Грешники

Когда я был маленьким, я просил у Бога велосипед. Потом я понял, что Бог работает по-другому — тогда я украл велосипед и стал просить у Бога прощения. Аль Пачино.

Любовь — это долбанные американские горки. В один день ты готов раскрошиться на атомы, наматывать сопли на кулак и жаловаться подруге, а в следующий ты чуть ли не скачешь по дому, пританцовывая и улыбаясь во все свои тридцать два зуба. Курт чувствовал прилив хорошего настроения. Оно так редко к нему приходило, что казалось непередаваемой ценностью, и любого паразита, пытающегося его испортить, Курт готов был придушить собственными руками. Жестоко и без малейших угрызений совести. Спустившись на кухню и влетев внутрь, он встретил своего потенциального паразита и заулыбался шире, чем прежде. Блейн сидел за столом с ужасно задумчивым видом, тарабанил пальцами по столу, а когда Курт явился — поднял голову. — Нам нужно поговорить. Ну началось. Сейчас его ждет огромная нудная речь о том, как это неправильно, грешно, безбожно. Не обойдется без упоминаний, что Блейн его, конечно же, не любит, а до этого он поддался страсти, только и всего. Курт вскинул бровь и ответил: — Дай угадаю. Все, что было вчера — ошибка? — Да, — виновато произнес Блейн. — И все, что было позавчера, это тоже ошибка? — Тоже, — кивнул он. Как предсказуемо! Настолько, что не смеяться уже было невозможно, но Курт смотрел на него с самым беззаботным видом, который мастерски на себя напустил, и спрашивал себя, за что ему такой мужчина. Все вокруг влюбляются в нормальных, в адекватных людей — только не он. — И этого больше не повторится? — Не повторится, — Блейн осторожно изучал его взглядом. Курт пожал плечами и ответил: — Ладно. — Ладно? Блейн приподнял брови, даже немного замерев на месте от удивления. Курт кивнул, улыбнулся, прошел к нему и не стесняясь, не волнуясь, без какого-либо смущения наклонился, а затем оставил легкий невинный поцелуй на любимых губах. Нет, сегодня ему не отвечали. Блейн дернулся и чуть не свалился со стула, предприняв неловкую попытку отстраниться. — И это, конечно, тоже было ошибкой, — шепнул Курт, потрепал его по кудрявой шевелюре и двинулся к холодильнику. — Ты меня не понял, — как можно более строго произнес Блейн, — я серьезно. — Серьезно? — Курт удивленно усмехнулся. — Как можно воспринимать всерьез человека, который говорит одно, делает другое, а думает наверняка третье? Курт открыл дверцу и понял, что в холодильнике, мягко говоря, мышь повесилась. Проблемой пополнения съестных запасов занимался обычно Блейн, но он в очередной раз лишь доказал свою бесполезность в этом доме. Курт придирчиво принялся рассматривать скромный ассортимент, а Блейн продолжал с ним зачем-то спорить: — Ты не знаешь, что я думаю. — Но судя по твоему поведению, у тебя в голове сплошной сумбур, — хмыкнул Курт, глянув на него, и дальше Блейн сделал нечто странное. Он сузил глаза, встал из-за стола и демонстративно удалился с кухни. — А есть наш праведный христианин не будет? — бросил Хаммел ему вслед, немножко не понимая, какого черта происходит. — Потерплю, — служило ему ответом. Срочные новости: священники объявили голодовку. Курт усмехнулся, покачал головой и крикнул на весь дом так, чтобы его точно слышали: — Как хочешь. Зато мне больше достанется! Болван! Блейн никак не отреагировал на эту реплику. И даже то, что он сбежал, не могло расстроить Курта. Как ушел, так и вернется. Это же Блейн.

☨

Нет, сегодня правда был хороший день. Несмотря на то, что Блейн снова пошел на попятную, Курт чувствовал себя уверенно: вчера Блейн впервые его поцеловал, сам и на трезвую голову. Это было похоже на начало чего-то нового. Да, Блейн еще от него побегает, но теперь Курт был не настолько напуган. Он хотел проверить, как далеко Андерсон может зайти, и что-то придавало ему оптимизма. Давно пора — эта хандра порядком ему надоела. День летел стремительно, уроки казались крошечными, а материал, что им давали, совершенно не усваивался. Курт безнаказанно витал в облаках. Школьный двор после занятий был похож на маленький город. Вокруг суетились люди, школьники — иногда учителя и родители. То тут, то там слышались смех, возгласы, вскрики. Ученики собирались в кружки, компаниями, и Курт находился как раз в таком, состоящем, правда, всего из трех человек. — Мы с Саем собираемся в кино, — небрежно говорил Себастиан, всем своим поведением стараясь разыграть безразличие, но глаза его выдавали — в них сверкало неподдельное любопытство. — Не хочешь с нами? — Навряд ли это хорошая идея, — отозвался Курт, надеясь вскоре отделаться от этого взгляда, прожигающего его так, будто Хаммел — редчайшая достопримечательность нынешнего века. — Вон, зови Хантера. Он кивнул на Кларингтона, который стоял с ними, смотрел на телефон в упор и даже не отреагировал на упоминание его имени. — Не любит Marvel, — хмыкнул Себастиан, закатив глаза. Курт усмехнулся, а Хантер пожал плечами, видимо, наконец, заметив, что его обсуждают. На самом деле, Курт не желал здесь стоять не из-за возможной встречи с бывшим, а потому что ему хотелось со всех ног нестись домой и повиснуть у Блейна на шее. Даже если тот оттолкнет его, убежит, закроется в своей комнате — плевать. Он уже попался на своем влечении к Курту. Теперь не отвертится. — Я не виноват, что Супермен скучный, — бормотал Кларингтон, напоминая тем самым Хаммелу о том, что он по-прежнему на школьном дворе, в компании друзей и должен участвовать в разговоре. — Супермен? — с легким недоумением переспрашивал Себастиан. — Супермен это DC! — он возвел руки к небу. — Неужели так сложно запомнить? — Смайт вопросительно глянул на Курта. — Почему я до сих пор с ним встречаюсь? — Потому что любишь? — подсказал ему тот, ухмыльнувшись. Не так уж редко он сам задавался вопросом, зачем ему Блейн, но если Курт и понял что-то в своей жизни, так это то, что эмоции не подчиняются никаким законам логики и любить нам приходится тех, кого нам укажет сердце. — М-да, — бросил Смайт и покосился на Хантера, который по-прежнему не отрывался от телефона. — Да что ты там делаешь?! Курт с удовольствием бы понаблюдал за тем, как Себастиан попытается утащить у Кларингтона мобильник, но его взгляд привлекла другая персона. Высокий, темноволосый, со своей извечно спокойной полуулыбкой Саймон, казалось, ничуть не изменился за те месяцы, что Курт его не видел. Хаммел резко отвел глаза, не зная, куда себя девать. Неловкость нарастала в геометрической прогрессии, а память издевательски подбрасывала давно забытые картинки. Как же тогда все было легко и просто. Хаммелу был нужен кто-то вроде него, хороший парень, без тараканов, без сложностей, но что же Курт? Курт просто приманка для уничтожающих его вещей. Таких, как влюбленность в приходского священника. Саймон подошел к ним, не торопясь, издалека разглядывая компанию. В нем было столько уверенности и сдержанности, что это даже пугало. — Всем привет, — Смайт тут же перестал пытаться подсмотреть в телефон Хантера и улыбнулся. Надо же, есть такие люди, которые способны отвлечь его от такого «важного» дела? — Ну, хоть кто-то здравомыслящий! — выдохнул он и снова глянул на Кларингтона: — Ты точно с нами не хочешь? — Бас, у меня дела, — устало отозвался Хантер, подняв на него глаза. — Я бы пошел с тобой куда угодно, если бы не это. Marvel не так плохи: Бэтмен мне даже понравился. — Это DC, — хором отозвались все присутствующие, и Кларингтон нахмурился, всем своим видом показывая, какая к черту разница, что это. Впрочем, Курту было тоже все равно, по каким комиксам какие производители снимали фильмы. Ему было неуютно в этой компании. Наверное, он еще немного чувствовал себя виноватым. — Так, ладно, нам, наверное, пора, пока уровень неловкости между бывшими не достиг ста процентов, — прокомментировал Себастиан, хотя Курт готов был поклясться, что ведет себя, как обычно, а Саймон и вовсе держался невозмутимо, будто их последняя встреча решала весь конфликт. Может, и решала. Курту пожелали удачи, разве это не хорошая финальная точка? — Я посмотрю на ваше поведение, когда вы расстанетесь, — бросил Саймон. Себастиан удивленно вскинул брови, будто ему сказали что-то оскорбительное, недопустимое, и переспросил: — Мы? Расстанемся? — Что, по-твоему, вы никогда не расстанетесь? — усмехнулся Курт, припоминая тысячу и одно расхождение этой парочки, которые ему приходилось наблюдать. Конечно, все было несерьезно и на пару дней, но неужели Себастиан думал, что они будут вместе вечно? — Никогда, — прошипел Смайт, во взгляде которого тут же сверкнуло что-то недоброе, дикое. — Хантер, скажи ему! Но Хантер его не поддержал. — Я что, ясновидящий? — с недоумением переспросил Кларингтон. — Откуда я могу знать? Себастиан поглядел на него так, будто тот признался в убийстве всей его семьи, и это не сулило ничего хорошего. — Ты что, хочешь меня бросить? Курт медленно, неторопливо отвел глаза и приложил ладонь ко рту, стараясь скрыть рвущийся наружу смешок, Хантер попытался что-то сказать, а Смайт рявкнул: — Отвечай! — Беги, — посоветовал Саймон, и Курт на месте Хантера последовал бы его совету, но Кларингтон пошел самым сложным путем: попытался Себастиана успокоить. Правда, выглядело это не очень убедительно. — Я не хочу тебя бросать, — уверенно произнес он. — И париться о том, что будет потом, я считаю, нет никакого смысла. Я не собираюсь давать тебе какие-то лживые обещания, что мы будем вместе всегда. Мы не будем. Курт понимал, что все логично, но за такое он влепил бы пощечину просто потому что это звучало сухо, бездушно, но по-жестокому искренне. А Себастиан присмирел. Истеричный себялюбивый Себастиан вместо того, чтобы продолжить скандал, опустил глаза. — Ты прав, — выдохнул Смайт и примирительно глянул на Кларингтона. Курт все ждал, что сейчас будет едкая фразочка, но Себастиан просто смолчал. Как это понимать? Смайт не собирается ему мстить? Казалось, даже Хантер удивился и уточнил: — Все в порядке? Себастиан криво улыбнулся. — Конечно. Курт с подозрением наблюдал за тем, как Хантер говорит, что ему пора, целует Себастиана в нос и уходит. Вот так просто? Конечно, со временем люди должны притираться друг к другу и меньше скандалить, но… — И почему я думал, что ты должен был его ударить? — подал голос Саймон, обращаясь к Себастиану, а Курт согласно кивнул. — За что? Он сказал все правильно, — пожал плечами Смайт. — Я говорю не про то, как отреагировал бы адекватный человек, — заметил Саймон. — Я говорю про тебя. Себастиан задумчиво уставился в асфальт. Курту это не очень нравилось. Желание сбежать домой сошло на нет: что-то творилось с его лучшим другом. Загруженный, грустный, смиренный — это было совсем не в стиле Смайта. — Иногда мне кажется, что наши отношения завязаны только на сексе, — выдал Себастиан. Курт усмехнулся, Саймон удивленно вскинул брови. О, вот она, великая проблема. Парни слишком много трахаются. Вау. — Ты только сейчас это заметил? — уточнил Хаммел. Себастиан с осуждением покосился на него и ответил: — Нет. В эту минуту Курт понял, что сегодня дома будет очень поздно. Он схватил Смайта под руку, подтащил его к скамейке и усадил на нее, приземлившись рядом. Саймон сел с другой стороны, выглядя как-то неуверенно, будто попал не в нужное время и не в нужное место. Вся его деланная невозмутимость мигом испарилась. — Ну и с каких пор у тебя такие мысли? — подал голос Курт, стараясь выдавить из себя беззаботную улыбку в стиле «Все будет хорошо». — С начала учебного года, — буркнул Смайт. — После лета все было отлично, я так соскучился, мы просто оторваться друг от друга не могли, а теперь я понимаю, что Хантер какой-то слишком… черствый. Черствый Хантер? Разве это не естественный порядок вещей? Курт поджал губы, даже не зная, что сказать. В романтических отношениях он смыслил столько же, сколько кошки в плаванье. — Он и раньше был таким, — заметил Саймон. — Нет! — возмутился Смайт. — То есть… Да, но не настолько. Он перестал говорить, что любит меня. Серьезно, Хантер не особо сентиментальничает, но изредка… А тут я не чувствую, что он до конца честен со мной. Будто что-то скрывает. Курт и Саймон переглянулись. Наверное, они смотрели друг на друга впервые с тех пор, как встретились в кофейне. Было ясно, что Хаммел никуда не уйдет, да и поход в кино, скорее всего, срывался. Курт вздохнул и посмотрел куда-то сквозь дерево, стоявшее рядом. Он нужен был здесь, но мысли его находились далеко-далеко. Себастиан? Хантер? Какая разница? Этот сентябрь был удивительно теплым. Они сидели во дворе, и Курт был в достаточно тонком жакете (в том, который ему купил Блейн). Курт улыбнулся и тут же попытался скрыть это, потому что ситуация была неподходящей. У Смайта проблемы, а он думает, как бы скорее вернуться домой. Дома его ждали уроки, чашка кофе и Блейн. Интересно, какой? Отрицающий все на свете, вредный и ворчливый или нежный, податливый и родной? Это ему еще предстоит разузнать чуть позже, а сейчас — Себастиан.

☨

Деревянные стены исповедальни кое-где выцвели, исцарапались и выглядели потрепанно. Сколько раз Блейн находился здесь? Скольких людей выслушивал? Как часто думал о том, что не он достоин прощать людские грехи? Кто угодно, только не он, не тот, кто натворил так много. — Господь покинул нас, преподобный Джозеф, — тихим надломленным голосом говорила женщина, пришедшая исповедаться. Амалия, красивая, добрая, талантливая леди. Столь же совершенная, сколько несчастная. Она часто посещала службы, участвовала в благотворительных акциях, работала с церковным хором. Амалия была замужем за богатым человеком, любила его без памяти, была ему верна, в отличие от него. И каждый раз, когда ее муж делал нечто ужасное, она приходила в церковь каяться: винила во всем себя. Себя, но не мужа. А когда отчаялась, принялась обвинять и Бога. — Нет, — возразил Блейн. — Он с нами, он наблюдает. Он не отвернулся от нас. На последних словах его голос дрогнул, потому что Блейн не имел привычки лгать, особенно совершая священное таинство. Господь отвернулся от них. Люди, грешные, порочные, приземленные, больше им не любимы. Если вообще были любимы им когда-то: Блейн точно не был. Блейн из кожи вон лез, чтобы чувствовать себя нужным, верным, не жалким, но Бог словно бы насмехался над ним, подкидывая новые трудности, новые искушения. Да что там Бог? Даже Курт смеялся над ним, зная, что он слишком слабый для того, чтобы удержаться. Хаммел так уверенно его целовал. Слова о том, что Блейн его не любит, не работали. Видимо, они — пустой звук, когда действия подтверждают обратное. — Отвернулся. В ее интонациях было столько отчаяния, ужаса, боли, но самое страшное: они олицетворяли мысли Блейна. Мысли, которые разрывали его на куски. Блейн растворялся, как растворяется щелочь в обычной воде, терялся, как недорощенный птенец в стае, молил о помощи, как утопающий тоненькую соломинку. Господь отвернулся от него. И Блейн отвернулся от Господа.

☨

Курт не совсем понимал, как так вышло, что нытье Смайта все-таки перешло в поход в кино, а потом они вовсе засели у Саймона. У Саймона! Кто торчит в гостях у бывших? Только какие-то мазохисты с многолетним стажем. Вечерело. Солнце заходило за горизонт, а Курт еще не собирался домой, зная, что за него могут начать беспокоиться. Не то чтобы он не хотел — он хотел, очень, просто его не отпускали. Себастиан бы обиделся и обвинил бы его в том, что он — самый худший друг на свете. — Нужно позвонить домой, — вспомнил Курт в самый разгар какой-то битвы на приставке, в которую охотно играли Смайт и Саймон. Те закивали, не отвлекаясь от экрана, и Хаммел вышел в прихожую. «Святоша», — так был записан на этой неделе Блейн. Он уже побывал «Занудой», «Кудряшкой», «Сектантом» и даже «Солнышком», а Курт все никак не мог решить, что же шло ему больше. Зато картинка на номере была всегда одна и та же — самая очаровательная фотография утреннего Блейна, который был сонным и одет в пижаму, а не в привычную рясу. — Привет, — раздалось на той стороне линии после нескольких гудков, и Курт улыбнулся, вспоминая, как тот сегодня сбежал от него, не позавтракав. — Привет, — отозвался он, тут же забыв, что вообще хотел сказать. Так приятно было слышать голос Блейна, потому что в нем звучали сразу и немножко резковатая серьезность, и безграничная забота, и немножко музыки. Да, у Андерсона был очень музыкальный голос, пусть это и был обычный разговор, а не песня. — Я хотел сказать, что задержусь допоздна, и не жди меня к ужину. Ты же не помрешь там с голоду без меня, да? — Не помру, — усмехнулся Блейн, и Курт представил, как вокруг его губ собираются мелкие морщинки, почти незаметные невнимательному глазу. — Где задержишься? И когда будешь? Курт пожал плечами, будто его могут видеть сквозь телефонную связь, и спохватился, негодуя с собственной глупости. — Мы засиделись у Саймона, — начал объяснять он. — У Саймона? — в интонациях Блейна проскользнуло удивление. Или это было недовольство? Ох, простите, мистер Андерсон, вас забыли спросить, с кем можно общаться, а с кем нет. — Так когда ты будешь? — Ближе к ночи, — Курт закусил губу. С одной стороны ему хотелось узнать, как бы отреагировал на это Блейн, но с другой он представлял, как это выглядело, и ему стало немного стыдно, даже неловко. Вовсю кричал о том, что любит, а потом зависает у бывшего почти весь день. Может, Блейн подумает что-то не то? — Будь осторожен, — все, что сказали ему в ответ. Никаких претензий, возмущений или требований немедленно прийти домой, но сам голос... Он изменился, он прозвучал как-то резко. Так же резко, как сигнал телефона, оповещающий о том, что связь оборвалась. Казалось бы, что такого? Обычный разговор, но Курта что-то покоробило. На секунду неприятное ощущение затаилось у него в груди, а следом исчезло, как исчезает радуга после весеннего дождя. Он тряхнул головой и вернулся к друзьям. Снова стрелялки, драки и всякие нецензурные высказывания, которыми слишком злоупотреблял Смайт, когда его безжалостно превращали в фарш на поле боя. Играл он, впрочем, не хуже всех. Как только Курту дали джойстик, он тут же стал всеобщим мальчиком для битья. Ну ничего-ничего. Зато Хаммел умел много других вещей, на которые эти двое не были способны. Он еще посмеется над ними когда-нибудь.

☨

В комнате раздавался тихий беспомощный голос. — Господи и Владыка жизни моей, не дай мне духа праздности, уныния, властолюбия и празднословия, — последовал краткий вздох. — Даруй мне, рабу Твоему, дух целомудрия, смирения, терпения и любви, — просить что-либо казалось глупым. Как он смеет просить? — Господь мой и Царь мой, даруй мне видеть мои грехи и не осуждать брата моего, ибо Ты благословен во веки веков. Аминь. Блейн еле двигал губами, повторяя заученные строки. Его глаза были прикрыты, руки сложены, колени упирались в пол, а речь казалась неубедительной. Он сам себя толком не слышал — как его мог услышать Бог? Дома никого не было, Курт задерживался у Саймона. Тишина и уединение должны были стать благодатной почвой для размышлений, но его снова уносило не туда. Блейн мог просить прощения, но прощения не заслуживал. Блейн мог пытаться найти нужную мысль, которая поможет ему справиться с греховными чувствами, но кто мог ее подать? Ни единая книга, ни единая молитва, ни единый день, проведенный в церкви, не даровали ему должного благоговения, пищи для размышлений и казались какими-то ненастоящими. Тем не менее, он был уверен, что даже если кто-то скажет ему в лоб и по существу, как быть с Куртом, он все равно ничего не поймет. А если поймет, то поймет неправильно. Дожидаться Хаммела не было смысла. Он четко дал знать, что все в порядке, что вернется поздно. Можно было не беспокоиться и уйти спать. Только вот сна не было ни в одном глазу, и ничто не приносило успокоения: ни знание того, что с Куртом все нормально, ни вечерняя молитва. Каждый раз Блейн проваливался, нырял в омут с головой, захлебывался, выныривал и обещал себе, что больше ни за что туда не кинется. Ради всего святого, он должен был держать себя в руках. Загвоздка была в том, что его тянуло обратно сильнее, чем металлы к мощнейшим магнитам, почва рушилась под ногами, и он не мог ничего сделать. «Не мог ничего сделать», — в этом крылась проблема Блейна. Он понимал, что всех его попыток избежать Курта недостаточно, что все его поведение в корне неправильное, но его старания были мелкими, ничтожными и несли лишь какое-то символическое значение. Для кого? Зачем? Его «не могу» было равнозначно «не хочу». И Блейн не хотел избавляться от Курта, от своего влечения, от искушения. Блейн действовал словно на автомате. Каждый день он молился за многих людей, за себя, за весь мир, но не чувствовал ничего. Пустоту, и только. Прежде Блейн ощущал всем своим существом связь с Богом. Он знал, что его слышат, слушают. В молитве за других он испытывал умиротворение от помощи ближним, от веры в то, что им действительно станет лучше, но сейчас Блейн не был убежден, что это работает. Бог не захочет его слушать. Блейн не достоин. Вкус неосязаемой горечи почти что чувствовался на языке, тишина никак не помогала, а являлась лишь молчаливым свидетелем его попыток ощутить хоть что-то. Но ощущалась лишь тяжесть фантомных кандалов, сковавших его руки, тянущих его вниз, ближе к Курту и дальше от Бога. Ни одна молитва на свете не могла бы его освободить и сколько бы Блейн ни размышлял об этом, все оставалось по-прежнему. Он сбегал от Курта и возвращался. Каждый раз Блейн думал: вот теперь окончательно. А затем объявился Саймон. Саймон — велика проблема. Просто мальчишка, с которым Курт когда-то встречался, но Блейн резко почувствовал, что его швырнуло еще ниже, как бы он ни пытался тянуться вверх. Возникло острое желание запрыгнуть в машину, поехать по нужному адресу, забрать Курта и больше не отпускать. Блейн никогда не думал, что может быть ревнивым. Хотя он никогда ничего не имел, да и сейчас не должен был претендовать ни на что: ни на Курта, ни на его свободу. Блейн поднялся с колен, ощущая всем телом некоторое облегчение. Раньше это могло быть духовное облегчение, умиротворение — сейчас это была просто реакция мышц, которые устали находиться в одном положении. Наступило время для сна. Блейн шагнул к кровати и опустил взгляд на свои ступни. Ему показался звук. Такое тяжелое грузное позвякивание, будто его кандалы стали материальными. Блейн подумал, что, должно быть, он совсем уж спятил, но это был всего лишь шум с первого этажа. На часах была половина второго, Курт вернулся домой, и Блейн предпочел не раздумывать о том, что же можно было делать у бывшего парня до такого времени. Это не важно. Курт имеет полное право на личную жизнь. Блейн уже знал, что адское пламя совсем скоро будет лизать его пятки, когда к нему пришла новая мысль. Нет, это не был порыв ни любви, ни совести. Это было дикое жадное желание. Так он никогда не желал ни благосклонности родителей, ни принятия его нормальным — он хотел Курта. Хотел, чтобы тот принадлежал ему, чтобы продолжал глядеть на него влюбленными глазами. И это было постижимо, в отличие от всего, что Блейн когда-либо желал. Ему нужно было просто поманить пальчиком, чтобы Курт вверил ему всего себя, свою душу и сердце. Блейн зажмурился, сжал кулаки, сделал глубокий вдох и посчитал до десяти. В нем говорила обида на самого себя. Сегодня утром он в очередной раз отказался от Курта. И чего он хотел? Чтобы Курт бегал за ним до конца времен? Блейн не желал упускать Курта, не желал отходить от обетов и в погоне за двумя зайцами растерял все, что только можно. В коридоре послышались шаги, тихие, осторожные, но скрипучие. В дверь негромко постучали. Или еще не все?

☨

Ближе к полуночи домой явилась мать Саймона, тихая, спокойная, дружелюбная женщина, которую Курт никогда толком и не видел. Она была на съезде психологов в Колумбусе, потому возвращалась поздно. Парням пора было закругляться, но их не торопились выгонять. — Да вы оставайтесь, — махнула рукой миссис Темплсмит. Смайт пожал плечами и заявил, что за ним уже едет Хантер, словив на себе пару недоумевающих взглядов. Это он тут весь день ныл, что Кларингтону плевать? Так плевать, что тот готов в это время за ним куда-то ехать? Тогда зачем Курт здесь торчал из-за того, чьи проблемы заключаются в принципе «Сам придумал, сам пострадал»? Свою машину Хаммел оставил на школьной стоянке, и он, конечно, мог попросить Блейна его забрать, но лишний раз его трогать не хотелось. Может, он уже спит? Или занят написанием какой-то проповеди? Оставалось вызвать такси или заночевать здесь. Но ночевать с Саймоном без Смайта? Нет. Решение проблемы пришло само собой. Когда Хантер явился, он просто спросил, обратившись к нему: — Тебя подбросить? И конечно, Курт согласился, отметив, как Смайт оживился в присутствии своего ненаглядного. Веселый, улыбающийся и так нежно смотрящий на Хантера, что Курт снова не понимал: где его лучший друг? Ну не стал бы Себастиан без значимой причины вести себя, как обезумевшая влюбленная девочка. Правда, это было только его дело, и Курту не нужно было вмешиваться. Отношения Себастиана Смайта это проблемы Себастиана Смайта. А отношения Курта, которых, кстати, даже толком не было, ждали его дома, если вообще ждали. Может, Блейн давным-давно улегся спать. В доме царила тишина, когда Курт ступил на порог. Вокруг было темно, свет везде выключен, и ни единого намека на бодрствующего хозяина. Только еле слышное тиканье часов нарушало атмосферу безмолвия. Курт ненавидел эти дурацкие часы и хотел зашвырнуть в них ботинком, но Блейн вряд ли оценил бы такой порыв. Поднявшись на второй этаж, Курт заприметил тонкую полоску света, проливавшуюся из-за двери Андерсона. Интересно, он не спит или лампу позабыл выключить? Курт двинулся вперед, миновав собственную комнату, и постучал, прислушался. Показался шум шагов, и вот уже дверь приотворилась, заставляя Курта, привыкшего к темноте, на мгновение поморщиться. — Не думал, что «поздно» это настолько поздно, — произнес Блейн, внимательно на него глядя. Курт хотел улыбнуться, но что-то не дало ему. Слишком заметная серьезность сверкала в глазах напротив. — С каких пор ты снова общаешься с Саймоном? — Разве это важно? — Курт осторожно приподнял уголок губ в немного удивленной улыбке. Все-таки нечто странное в голосе Блейна по телефону было слышно. — Я просто пытаюсь понять тебя, — Андерсон оперся рукой на дверной косяк и пожал плечами. — Сначала клянешься в любви, а после до ночи сидишь у бывшего. Чем вы там занимались? Это что, ревность? Курт, конечно, мог бы порадоваться такой реакции, но возникло ощущение, будто он не имеет права что-либо делать. Курт не собственность Блейна, они даже не встречаются. Почему он не может быть там, где хочет, и с тем, с кем хочет? Это не запрещено. — Мы занимались тем, чем с тобой никогда бы не стали, — выдохнул Курт, опустив глаза и наблюдая за тем, как одна из ладоней Блейна сжалась в кулак. Чуть пододвинувшись вперед, Курт поднял на него невинный взгляд и пояснил: — Мы играли в приставку. — В приставку? — растерянно переспросил Блейн, в то время как Курт уже вовсю насмешливо улыбался и сокращал между ними расстояние все больше, больше и больше, положив ему руку на грудь. — В приставку, — кивнул Курт. — Втроем: я, Себастиан и Саймон. И попал я туда из-за Смайта, — его ладонь мягко скользнула к шее, легонько пробегаясь пальцами по смуглой коже. — Блейн, если я говорю, что люблю тебя, это значит, что я тебя люблю, а не одержим идеей заполучить священника, добраться до запретного или что-то в этом роде, — Курт поморщился от собственных слов, потому что это действительно звучало гнусно. — И даже если мои чувства для тебя ничего не значат, — продолжил он, — я хочу, чтобы ты мне верил. — Я верю, — тихо ответил Блейн, и Курт улыбнулся, но в голову пришла новая мысль. Этот день действительно заставил его задуматься. Блейн не был убежден в том, что чувства Курта искренни, Хантер говорил Себастиану, что не может знать, будут ли они всегда вместе. Так же, как Блейн не мог знать, будет ли Курт любить его дальше, или остынет через месяц. Стоит ли жертвовать всеми своими клятвами ради того, что может закончиться в любую минуту? Тем более, учитывая, что Курт для Блейна — увлечение без каких-либо высоких чувств. Зная, как Блейн обожает своего Бога, удивительно, что он еще не вытолкнул Курта за порог и не захлопнул перед ним дверь. — А сейчас, — Хаммел потянулся к его губам, не отрывая от них зачарованного взгляда, — сейчас мы будем делать то, что я никогда не буду делать с Саймоном. Блейн мог возмущаться по утрам сколько угодно, но вечером ему некуда было бежать. Разве что на улицу, в пижаме, но вряд ли его устраивал такой вариант, пусть, наверняка, он поддавался совсем не поэтому. А он поддавался. Поддавался, потому что когда Хаммел захлопнул за собой дверь, толкая его в комнату и целуя, Блейн, ни секунды не теряясь, отвечал ему с таким пылом, что Курту казалось — он в сказке. Той ночью запись «Святоша» в телефоне приобрела совершенно новое название, которое даже сам Курт считал дико слащавым и глупым, но оно ему нравилось. «Любимый» — так теперь в контактах значился Блейн. И Курт надеялся, что никто никогда этого не увидит.