже. Только сейчас это ощущение было отнюдь не будоражаще-приятным. — Спасибо, — сухо ответил он. — Это все? — Нет, — Хаммел поднял указательный палец вверх, издевательски улыбнувшись. — У меня есть подарок, — в подтверждение своих слов Курт выставил большую коробку вперед, завернутую в черную узорчатую фольгу с красной ленточкой. — И несмотря на то, что я тебя ненавижу, презираю и считаю самым жалким человеком в этой вселенной, я обошел весь торговый центр в его поисках. Поэтому, если тебе не понравится, я тебя ударю. — Как мило, — выдавил из себя кривую улыбку Блейн. Интересно, что там? Бомба? Список «За что я ненавижу Блейна Андерсона»? Подарочный сертификат на место с кладбища? О нет, там было кое-что более интересное. Блейн развернул подарок, открыл коробку, и его взгляду предстали книги. Полное собрание сочинений Ницше. Сначала Блейну хотелось отбросить от себя подальше эту дьявольщину, но видя то, как самодовольство на лице Курта растет с каждой толикой ужаса на его собственном, Блейн заставил себя улыбнуться и сказал: — Спасибо. — А теперь, — видимо, это было еще не все. — Нас ждет праздничный ужин. Я приготовил такого лосося, пальчики оближешь! Лосося. Спасибо, Курт. На самом деле, на столе никакой рыбы не оказалось, а на дне коробки под несколькими книгами лежал сверток с надписью: «Та часть подарка, которую ты не заслужил». В нем скрывалась пижама с персонажами из «Корпорации монстров» и, конечно же, бабочка. В этот раз фиолетовая с черными узорами. Блейн обнаружил это дополнение уже вечером в своей комнате, а когда чуть позже зашел к Курту поблагодарить его, тот сделал вид, что не понимает, о чем он. Так продолжалось довольно долгое время, но Блейн привыкал. Гнев Курта не так уж часто сменялся на милость. Иногда в нем проскальзывали прежние нотки любви и заботы. Блейн прекрасно понимал, за что Курт его ненавидит. И нередко Блейн сам себя ненавидел, но ничего не поделаешь, Блейн — священник, и он действительно должен будет… как там выразился Курт? Сдохнуть в одиночестве? Да, именно так он и сделает. Это его судьба.

☨

В первый учебный день Курт чуть ли не с радостью летел в школу, потому что эти два месяца были истощающими. Только он, Блейн, куча непонимания и неловкости. А здесь будет Себастиан, и Курт уже сбился со счета, сколько его не видел. Смайт проторчал почти все лето во Франции, вернулся только вчера, и Курту было просто необходимо с ним поговорить! Не рассказывать все, конечно, но… Ворвавшись в школу и не получив слашем в лицо (надо же, какая удача!), Хаммел сразу же отправился на поиски друга, и скитаться долго не пришлось. Буквально через пять минут Курт наткнулся на такую картину: Хантер вжимал Смайта в шкафчик, Себастиан обнимал его за шею, и они слишком страстно целовались. Курт, конечно, мог прокомментировать, как это омерзительно, но внезапно понял, что даже смотреть не может на парочек. В то время, как они наслаждаются друг другом, Курт сохнет по священнику, который его не любит. И где справедливость? Потеряв все желание с кем-либо говорить, Курт просто свернул к кабинету истории, которая по расписанию намечалась у него первой, и занял свободное место. — Ты не представляешь, как я соскучился по Хантеру! — заявил Смайт, хлопнув сумкой по столу и не слишком грациозно приземлившись на стул. — Почему же? Прекрасно представляю, — хмыкнул Хаммел, неодобрительно на него глядя. — Вся школа представляет, Смайт. Мой рвотный рефлекс просто вопил при виде того, как вы присосались друг к другу. — Эй, — возмутился Смайт. — Это не твое дело. Что хотим, то и делаем. — Да? Мне казалось, что если личное выставляют напоказ, оно перестает быть личным. Разве нет? Курт заинтересованно улыбнулся, как будто ему действительно было не плевать. Рассуждать об отношениях друга, в которых явно все было просто замечательно, казалось чем-то сродни самоубийству, учитывая, как весело развивалась личная жизнь у Курта. А если быть точным, не развивалась — лежала и скулила где-то в воображаемой канаве вместе с его растоптанным сердцем. — Слышь, философ хренов, лето со священником не пошло тебе на пользу, — продолжал недоумевать Себастиан, потому что да, как бы открыто они с Хантером себя ни вели, их особо никто не комментировал. Ну, разве что Сантана. И то, потому что она девочка, а девочек Хантер не бьет. — Не могу не согласиться, — Хаммел вздохнул и получил резкий тычок в бок. — Прекрати так говорить, — зашипел Смайт, за что его незамедлительно послали. А потом Себастиан всю оставшуюся перемену возмущался с притворным ужасом на лице. Лучшего друга! И куда-куда? Смайт даже повторять такое не станет! Хотя Курт всего-то-навсего послал его в задницу. Так начался очередной сентябрь. Себастиан все тараторил о Хантере, зажимаясь с ним в каждом углу, Курт продолжал грузиться мыслями о Блейне — казалось, все пошло по новой. Зато хоть это — выпускной класс. Еще каких-то десять месяцев, и Курт Хаммел будет свободен от школы. А чуть позже и свободен от Блейна. Хотя кто знает? Может быть, Курт и раньше отойдет, ведь любовь не вечна, как впаривают нам в глупых детских сказках. По крайней мере, было бы здорово, чтобы сказочники и в этом случае ошибались, не то последний учебный год будет действительно не лучшим.