Грешники

У каждого человека есть запретная граница, которую нельзя переступать. И Блейн думал, что переступил. Переступил в тот момент, когда вовлек Курта в поцелуй в его комнате. Переступил, теша себя призрачными надеждами на то, что это все не так уж страшно. Грешно, но в какой степени грешно? В той же, когда человек плотно покушал и назвал это чревоугодием. И ведь верно — чревоугодие, но в том, что кто-то позволил себе порцию чуть больше или решил побаловать себя излишними сладостями, ничего ужасающего нет. Эти люди могут исповедаться, попросить прощения. Так думают все грешники, провинившиеся перед Господом, и Блейн это прекрасно понимал, но по-прежнему пытался успокоить себя отчаянными мыслями о том, что с Куртом у них все невинно. И было же невинно, было! Они ни разу не пытались зайти куда-то дальше, шло время, и это могло бы утешить Блейна: Курт явно ни на чем не собирался настаивать, только вот его собственные мысли уже были не настолько чисты и непорочны. Сентябрь отдал свои права на правление октябрю, октябрь скоро и сам сменился следующим месяцем. Ноябрь, холодный, уже почти по-зимнему суровый, заставлял одеваться теплее, бежать скорее домой после работы и вызывал желание пить горячий какао литрами. Блейн не особо любил позднюю осень: холодно, сыро, мрачно. Листья с деревьев посыпались, оставляя их похожими на когтистые лапы каких-то неведомых чудищ. Дожди перебивали друг друга, а грязь образовывалась на улицах с потрясающей скоростью. Курт был загружен учебой. Он постоянно пропадал в своей комнате, забывал о завтраках, ужинах — только и делал, что смотрел в тетради, и даже ни разу не пытался сбежать на какую-нибудь вечеринку. Блейн старался ему не мешать, а когда Курт вечерами приходил к нему под разными предлогами, садился к Блейну на колени и вовлекал в поцелуи, Андерсон даже не думал сопротивляться. Курт уставал, ему нужно было расслабиться — очередная причина своего поведения, которую выдумал Блейн. В конце года Курта ждут важнейшие экзамены в жизни, и зачем заставлять его нервничать, провоцировать ссоры, если все, что ему нужно это маленькие прегрешения? Совсем маленькие, крошечные. Блейну хотелось рассмеяться в лицо самому себе оттого, как нелепо звучали его собственные мысли. Они все были сотканы из лжи, из самовнушения и желаний поддаваться пороку. Они должны были выступать в качестве оправдания для Блейна, но он прекрасно помнил, что не сам он себе судья, а Господь. Однако именно эти неправедные лукавые мысли помогали ему чувствовать себя хоть капельку спокойней. Блейн ступил на темную дорожку, и иногда его с нее заносило. Нет, отнюдь не на лучший путь, а в еще более мрачные, скверные дебри. Так однажды они с Куртом оказались в кровати. Никаких извращенных намерений, они просто валялись, смеялись и целовались. Ни Курт, ни уж тем более Блейн даже не предпринимали ничего лишнего. Да, поцелуи были довольно страстные, но Блейн держал себя в руках, а Курт вел себя немного скованно, видимо, не понимая, что ему можно, а что нельзя. Курт неглупый парень, он прекрасно знал, что любое неосторожное действие могло бы Блейна спугнуть. И сколько бы Блейн ни убеждал себя в том, что он не будет больше бегать от Курта и к Курту — будет. Будет, если почувствует что-то неладное. А он уже чувствовал. Чувствовал, как хочет стянуть с Курта его тоненькую маечку, как хочет пальцами сжать его задницу сквозь ткань пижамных штанов, и не только сквозь ткань, и, Боже, как перестать об этом думать? В такие минуты Блейн резко прерывал все и отправлял Курта в его комнату. Хаммел возмущался, выглядел удивленным, но уходил. Он даже не сознавал, в чем дело. И откуда в нем было столько невинности? Неужели было неясно, что происходило с Блейном? Впрочем, Блейну это было только на руку. Курт, очевидно, даже не мыслил о большем. Не хотел или был уверен в том, что Блейн не нарушит свои обеты, Андерсон не знал, но факт оставался фактом: Курт просто наслаждался его присутствием, его близостью без каких-либо попыток двинуться дальше. Конечно, со временем Курт становился смелее. Маленькими шажочками, по чуть-чуть, неспешно. Это могло бы Блейна беспокоить, если бы не беспокоили его собственные мысли. Он чувствовал, что хочет Курта. И сколько бы молитв он ни прочел, как бы ни просил Господа отвести его от искушающих дум, это не могло помочь, пока Блейн не начнет что-то делать, пока не прекратит себя тешить самообманом, пока будет с Куртом. Но как оторваться от совершенства, которое плывет тебе в руки? Как отказаться от совершенства, если в твоих руках оно светится? А Курт ведь правда светился. Он мог быть загружен уроками, мог доводить себя до изнурения на репетициях, но когда Блейн даже просто обнимал его, Курт выглядел счастливым. И Блейну так нравилось то, что он делал с Куртом. Что-то внутри него неустанно твердило: Курту так лучше. Да и сам Блейн чувствовал себя лучше с Куртом, пока не начинал вспоминать, что нельзя заходить в этих греховных рассуждениях слишком далеко. Тут на помощь и приходили всякие оправдания, которые Блейн так нелепо себе выдумывал. Ранним ноябрьским утром (это был понедельник, и Блейну не нужно было никуда идти) Андерсон встал только потому что в голову ему взбрела странная мысль. В действительности странности в ней было не больше, чем в воскресной мессе, просто за подобные попытки Блейна обычно ругали, а тут он с боевой готовностью решил состряпать завтрак Курту. И не просто завтрак, а вкусный завтрак. Блейн и сам не понимал, с чего взял, что это в его силах, но его охватило что-то сродни вдохновению. На часах было около шести утра, Блейн помчался на кухню, принялся за дела и поджег полотенце. Пламя вспыхнуло так внезапно, он чуть не растерялся, но ему хватило сообразительности засунуть горящую тряпку в раковину и залить водой. В общем-то, поджогом все и закончилось. Потушив разгоревшееся пламя, Андерсон шумно выдохнул, решил, что готовка точно не его, и огляделся, думая, что Курт уже должен был прибежать на запах гари. Большие настенные часы мерно тикали, Блейн покосился на циферблат: время неслось неумолимо быстро, и если Курт сейчас не появится внизу, то опоздает в школу. Он там встал или нет? Или решил пренебречь первым уроком? Блейн расправил плечи и уже заранее напустил на себя строгий вид. Если уж поваром быть не удалось, побудет родителем. Он же опекун, должен воспитывать своего подопечного, заставлять его ходить в школу, следить за поведением, а не только по вечерам наслаждаться его поцелуями. Блейна еще коробило оттого, какая ситуация происходила между ними, но сейчас было главное разбудить Курта, а не размышлять о том, что родитель года из него не вышел. Поднявшись на второй этаж, Андерсон приблизился к двери, повернул ручку и приоткрыл ее, заставляя солнечные лучи из комнаты просочиться в мрачный коридор. В это мгновение Блейн замер, глядя внутрь. Курт не спал, напротив, он уже был на ногах и, видимо, только вышел из душа. Его волосы были мокрые и растрепанные, а единственным предметом одежды было полотенце, повязанное на бедрах. Блейн знал, что подсматривать — скверная привычка, и он никогда этим не занимался, но Курт стоял к нему спиной и ничего не замечал, тщательно рассматривая вещи в шкафу, а вид его обнаженной спины немножко вводил Блейна в ступор. Андерсон завороженно следил за тем, как капелька воды сорвалась с влажных волос, скользнула вниз по бледной коже, между лопаток, и исчезла где-то под полотенцем. Он не знал, куда девать глаза, как оторвать их от этого зрелища, как перестать думать о том, что там скрывается под махровой тканью. Легким движением руки Курт стянул с себя полотенце, и Блейн резко отпрянул от дверного проема. Сердце бешено колотилось, дыхание потяжелело. Блейн чувствовал себя каким-то старым извращенцем, который подглядывает за несчастным мальчиком. Поборов желание еще раз скользнуть туда взглядом, Блейн быстро направился прочь, к себе. Завтрак и так не удался, Курт проснулся — Блейн здесь не нужен. К тому же у него возникла одна очень важная проблема. И кажется, от нее не спасет даже холодный душ.

☨

Если бы Курта спросили, что важнее: любить или быть любимым, он бы без сомнений ответил, что важнее любить. Его любил Саймон, но это никак не делало Курта счастливым — Блейн же сам признал, что Курт для него лишь искушение, и все равно Хаммел обожал всех на свете, улыбался больше, чем нужно любому нормальному человеку, и наслаждался каждой секундой жизни, которая почему-то казалась ему прекрасной. Это утро выдалось для Курта необычным. Он проснулся, собрался в школу, спустился вниз и не заметил нигде Блейна, что было неудивительно: в понедельник Андерсон любил поспать. Удивительно было то, что некоторые вещи лежали не там, где надо, сковорода была не убрана, повсюду чувствовал легкий запах гари, и когда Курт, принюхавшись, обнаружил источник, он увидел в раковине обгорелое полотенце. О, этот мастер на все руки попытался готовить. А как ничего не вышло, словно последний трус, бежал с поля боя! Неумеха. Курт усмехнулся и огляделся. Ну и где этот труженик кухонного фронта? Боится, что ему влетит за испорченное полотенце? Или не хочет выслушивать насмешки в свой адрес до конца недели? Только если Блейн думает, что они продолжался так недолго, он очень-очень заблуждается. Сгоревшее полотенце — повод для издевок до лета! Готовить завтрак Курту не хотелось, но если уж даже Блейн совершал попытки, то, видимо, его одолевал нехилый голод, и оставлять его наедине со своими кулинарными талантами было не только жестоко, но и, как оказалось, опасно. Приведя в порядок хаос, что учинил здесь Блейн, Курт принялся за готовку. — Поджигатель! — крикнул Хаммел, наспех разбивая яйца над сковородой. — Завтракать будешь? Поджигатель отозвался не сразу, но минут через пять он уже был на кухне, хмурый, задумчивый и виноватый. Ну, хоть стыдно, и то хорошо. Может, жизнь его чему-то научит, на третьем-то десятке лет. — Доброе утро, — бросил Блейн, сел за стол и больше не проронил ни звука, а Курта неожиданно понесло. Он начал рассказывать про свой сон, где они с Блейном были в Диснейленде, потом сказал, что у него сегодня контрольная по истории, принялся рассуждать на эту тему, следом поведал о том, какой Себастиан идиот, нарешал кучу задач по алгебре и сам не понял, что там нарешал. Блейн молчал. Он не смеялся, не вставлял комментарии, не выдавал даже банального «хм» и не кивал. Он просто следил за Куртом. А Курт, закончив с яичницей, потому что на большее времени у него не было, поставил тарелку перед Блейном, нежно поцеловал его и пошел в прихожую. Что-то было не так. Надевая пальто, Курт пристально уставился в стену, пытаясь понять: не так, но что? Блейн как будто не хотел, чтобы его целовали. Курт пытался найти причины этому, но не находил. Что он опять сделал? Он же действовал осторожно. Он же даже ни разу не пытался хотя бы стянуть с Блейна рубашку. Сама невинность! Чем он мог Блейна спугнуть? Что могло заставить его снова увидеть в Курте что-то грязное? Конечно, это все не означало, что Андерсон отвергнет его в который раз, — просто Куртом завладело не лучшее предчувствие. Возможно, он себя накручивал. У Блейна могло быть банально плохое настроение, но Курт так сильно боялся его потерять, что паниковал раньше времени и по любому поводу. Последние два месяца он ощущал себя блуждающим по минному полю. Чуть что не так, и все взлетит на воздух. Лишнее прикосновение, лишняя вольность могла спустить все в тартарары. Курт предоставлял Блейну все возможности вести себя так, как ему вздумается. Если он хотел сегодня Курта обнимать, Курт будет доволен и объятиями, если он хотел целовать его легко и нежно, Курт был самым ласковым и податливым, если он был настроен страстно, Курт с охотой поддавался и этой игре, но ни в коем случае не позволял себе больше, чем Блейн. Курт понимал, что таким образом они будут ходить по кругу, что Блейн точно не станет проявлять инициативу, но лучше ходить по кругу с Блейном, чем идти вперед без него. К тому же, Курта не слишком волновала тема первой близости. Чудо то, что Блейн до сих пор не сбежал, а для секса нужно, чтобы Земля стала плоской, чтобы два плюс два равнялись пяти, а в Ватикане признали, что они дураки и нет никакого Бога. Утро в МакКинли начиналось как обычно. Старое здание встречало учеников обшарпанными стенами, грубыми футболистами и неизменным ощущением, что хуже места быть просто не может. Популярные ребята награждали всех надменными презрительными взглядами, лузеры скромно и застенчиво таращились в пол, стараясь не привлекать внимания, а Курт шел, задрав нос, будто он здесь главный, и непременно рисковал получить за это по роже. Иногда школа заставляла чувствовать себя странно. И не из-за хулиганов, не из-за халтурщиков учителей, а из-за тайн, которые замкнул в себе Курт. Если раньше не говорить о том, что случилось летом, Себастиану было просто, потому что больше ничего такого не происходило, то теперь Курта так и подмывало на любой рассказ Смайта о том, как они проводили время с Хантером, ответить: «А мы с Блейном…» Однажды он даже умудрился вымолвить нечто подобное, но опомнился и резко закончил: «…скамейку на заднем дворе починили». Себастиан тогда только недоуменно повел бровью и прокомментировал: «Очень увлекательно». На самом деле, это не слишком печалило. Пока у Курта была Рейчел, он не чувствовал себя одиноко. Кроме того, теперь с Блейном можно было говорить обо всем. И те минуты, когда Андерсон тоже что-то рассказывал, что-то, что его тревожило, заставляли Курта чувствовать себя особенным, потому что Блейн никому не доверял свои мысли, пусть, может, и с Куртом был не до конца откровенен. Сегодня Себастиан важно разглагольствовал о том, что с его успеваемостью, ему гарантированы лучшие колледжи мира, а потом миссис Пейдж раздала самостоятельные, и тот с ужасом на лице уставился на свое «удовлетворительно». Надо отдать Смайту должное, после урока он пошел отвоевывать отметку, которой, как ему казалось, он был достоин, и довоевался — получил «Хорошо». Хотя все равно остался недоволен. В этом году на всех напала учебная лихорадка. Курт старался изо всех сил, чтобы получать лучшие баллы, Себастиан не отставал, многие одноклассники вели себя так же. Взрослая жизнь, которая ждала их за воротами школы МакКинли, пугала, и каждый пробивал себе дорогу вперед, как мог. Кто-то просто хотел доучиться и пойти работать, кто-то старался, чтобы поступить в какой-нибудь местный колледж, а Курт должен был прыгать выше головы, доказать всем, что он гений по всем предметам, да еще и потрясающий артист. У него была четкая цель — НЙАДИ, и он совсем не собирался от нее отступать. Правда, Себастиану для подобного поведения цели не было нужно. То ли насмотрелся на Курта, то ли не мог пережить, что кто-то лучше него, но Смайт начал выкладываться по полной, а на вопрос, куда он собирался поступать, пожимал плечами и отмахивался. — Сейчас главное учиться, а там — как пойдет, — говорил он. И что-то подсказывало Курту, что Себастиан многое умалчивает. Ну или решил поехать туда, куда двинется Хантер. Только Курт это слабо себе представлял: Себастиан не стал бы позволять кому-то управлять его жизнью. Понедельники всегда давались Курту тяжело. Не потому что это был первый день рабочей недели, а просто потому что это был единственный выходной Блейна. И подобная мысль не давала ему покоя. Каково было бы провести целый день вместе? Да, у них были совместные вечера, но обязательно кто-нибудь оказывался уже уставшим, заработавшимся. Курт так мечтал об общем выходном, что только мысленные пинки: «Ты же хочешь в НЙАДИ? Давай, вперед», — заставляли его уходить в школу, не провоцируя никаких прогулов. Каждый понедельник, как и любой другой день, подходил к концу — вот и этот медленно полз к своему завершению. На улице дул сильный ветер, в школьном дворе почти никого не осталось, когда закончилась репетиция в хоре, а те, кто выходил, сразу прыгали в машины и неслись домой или по другим делам. Курт последовал их примеру, несмотря на то, что Смайт звал его снова к Саймону. Раньше Себастиан включал его в список своих приятелей, не больше, а теперь он торчал у Саймона очень даже часто, тащил с собой Курта, и Хаммел мог бы подумать, что Себастиан хочет их свести, пока не услышал это: — Как там твой Фрэнк? Курт все понял без объяснений, у Саймона не было братьев, даже кузенов, так что слово «твой» не могло значить ничего другого. Это заставило Курта расслабиться: никто ничего не хотел ему навязать. Просто Себастиан болван, который думает, что после отношений может сложиться дружба. Дома Курта встретил Блейн. Он уже не выглядел таким хмурым и задумчивым, а когда Курт повесил плащ и кинулся ему на шею, не стал отстраняться, что не могло не радовать. Видимо, Курту правда показалось. Видимо, у Блейна было просто плохое настроение. Курт заулыбался, прижимаясь к своему мужчине, потянулся к его губам. В этот раз его тоже не ждало никаких препятствий. Блейн отвечал на его поцелуй так, как и всегда. Может, даже более охотно, чем всегда. Намного более охотно. Когда поцелуй начал набирать обороты, Курт удивился, но не придал этому особого значения. Когда Курта подхватили на руки и усадили на тумбочку, он только обнял Блейна ногами, вжимаясь в него всем телом. Когда Курт почувствовал, как ладонь Андерсона скользнула под его рубашку, он понял: Блейн его хочет. Эта мысль ошеломляла. Курт не думал о сексе с Блейном, как о чем-то реальном. Как о чем-то реальном в ближайшем будущем, по крайней мере. И он хотел Блейна, но опять же в каких-то своих фантазиях. Это заставляло его теряться. Сегодня Блейн его поразил: он с животной жадностью впивался в губы Курта, его прикосновения перестали быть осторожными и ласковыми. Он словно оголодал, обезумел, и ему необходимо было насытиться Куртом. В конечном счете, Блейн должен был прийти к тому, чего он хочет. Сразу вспомнилось, как он говорил, что не любит Курта, что желания естественны каждому мужчине — все это, все их отношения были бы бессмысленны, если бы Блейн не стремился к сексу. И пусть его Бог был против. Слушай Блейн до конца этого Бога, он бы не позволил случаться и тому, что было прежде. А теперь настал тот момент, когда Андерсон наплевал на обеты. В эту секунду Курт почувствовал себя вещью. Он поддавался всем действиям Блейна, но осознание того, что Андерсон его все-таки не любит, отзывалось в каждом поцелуе, в каждом прикосновении, в каждом вздохе. Кожа под пальцами и губами Блейна горела, что-то с треском упало на пол, но им было все равно. Курт с ужасом и предвкушением понимал, что Блейн очень сильно возбудился, и если Курт сделает что-то не так, их мнимые отношения рухнут, так ни к чему и не придя. Конечно, Курт не мог быть уверен в том, что Блейн сейчас относился к нему точно так же, как в июле, но строить воздушные замки, чтобы снова врезаться в скалу безразличия, было глупо. Желание перемешалось с испугом, испуг перемешался с любовью, а любовь с отчаянием. Курту хотелось и отпрянуть, и отдаться Блейну прямо здесь и сейчас. Он всегда представлял, что это будет романтично, даже какие-то идиотские стереотипы о кровати с лепестками роз мелькали в его голове, а в итоге получалось, что секс — это просто два человека, желающих вылить свою страсть во что-то большее. Сначала Блейн ломал его представления об идеальном первом мужчине, теперь он ломал их и об идеальном первом разе. И Курт удивлялся, как его самого не поломали. Любовь далеко не худшее, что с ним случалось, но все же это... не просто. Блейн отстранился. Они тяжело дышали, губы Курта опухли от поцелуев, и ему хотелось уже поскорее переместиться куда-нибудь, где удобнее, и избавиться от одежды. — Прости, — выдохнул Андерсон, обхватив его лицо руками. Курт растерянно глянул на него. — Я не могу. — Не можешь? — Курт ничего не понимал, его как будто выбросили на сушу, хотя у него никогда не было ничего похожего на легкие — только жабры. И он задыхался, задыхался от страсти, которую на него внезапно обрушили. — Но ты… ты сам… — Я... — Блейн отпрянул, отвел глаза, нахмурился. — Ты сводишь меня с ума, — он снова посмотрел на Курта, остановил взгляд на его губах. — Я не могу ни о чем думать, кроме тебя, — его большой палец скользнул по нижней губе Курта, и тот потянулся вперед, желая украсть еще один поцелуй. — В любое время, в любом месте: ты, ты, ты… — Курт улыбнулся. Это звучало приятно. Блейн отдернул руку. — Нам нужно прекратить все это. Как изящно одна фраза может разорвать весь мир на половины и ввести человека чуть ли не в смятение. Сначала Курт впал в ступор, потом растерянно заморгал и только следом ощутил ярость: он больше не позволит над собой так измываться. — Сколько можно? — прошипел Хаммел, соскользнув с тумбочки и уверенно шагнув вперед в наступлении. — Я делал все, чтобы тебе было удобно, я подстраивался под твое поведение, я позволял тебе вести наши отношения туда, куда ты хочешь, и я даже был согласен на секс просто потому что ты этого захотел. А теперь ты заявляешь, что это все надо прекратить. Позволь спросить, зачем? И зачем надо было начинать, в таком случае, если ты даже трахать меня не хочешь? — Это грех! — беспомощно заявил Блейн, отступив назад. — Это жизнь! — рявкнул Курт. — Вся жизнь греховна, ты грешник, я грешник, так было до этого и будет после. Я не настаиваю на сексе, я вообще ни на чем не настаиваю, я просто хочу, чтобы ты был рядом, а вместо этого ты только даешь мне надежды и рушишь их. Блейн, я не виноват в том, что у тебя на меня встает! — Хаммел перевел дух и уже более сдержанно заговорил: — Ты можешь пообещать мне, что не сорвешься? Что больше никогда ко мне не притронешься? Не обнимешь, не поцелуешь и не сделаешь ничего другого лишнего? Блейн был похож на загнанного в угол зверька, и Курта это только раздражало. — Не могу, — признал Андерсон, на мгновение опустив свой взгляд куда-то в пол. — Ты и не хочешь. — Да, не хочу! Ты знаешь, что мои желания и моя религия в конфликте, — бросил Блейн. — Я хочу тебя, я ненавижу себя, и каждое мое действие зависит от того, что я сегодня чувствую сильнее: желание или ненависть. Я порчу свою жизнь, я порчу твою жизнь, и иногда мне кажется, что меня стоит запереть в подвале или выслать на необитаемый остров. Ты думаешь, что тебе со мной лучше, но это не так: никому бы не было лучше. Я причиняю тебе только боль и причиню еще больше, потому что я никогда, Курт, как бы ни грешил, никогда не откажусь от церкви. А ты достоин не этого. Он выдал все на одном дыхании, развернулся и вылетел из комнаты. Курт с недоумением смотрел на дверь, за которой тот скрылся. Это все уже было даже не смешно, не нелепо, не глупо. Это походило на издевательства, но Курт все еще пытался понять. Он все еще хотел, все еще на что-то надеялся. Секунду подумав, он двинулся за Блейном. — Мы не договорили, — выпалил он, оказавшись в гостиной, где решил скрыться этот трус. Только трусом его и можно было назвать. Блейн боялся своих желаний так, будто в него молния ударит, если он позволит им осуществиться. Но что-то Курт не замечал, чтобы в людей били разряды каждый раз, когда им вздумается заняться любовью. — А что говорить? — Блейн поднял на него глаза, выдавил из себя вымученную улыбку. Теперь он казался ужасно уставшим, и Курт не представлял, насколько это все пугало Блейна, раз его так швыряло от настроения к настроению в считанные секунды. — Сам не знаю, что происходит в моей голове. Как можно что-то утверждать, когда тут, — он ткнул пальцем в висок, — ни единой уверенной мысли? Я уже достаточно наговорил, и ты прекрасно понимаешь, что грош цена каждому моему слову. Нет, на Блейна не нужно было кричать, ему не нужно было устраивать взбучку — ему нужна была помощь. А для того, чтобы проявить сочувствие, необходимо было перебороть злость. Курт сжал зубы, прищурился, выдохнул и, убедившись, что набрался должного спокойствия, осторожно подошел к нему, коснулся пальцами его руки и попросил: — Скажи, что ты чувствуешь. — Я чувствую себя самым мерзким человеком на земле. Курт вздрогнул. Он заставлял Блейна страдать. Своим существованием, своим присутствием, своей любовью. — Ты не видишь себя таким, каким вижу тебя я, — тихо вздохнул Курт. — Каким? Кретином, который вечно то приближается к тебе, то отталкивает? Может, он и был кретином, может, и вел себя по-свински с Куртом, но тому была причина. Курту хотелось верить, что была, и сейчас важно было не лишний раз обвинить друг друга во всех грехах, в ужасных побуждениях или эгоизме. Как достичь взаимопонимания, если ты всегда считал религии чушью, а твой собеседник верил в Бога всем свои существом, до последнего волоска на голове, до последней случайной мысли? Курт не был хорошим психологом, Курт не слишком понимал жизнь и, если судить честно, он даже не пытался вникнуть в законы чего-либо. Он учил уроки, он пел песни в хоре — этого было достаточно. Достаточно, но не сейчас. Сейчас нужно было сделать так, чтобы к тебе прислушались, говорить от сердца, внушить доверие. — Ты думаешь, что не достоин любви. Любви семьи, любви Бога, любви кого бы то ни было, — начал Курт, пытаясь подобрать слова так, чтобы они звучали не слишком резко, но все же искренне. — Блейн, неужели ты не понимаешь, что ты прекрасен? Ты добрый, преданный, ты думаешь о других людях. Ты единственный, на кого я могу положиться, даже несмотря на все твои метания, — Курт легонько потянул его к себе, крепко сжимая его большую теплую ладонь. — Ты вообще видел, как ты улыбаешься? Конечно, не видел, но ты не представляешь, как это заразительно. Блейн, ты делаешь каждый мой день лучше. И не знаю, что там думают другие, но как по мне, все они, в том числе твой Бог — дураки, если по их мнению ты ужасный человек. — Ты знаешь, что показатель хорошего человека измеряется не улыбкой? — усмехнулся Блейн. — Не знаю, — качнул головой Курт. — И знать не хочу. Я хочу только видеть эту улыбку. А еще я хочу любить тебя. Блейн, позволь мне любить тебя. — Разве это можно запретить? Курт шагнул к нему ближе и легонько коснулся губами его скулы. — Не знаю, — пожал он плечами. — Во всяком случае, ты пытаешься. Это был сложный день, и он уже подходил к концу, но сегодня, по крайней мере сегодня, все будет в порядке, потому что Блейн его обнял. Блейн понял, Блейн принял его любовь. Может, всего на один день. Может, на неделю, на месяц. Каким бы ни был этот срок, на мгновение Курту можно было расслабиться, чтобы с новыми силами в следующий раз отчаянно доказывать свою любовь. И Курт не имел ни малейшего понятия, как и чем он ее докажет. Курт не знал даже, почему от него требуются доказательства, но Блейн — все, что ему было нужно. И Курт в лепешку расшибется для того, чтобы Блейн чувствовал себя хорошо.