Грешники

Наверное, можно закрасить пятна у леопарда, но, сколько их ни крась, он всё равно леопардом останется. Маргарет Митчел, «Унесенные ветром».

Курт не знал, везунчик он по жизни или что, но попасться на самом милом и дурном поступке он умудрился уже на следующее утро. Блейн блуждал по дому в поиске телефона, сонный, взлохмаченный. И, конечно, он схватил мобильник Курта, чтобы себе позвонить. И, конечно, там сразу нашелся маленький компромат. Раньше Курт не понимал, зачем люди ставят себе блокировку, но теперь понял, когда не успел его остановить и встретил удивленный смеющийся взгляд. — Ты серьезно? — Заткнись и вали отсюда! — рявкнул Курт, выхватывая телефон. — Мог бы звонить с домашнего! Не ройся в чужих вещах! Так «Любимый» стал «Ничтожеством». Курт иногда недоумевал, как это кудрявое недоразумение могло вызывать в нем столько эмоций, как Курт мог прошлой ночью провести добрых два часа за поцелуями с этим чудиком, и почему, почему именно из-за него у Курта отказывали мозги. На все «почему» Курт нашел ответ уже когда спустился вниз на кухню, где такой очаровательно виноватый Блейн протянул ему чашку кофе и проговорил: — Я приготовил твой любимый. Легкий аромат кофейных зерен распространялся по помещению, солнечные лучи, выглядывающие из окна, путались в кудрявых волосах Блейна. Все было так просто и в то же время так волшебно. Попытавшись сдержать улыбку и казаться неподкупным, Курт поинтересовался: — Ты что-то можешь готовить? Видимо, этот комментарий был воспринят близко к сердцу. Искреннее возмущение во взгляде и сурово сведенные треугольные брови заставили Курта рассмеяться. И, забрав чашку из рук Блейна, он тихо сказал: — Спасибо, — а затем отхлебнул чуть-чуть и почувствовал, как согревает тело кофе с легким привкусом шоколадного сиропа. Стоило признать, пусть Андерсон и криворукий, но все же не до конца. Утро, в целом, прошло приятно, легко, беззаботно. После вчерашней ночи это было идеальное продолжение. Конечно, Курту хотелось бы проснуться в объятиях любимого, но этот любимый (теперь уже ничтожество!) вытурил его из комнаты, заявив, что нужно спать. Почему Хаммел не мог спать с ним, ему не объяснили. Но несмотря на несправедливость судьбы и тараканов в голове Блейна, сегодня Андерсон был в довольно хорошем расположении духа. Правда, Курт заставил Блейна везти его до школы, на что получил уставшую гримасу, вздох и вопрос: — А раньше ты сказать не мог? Нет, Курт не мог. Курт просто забыл, потому что весь его вчерашний день с эпизодом, где он оставил машину у школы, для него ничего не значил, пока Хаммел не вернулся домой. Пообещав, что они не опоздают, и уверив Блейна в том, что времени еще полно, Курт схватил сумку, вытащил упаковку мороженого из холодильника, пластиковую ложку и двинулся на выход. Воздух с улицы был чрезвычайно свежим, а земля — мокрой: видимо, ночью был дождь, но никакой холодный ветерок не мог бы отговорить его от лакомства. Прелести пассажирского места — руки не заняты, можешь делать все, что угодно: пить, есть, болтать по телефону и даже попытаться доделать домашнее задание, если учитель будет в силах разобрать каракули, сделанные в пути кое-как. Когда Хаммел приземлился рядом с Блейном, он поймал очередной осуждающий взгляд. — Что-нибудь заляпаешь здесь, и я заставлю тебя ходить в церковь каждое воскресенье. Курт изумленно покосился на него: это звучало слишком жестоко. — Я аккуратно. — И не отвлекай меня, — потребовал Блейн. Хаммел обреченно закатил глаза. Это он-то? Отвлекать? Да у него даже в мыслях не было! Почти всю дорогу Курт уплетал мороженое, осторожно, как Блейн его просил, ловил на себе подозрительные взгляды Андерсона и хитро улыбался, ожидая, когда подвернется удобный момент, потому что фраза «не отвлекай» была воспринята им, как вызов. Наконец машина остановилась на красный свет, Курт потянулся к Блейну и тихо спросил: «Хочешь?» — протягивая ему ложку. На него лишь в сотый раз неодобрительно покосились. Осуждение, недоверие, напускная строгость — неужели Андерсон считает себя хорошим актером? — Ну давай же, — потребовал Курт. — Вообще-то, я за рулем, — возмутился Блейн, повернув на него голову и позволяя Курту заглянуть ему в глаза. В них что-то таилось. Озорство? Блейн, казалось, всеми силами старался не улыбаться, но его не родившаяся актерская карьера умерла прямо здесь и сейчас. Курт поднес ложечку к его губам, и Андерсон, секунду помедлив, послушно приоткрыл рот, все-таки позволяя себя накормить, но стараясь сохранить более-менее серьезный вид. — Ну и? — заинтересованно спросил Курт. — Вкусно, — усмехнулся тот, облизнув губы. Как же это заманчиво выглядело! Они по-прежнему были в дороге, а Блейн за рулем, и Хаммел не рискнул приставать с поцелуями. Силой оторвавшись от искушающих мыслей, краем глаза Курт увидел, как переключился светофор: — Зеленый. Блейн, очнувшись, резко обратил внимание на дорогу. Машина тронулась с места, и Андерсон вздохнул. — Я же говорил не отвлекать меня. — Ты же сам сказал, что вкусно! — возмутился Курт, облизывая ложку. — К тому же, я не заставлял тебя отворачиваться от дороги, — добавил он. В этот момент автомобиль резко съехал на обочину и остановился. Хаммел замер на мгновение, слегка недоумевая, какого черта Андерсон творит. — Я тебя сейчас из машины вышвырну, — предупредил Блейн, снова повернувшись к нему. — Вышвырнешь? — Курт удивленно вскинул бровь. Ему даже было интересно, как его вышвыривать будут. За шкирку и пинками? Или с помощью святой воды и замысловатых ритуалов по изгнанию нечисти? — Вышвырну, — уверенно повторил Блейн, казалось, из последних сил пытаясь не засмеяться, резко подался вперед, обхватил лицо Курта руками и поцеловал его. Да так настойчиво, что Курт чуть не уронил несчастную банку с мороженым. Сам же просил его ничего не заляпать, растяпа! Курт охотно ответил, но затем, опомнившись, сразу отстранился: — За такие поцелуи я готов и пешком до школы топать, — усмехнулся он. — Нас могут увидеть, Блейн. И Курт знал, что был прав, а то, что они делали, — безрассудство. И ладно он, сумасшедший влюбленный подросток, но куда смотрит Блейн? Неужели ему не страшно, что кто-то узнает? Или его совсем не волнует мнение общества? Должно волновать. — Да, знаю, — Блейн провел ладонью по его щеке и заулыбался. — Просто ты… — Что я? — лукаво переспросил Курт. В его голове промелькнула мысль, что Андерсон хотел сказать нечто важное: он так светился, и от одного его вида Курт готов был растаять. — Ничего, — пожал плечами Блейн, отпрянув. Его взгляд стал серьезнее, автомобиль тронулся с места. Оставшуюся дорогу они ехали почти молча, но Курту было все равно, он будто впал в дурман, посматривал на Блейна и счастливо улыбался.

☨

Еще летом Блейн мог держать себя в руках. Он отталкивал Курта, он не позволял себе поддаться греховным мыслям, отступить от веры, и что теперь? Теперь он давал возможность Курту сводить его с ума, заставлять чувствовать себя счастливым и в то же время самым ужасным человеком на свете. А сегодня он чуть не сказал, что Курт действительно для него значит, что он его любит, что это все не просто так. Пусть у этого «не просто так» нет никакого будущего. В Нью-Йорке, в гостинице, Курт был прав, назвав его лицемером: Блейн самый мерзкий из всех двуличных людей на свете. Он изображал из себя праведника, он даже верил в то, что таким является, настолько вжился в роль, а в итоге вышло все наперекосяк. Собственно, как обычно. Это же Блейн. Разве он способен хоть на что-то самостоятельно? Если уж он не оправдал ожиданий родителей, то почему должен был быть в силах не разочаровывать Бога? Блейн мог любить Курта, как сына, как брата, как друга, но греховное начало в его душе не оставляло его в покое. Когда-нибудь он сорвется, сорвется окончательно, а Курт даже не будет сопротивляться. Если не будет настаивать. Не будет? Конечно, будет. Курт пошел и с дури переспал с Саймоном, а уж захотеть чего-то большего, чем поцелуи, с тем, кого он любит… И как бы приятно ни звучало то, что Курт его любит, это пугало. С каждым днем Блейн понимал, что все больше и больше проваливается в это болото, и с каждым днем любой шаг Блейна к спасению становился для Курта все больнее и больнее. В церковь Блейн почти не опоздал. Словил на себе пару взглядов, полных недоумения. Ну, с кем не бывает? В некоторых храмах пасторы не только опаздывают, но и пребывают в вечном запое, и проповедуют какую-то чушь. Почему здесь все ведут себя так, будто каждый твой лишний шаг — смертный грех, а ты, потрясающий, великий святой отец в церкви города, о котором даже не все американцы знают, должен быть примером для подражания и всегда оправдывать их ожидания? Блейн с удивлением понял, что мысленно насмехался над ними. Конечно, придирчивость к мелочами и точность могла раздражать, но ему же даже никто ничего не сказал — косого взгляда хватило. Кроме того, причина его опоздания была не так уж невинна. Блейн и сам старался убедить себя, что всего лишь подвез воспитанника до школы, но если бы он не остановил машину, не стал бы Курта целовать… Боже, он хотя бы в церкви может об этом не думать?! Проблема была в том, что как раз не может. А еще в том, что Блейн злился на себя и на окружающих просто за то, что он слабый. Утро в церкви было обычным. Прихожан немного: будний день. Кто-то к нему подходил, здоровался, спрашивал совета, какому святому молиться о их проблемах, а Блейну каждый раз хотелось огрызаться. У вас кто-то болеет? Купите лекарства! Проблемы на работе? Может, стоит найти другую? Жена изменяет? А не потому что вы вечно ноете о своей работе и о том, что болеете? О, так у вас рак? Отлично! Вы — труп! Почему все надо спрашивать у него, у священника, который и священник-то паршивый! Отвлек его от гнусных мыслей знакомый голос: — Преподобный Джозеф? Перед ним стояла Люсьен Гарсиа, держащая за руку маленькую светловолосую девочку. Блейн никогда ее прежде здесь не видел, и на мгновение заподозрил, что что-то случилось. Кто-то прознал о том, что происходит между ним и Куртом? Или снова вернулась Моника? Зачем еще приходить сюда соцработнику? — Доброе утро, мисс Гарсиа, — поздоровался Блейн, вежливо улыбнувшись. — Не знал, что вы католичка. — Не самая убежденная, — отозвалась она, — а вот Лили… Люсьен кивнула на девочку, и та как-то инстинктивно опустила голову, будто боялась Блейна. Лили была самим очарованием. Маленькая, пухленькая, с торчащими блондинистыми локонами. Наверное, таких ассоциируют с солнышком. Ярким, милым, теплым. — Эй, — Блейн улыбнулся и опустился на колени перед девочкой, — не прячься, в Божьем храме все тебе друзья. Лили с сомнением покосилась на него, опасливо, недоверчиво, но затем ее губы расплылись в смущенной улыбке. — Она чудесна, — Блейн поднял глаза на Люсьен и уточнил: — Ваша?.. — Дочь, — подсказала мисс Гарсиа. — Не знал, что у вас есть дети, — Блейн снова обратил свой взгляд к ребенку. Злость и ненависть ко всему миру улетучились моментально при виде этого создания. Если Бог и плюнул на человечество, то пока рождаются такие дети, оно еще не обречено. — Теперь есть, — Люсьен улыбнулась. — Лили хотела помолиться за своих родителей, поставить свечку, чтобы на небесах им было хорошо. Объясните малышке, что делать? Блейн кивнул. На вид девочке было года четыре, а уже потеряла семью. Может быть, в какой-то момент Блейн и подумал, что мир еще не катится в тартарары, но вот, смотрите, маленькие дети остаются сиротами. Брошенные на произвол судьбы, никому не нужные — не многим из них удается встретить таких, как Люсьен. Блейн всегда считал, что на все воля Господа, но... странная у него воля. И никакая мысль, что не ему, Блейну, об этом судить, не могла вышвырнуть из его головы это. Почему же Бог с самых ранних лет преподносит нам столько страданий? Блейн старался не думать о справедливости, потому что сомневаться в справедливости Господа — так же нелепо, как утверждать, что Адам и Ева были послушными детьми, но сегодня его обуревал очередной смертный грех — гордыня. Что он о себе возомнил? Жалкий человек, который ничего не смыслил в собственной жизни! И Блейн пытался найти в себе силы оставаться смиренным, но проваливался в свое болото все глубже, глубже и глубже.

☨

— Ты светишься так, будто наконец-то лишился девственности, — прокомментировал довольную улыбку Курта Смайт. Ну конечно. Что еще можно было от него ожидать? Хаммел закатил глаза и не ответил на это высказывание. Все и так знают, что у Себастиана думающий орган расположен гораздо ниже, чем у обычных людей. — Кто он? — не унимался Смайт. — Он? — Курт выдавил из себя легкую недоумевающую улыбку, потому что правда не понимал, что там Себастиан надумал. Что Курт похож на влюбленного идиота? Он похож на него последние полгода, минимум. Даже больше. Гораздо больше. — Какой он? — Тот, кто осквернил нашу принцессу, — Смайт многозначительно ухмыльнулся. Курт возмущенно приоткрыл рот, желая высказать, какой его лучший друг осел, но передумал. Смысл говорить? Себастиан и так об этом в курсе. — Если я лишусь девственности, ты первый об этом узнаешь, — заверил его Курт, хотя был бы у него шанс сделать это с Блейном, Смайт бы точно остался в неведении. А у него был? Блейн — целый вагон психологических и религиозных проблем в человеческой оболочке. Он может целовать, может отталкивать, может смотреть на него так, будто готов на все и сразу, но готов ли? И будет ли готов? В любом случае, об этом можно пока не думать. Главное, что Блейн рядом, с ним. Неясно, в каком смысле, но с ним. На самом деле, Курт секса даже не планировал. Да, он представлял это с Блейном. Ему хотелось, когда-нибудь, но когда — неважно. Если Блейн потащит его в спальню прямо сегодня, Курт не откажет. Но, скорее, из-за того, что такой возможности в дальнейшем не подвернется, а не потому что хочет. Настроение Курта упрямо держалось на отметке «лучший день в моей жизни». В последнее время он вообще чувствовал себя слишком счастливо. Даже как-то непозволительно счастливо, и Курту было немножко стыдно. Стыдно за то, что он так радуется, в то время, как Блейн, возможно, совсем не рад их «отношениям». Да, безусловно, они ему нравились, они доставляли ему удовольствие, иначе он бы не стал так легко потакать Курту, но это было против всего, во что он верил. И каким бы спокойным Блейн ни был, вероятность того, что в нем бушевали целые ураганы самобичевания, была очень высока. Тогда насколько Блейну хуже от всего этого? Хуже, чем лучше? Курт не особо мучил себя этими мыслями. Во-первых, он ни в чем не был уверен, во-вторых, на все это у него был один прекрасный аргумент: «Сам дурак. Нечего было становиться священником». Глупо, но вполне достаточно, чтобы не забивать голову такими раздумьями. Мысль — штука опасная. Стоит развить одну, маленькую, и утонешь в депрессии. Еще кое-кем, кто заставлял Курта чувствовать себя неловко в своем хорошем настроении, являлся Себастиан. Дело было, конечно, не в шуточках: колкости Смайта — неотъемлемая часть его жизни, а вот само поведение… Поведение его лучшего друга не могло не удивлять. Он словно периодически проваливался куда-то в себя. Несколько секунд назад был здесь, а затем — задумался. Задумался и не реагирует, как бывает у выживших из ума стариков. Но Смайт не старик, Смайт был чем-то загружен, и чем — загадка. Курт поинтересовался у Хантера, что стряслось, но тот решительно ничего не замечал. Тогда Хаммел посчитал нужным отбросить и это. Что бы ни случилось, он сделал все, что мог. Если Смайт захочет, сам поделится. Под конец дня Курт был уже не таким веселым и радостным, но перспектива встретить Блейна в скором времени придавала ему еще немного заряда положительных мыслей, ведь все, о чем он думал, это… Курт прервал свой поток размышлений, поругав себя за такое. Конечно, Блейн не все, о чем он думает. Блейн и не должен быть. У него экзамены в конце года! Какой Блейн? Блейн это лишь приятное дополнение к предвыпускному кошмару. Надо собраться. Но Курт не мог или не хотел. Еще только начало, сентябрь, еще полно времени. «Полно времени у тех, кто планирует поступать в местный колледж», — строго напоминал себе Курт и знал, что был прав. Любовь любовью, а учебу никто не отменял. К тому же, Курт не сказал бы, что прошлый год завершил блестяще. Были у него грешки по физкультуре и по математике. В этом году стоило выложиться по полной, а самое главное — подготовиться к важнейшему прослушиванию в своей жизни. Придя домой, Курт с самым серьезным настроем отправился делать уроки. В голову периодически, правда, лезла всякая глупость, но Курт понимал, что это предсказуемый побочный эффект. Именно «побочный эффект», а Блейна он будет звать болезнью. Через несколько лет после школы чем Курт будет занят? Карьерой или Блейном? Нет, он, конечно, был бы не против и тем, и тем, но если смотреть правде в глаза, то сразу становится ясно: Блейна в его жизни не будет. На этих мыслях Курт отбросил ручку, понимая, что так заниматься невозможно. Он схватил пачку сигарет и спустился вниз. В доме все еще царила тишина, Блейн задерживался в церкви, и Курт даже думать не хотел, почему опять. Он вышел на задний дворик, сел на лавку, раздался щелчок зажигалки, и знакомый успокаивающий дым ворвался в его легкие. Да, о будущем ему лучше не рассуждать.

☨

— Почему вы не работаете в приходской школе? Блейн растерянно глянул на Люсьен, услышав заданный вопрос. Они с Лили поставили свечу, Блейн долго объяснял девочке, что на небесах ее родители будут счастливы, всегда будут глядеть на нее оттуда, защищать и следить. Лили, конечно, наверняка, не впервые об этом слышала, но внимала ему с охотой. Удивительно, что ребенок из приюта мог так просто довериться незнакомому человеку. — Меня туда не отсылали, — пожал плечами Блейн. — Да я и сам как-то не рвался. — Вы бы могли стать прекрасным учителем, святой отец. Настолько легко идти на контакт с детьми — поразительно. Не удивляюсь, почему Курт вас так полюбил. Сначала Блейн даже чуть не вздрогнул. Ему показалось, что это было сказано с каким-то не тем смыслом, но потом понял, что это уже просто паранойя. Люсьен не имела в виду ничего дурного, что могло бы Блейна в чем-либо обвинить. — Ну, Курт не такой уж и ребенок, — улыбнулся Блейн, стараясь выглядеть как можно более добродушно и беспечно. — Не самый простой подросток, что еще хуже, — усмехнулась Люсьен. — Кстати, как он? Учится? — Учится, — согласно выдохнул Блейн, обратив свой взгляд к алтарю. Сама мысль о том, что ему придется лгать в храме, вызывала у него отвращение, а то, что ложь еще сорвется с его уст сегодня, было только делом времени. — Выпускной класс. У него большие мечты. — Насколько большие? — поинтересовалась мисс Гарсиа. — Нью-Йорк, — отозвался Андерсон. — Дороговато. С этим нельзя было не согласиться, но финансовую сторону вопроса они с Куртом уже решили, и Блейн не волновался по этому поводу. За весь день ему больше всего запомнился приход мисс Гарсиа, а точнее, маленькой Лили. Возможно, Люсьен была права, и Блейн действительно неплохо ладил с детьми. Он всегда думал, что дети — цветы жизни, пусть своих не планировал. Сама мысль брака ему претила, потому что он никогда не смог бы жениться без любви, а полюбить женщину было выше его сил. О каких-то других видах брака думать было глупо: осквернять священное таинство своим уродством? В их время кто-то так делал, но Блейн ни за что бы не взялся настолько диким образом насмехаться над благословленными Богом вещами. Поэтому даже если бы он не стал священником, он ни за что бы не вступил в брак. А это как-то само по себе предполагало, что детей у него тоже не будет. Да, в конечном итоге он взял к себе Курта, но Курт уже взрослый, и, Боже, вспоминать о том, что он ребенок, даже не хотелось. Это попахивало каким-то извращением, учитывая, что только сегодня утром Блейн его целовал. Пора прекратить врать хотя бы себе. Целовать парня — не меньшее извращение. Всю дорогу до дома Блейн думал о своей не естественной сущности. Люди могли звать его по-разному: педик, грешник, урод, но Блейн понимал, что нет таких слов, которые могли бы описать его. Он не только шел ко дну, он тянул за собой Курта. Курта, такого, казалось бы, абсолютно безразличного к понятиям морали, и в то же время... Курт жил, как хотел, был геем, открыто признавался во всем, встречался с парнями, но Блейн готов был поспорить, что Курт никогда не любил. Если любил бы, он бы не был таким отчаянным, не был бы таким наивным, в конце концов, тогда, когда ворвался в его комнату с признаниями. Блейн отлично помнил, что такое первая любовь, и быть для кого-то ею не очень хотелось. Особенно для Курта. Первая любовь — прекрасное, незабываемое чувство. Но оттого оно и незабываемо, потому что меняет людей. И Блейн ужасно боялся изменить Курта: как бы Хаммел неправильно и грешно себя ни вел, Блейн понимал, что Курт — совершенство. Дома было безлюдно. Сначала Блейн подумал, что Курт в своей комнате, однако на звук открывающейся двери Хаммел мигом бы полетел вниз встречать его. Может, был в наушниках, может, отправился гулять после школы, но именно в этот момент Блейн понял, что как бы он ни злился на себя за свои слабости, сейчас ему ужасно нужен был Курт. Просто Курт, такой, каким он был. Дерзкий, наглый и ужасно заносчивый. Блейн прошелся по дому, потому что каждая комната чем-то отдавала Куртом. Подумать только, год назад здесь все было не намного иначе, но тетрадки, оставленные тут и там, плакат с какой-то бродвейской актрисой, книжки, которые Блейн бы в жизни в руки не взял — все говорило о Курте. Теперь вся его жизнь, вся, полностью и без остатка, была пропитана Куртом. И в те редкие минуты, когда Блейн забывал о божьих законах, он чувствовал себя счастливым. На задний двор ноги принесли Блейна минут через десять. Здесь было прохладно, и он поежился, потому что даже не подумал что-нибудь накинуть. Курт сидел на скамейке. Блейн остановился бы полюбоваться, если бы не сигарета, сжатая в тонких изящных пальцах. Внутри Блейна тут же проснулся какой-то воспитательский инстинкт. Он быстро прошел к скамье, вырвал сигарету из рук не успевшего заметить его Курта и произнес: — Если ты тратишь карманные деньги на то, чтобы себя убивать, я не буду их тебе давать. С этими словами он швырнул окурок на землю, не думая о том, что мусорить в собственном дворе — совсем уж свинство. — Блейн, — Курт картинно закатил глаза. — Это всего лишь сигарета, я не умру прямо здесь и сейчас. — Да, но потом… — Давай честно, через двадцать-тридцать лет тебе не будет до меня никакого дела. Курт глядел на него так прямо и открыто, что откуда-то появилось желание возразить, но говорить такие глупости, как: «Я всегда буду о тебе беспокоиться», — Блейн не собирался. И не потому, что это было неправдой, а потому что Курту не следовало бы надеяться на что-то большее, чем на то, на что он надеялся. — Через двадцать-тридцать лет тебе будет до этого дело. — Да кто сказал, что я умру от сигарет? — хмыкнул Курт. — Тебе напомнить, что рак легких — это наследственное? Блейн опустился на скамейку рядом с ним и почувствовал на себе косой презрительный взгляд. Да, смерть Берта была не лучшим аргументом. — Я не собираюсь слушать медицинские советы от того, чье главное лекарство от всего — молитва. Не успев ничего ответить на это едкое замечание, Андерсон почувствовал, как Курт положил ему голову на плечо, а затем тихим заинтересованным голосом спросил: — Как прошел твой день? Хаммел никогда об этом не спрашивал. Он предпочитал делать вид, что ему на все плевать, а Блейн уже сам что-нибудь рассказывал, если хотел поделиться. — Неплохо, — говорить о том, какие грузные мысли нагнетали его целый день, не хотелось. — Сегодня к нам зашла мисс Гарсиа с маленькой девочкой. Сказала, что из меня отличный воспитатель, представляешь? — Ты? — усмехнулся Курт. — Я бы не сказал. От него раздавался такой пьянящий аромат ванили и корицы, слегка перебиваемый табаком, что Блейну хотелось блаженно прикрыть глаза и заулыбаться, но он как можно более грозно произнес: — В каком смысле? — Но ты любишь детей, — примирительно заметил Хаммел, удобнее устроившись на его плече. — Подожди, — он задумчиво замолк на секунду. — Ты бы хотел когда-нибудь завести детей? — Да нет, — удивленно отозвался Блейн, потому что это был несколько странный вопрос. Дети? Какие ему дети? — Хорошо, — выдохнул Курт, коснувшись пальцами ладони Блейна. Они были холодными, нет, ледяными. Такими, будто его кожа покрылась коркой льда, а он — существо из сказочной вселенной и может заморозить все, что захочет. — Хорошо? — все еще не понимая, переспросил Андерсон. — Терпеть не могу детей, — пояснил Хаммел. — В моей воображаемой параллельной вселенной, где ты не священник и мы поженимся, у нас не будет детей. — Эй, — Блейн усмехнулся. — Если речь идет о воображаемой параллельной вселенной, я бы хотел… Он бы хотел, чтобы Господь считал их нормальными. — Ты бы хотел завести со мной детей? — Курт поднял на него голову, с недоумением на него глядя, и Блейн понял, что снова сказал что-то не то. — Да причем здесь ты? — буркнул Андерсон. — Я просто о детях. — Как это причем здесь я? Мы же о моей параллельной вселенной, — напомнил Курт. — Где ты мой. И раз уж в реальности ты не можешь просто взять и перестать быть священником, то не мешай мне мечтать, — он снова опустил голову Блейну на плечо, а затем как-то осторожно уточнил: — Ты же не можешь? — Курт, — Андерсон тихонько рассмеялся. — Священный сан это не состояние души или подростковый период. Это навсегда. Хаммел ткнул его в бок и возразил: — Но разве состояние души здесь не важно? Неужели все священники, которые перестают верить или просто хотят вернуться в мир, жить обычной жизнью, не могут никак уйти из церкви? Вас же не держат там насильно. — Кто-то уходит, — вздохнул Блейн. — Но это тяжелый грех. Он крепче сжал ладонь Курта в своей, рассматривая его длинные бледные пальцы. Захотелось поднести их к губам и целовать, целовать, целовать. — Значит, это все-таки не навсегда, — сделал вывод Курт, прижимаясь к нему, нежно поглаживая кожу его руки. — Навсегда, — возразил Блейн. — Священник может сложить сан и уйти из церкви, но это все мирские дела. По документам, по правилам церкви он больше не сможет проводить таинства и делать все то, что мы делаем, это запрещено, но лишь по правилам церкви. Перед Богом он все равно останется тем, кем был, за ним будет право проводить обряды, причащать, принимать исповеди, потому что он уже избранный, и это навсегда. — Бред какой-то, — буркнул Курт. — Ну и ладно. Мы все равно не подходим друг другу. Если бы Хаммел не прятал нос в плече Блейна, Андерсон мог бы видеть выражение его лица, но сейчас оставалось только догадываться. — Да ты что? — Блейн издал короткий смешок, потому что их несочетаемость была очевидна с первой секунды знакомства, с первого слова. — Да, — важным голосом подтвердил Хаммел. — Ты любишь детей, я — нет. Наш брак был бы обречен. Не говоря уже о том, что мы поубивали бы друг друга и без этого. — Но в твоей параллельной вселенной не убиваем же? Было приятно на секунду представить совершенно другой мир, с другими обстоятельствами, ценностями, законами. С иными представлениями о пороке и грехе, но даже сама такая мысль об этом мире казалась какой-то неправедной. — Не убиваем, — согласился Курт. — Но у моей параллельной вселенной есть еще одно отличие, кроме твоего сана. — Какое? — Блейн заинтересованно улыбнулся. — Ты меня там любишь. Это не звучало, как упрек, просто констатация факта. Курт даже не отстранился: он так и сидел, прильнув к Блейну, словно ему ничего, кроме этих объятий, и не было надо. — Просто ты достоин большего, чем любовь какого-то приходского священника, — выдохнул Блейн, не зная, где в его словах можно было найти утешение. Какая разница, кто тебя любит, если не любит тот, кого любишь ты? — Говорят, те, кто желает славы, априори должны быть одинокими. — Не мели чепухи, — возмутился Блейн. — Нельзя всех ровнять под одну гребенку. Хаммел хмыкнул и только крепче в него вцепился. — У меня несносный характер. К тому же, представь, что я буду пропадать вечно на репетициях, на спектаклях, совсем не буду уделять внимание близкому человеку. Кто согласится на такое? «Я бы согласился», — внезапно подумал Блейн и тут же отбросил эту странную мысль. — Тот, кто полюбит, — вслух произнес он. — Ни одна любовь такое не выдержит. Блейну хотелось бы поспорить, но откуда он мог знать? Ему никогда не приходилось сталкиваться с трудностями в отношениях, потому что он сам был трудностью. Человеком, не способным на любовь в нормальном понятии этого слова: с желанием создать семью, посвятить себя кому-то другому, не Богу. Осторожно поцеловав Курта в висок, Блейн отстранился. — Тут холодно, простудишься, — сказал он и поднялся на ноги, потянув Хаммела за собой. Ветер, будто почувствовав, что его жертвы ускользают, подул сильнее. Курт послушно встал и зашагал следом, не проронив больше ни слова. Дом встретил их привычной тишиной и теплом. — Ты слишком много себе позволяешь, Блейн. Соседи увидят, — заявил Хаммел, как только они оказались в помещении, скрытые от всех окружающих глаз. И правда увидят, но ведь он не целовал Курта. Только в висок, можно сказать, по-отечески. Это вполне приемлемо для отношений «ребенок-опекун». — Я ничего не делал, — возразил Андерсон. Курт пожал плечами, легонько потянул его на себя, за руку, и тихо спросил, едва улыбнувшись: — Так, может, уже сделаешь? Маленький коварный обольститель. Блейн с удовольствием подчинился бы его просьбе, но ему немного нравилось спорить с этим чертенком. — Я хочу ужинать, — прервал его Блейн и приложил палец к мягким губам. Курт нахмурился, воинственно глядя на него, и как куснул его за несчастный палец. — Ай! — все, что успел выдохнуть Андерсон, резко отдернув руку. Курт довольно ухмыльнулся, развернулся и ушел. — Что это значит? — Это значит, Блейни, — послышался голос Курта из гостиной, — что ты на диете. Без обеда, завтрака и ужина. Я отказываюсь тебя кормить. Какое нахальство! Блейн вздохнул, уже зная, чем это кончится, поспешно последовал за ним, пересек гостиную и схватил со спины, прижав Курта к себе за талию. Дальше последовал возмущенный возглас несчастной жертвы, смех и попытки вырваться, которые довольно быстро утихли под многочисленными поцелуями в щеки, в нос, в шею. До губ Блейн добрался не сразу, потому что Курт отчаянно не хотел оборачиваться, но и эта борьба была проиграна им в пух и прах. — Ты что, так сильно хочешь есть? — усмехнулся Курт, разорвав поцелуй. Блейн вскинул брови. — Да, все только ради еды, — согласно кивнул он, почти неощутимо проведя кончиком носа по бледной щеке. Сердце Блейна неслось в бешеной спешке, как у влюбленного подростка, и он не мог найти себе оправдания, почему столько времени избегал подобных чувств. — Я так и знал! — Курт хихикнул, обнимая его за шею, и добавил: — Ладно, может быть, сегодня ты еще поешь. — Может быть? — Может быть, — Хаммел лукаво улыбнулся и прищурил глаза. — Если будешь хорошо себя вести. Следом Блейна вовлекли в очередной нежный поцелуй. Раз уж это считается хорошим поведением, он согласен. Он на все согласен. Ни одна молитва, ни одно убедительное слово уже не спасет грязную душу Блейна, потому что в такие минуты совсем не хотелось спасаться. Хотелось утопать в наслаждении, в любви, во грехе.