Грешники

Я переходил в течение того же дня от одного полюса сумасшествия к другому. Владимир Набоков, «Лолита».

В храме святой Розы было тихо, солнечные лучи просачивались сквозь окна, и вокруг не было ни души, за исключением Блейна. Он стоял на коленях перед алтарем и чуть ли не в панике перечислял все молитвы подряд, хотя прекрасно знал, что от такого бессвязного бормотания не будет никакого толка. Вчера Блейн чуть не поддался соблазну. Курт был слишком настойчивым, Курт слишком хотел этого, и Блейн тоже. Да, как бы стыдно ему ни было признать, он хотел Курта больше всего на свете. Блейн толком не осознал, что его остановило в тот вечер. Он поднял глаза, полный решимости сорвать с Курта белье, и его взгляд наткнулся на икону. С изображения на него смотрела святая Тереза. От мысли, до чего он дошел, оттого, что Господь все видит, Блейну стало не по себе. Он священник, а вел себя, как распутный, грязный, похотливый мужчина. Когда Курт сказал, что он девственник, Блейну стало хуже. Он не только погряз в своем блуде, он — растлитель. Блейн хотел заняться сексом с чистым, невинным существом, еще не опороченным этим миром. Конечно, надо отдать Курту должное, он ни на секунду не заставил Блейна думать, что он неопытен, действуя слишком уверенно и смело, но это не уменьшало его вины. Блейн молился за всех и сразу: за мир во всем мире, за больных, за усопших, а за себя не мог. Как бы он просил прощения у Господа, если сам себя простить не был в силах? И Блейн прекрасно понимал, что сегодня вечером, когда ему придется явиться домой, он снова подвергнет себя соблазну. Кто знает, когда: сегодня, завтра, через неделю, в следующем месяце — когда-нибудь он сдастся. Он нарушит обеты, он испортит Курта, он утонет в собственных грехах. И он был слишком слаб, чтобы как-то противостоять им. За спиной раздались глухие шаги. Церковь еще была закрыта, так что это мог быть только кто-то из работников. Блейн дочитал молитву, перекрестился, встал с колен и заставил себя обернуться, нацепив на лицо дружелюбную маску. — Отец Джозеф, — приветственно заговорил Джеймс, кивнув и протянув руку. — Доброе утро. Блейн пожал его ладонь. — Доброе. Ему не очень хотелось разговаривать. Его мысли были слишком забиты проблемами и собственными прегрешениями, но это не повод грубить и избегать беседы. — О чем вы молились? — поинтересовался Джеймс. — Вы так судорожно читали слова. Так делают только провинившиеся. Блейн резко поднял на него глаза и сразу же попытался скрыть удивление. Да, в проницательности Джеймсу было не занимать, он прожил уже достаточно, чтобы понимать гораздо больше. — Не хотите исповедаться? — предложил отец Джеймс, и Блейн мотнул головой. Рассказывать о том, что происходило между ним и Куртом, было последним, что стоило делать. — Я, может, и человек, Джозеф, от меня можно многое утаить. Но от Господа ничего не скроешь. — Я знаю, — ответил Блейн. — Я помню. Джеймс улыбнулся и кивнул, видимо, решив больше не смущать своего коллегу, а затем двинулся к сакристии, оставив Блейна наедине с Богом. Блейн поднял взгляд на распятие и подумал: какой толк от него, если он не может уберечь тебя, когда ты об этом молился и денно, и нощно? Андерсон тряхнул головой. Собственная мысль его испугала. — Какой толк от священника, который сам нарывается на грехи? — ответил себе он вслух. Блейн иногда удивлялся, почему ему лезли в разум такие странные мысли. Временами он задавался вопросом, почему Господь сделал его таким, почему искушал снова и снова, проверял его, как новую игрушку, хотя прекрасно знал, что та недостаточно прочная и сломается? Божий замысел не сведущ обычному человеку, даже церковному служителю, но эти извечные «почему» так и крутились в голове Блейна, не оставляя его в покое. Через полчаса церковь открылась. Снова прихожане, снова чужие проблемы, служба, помощь ближним своим и несметное число исповедей. Сегодня как будто бы явились все грешники со всех концов города, желающие вымолить прощения у Господа. Кто бы Блейну прощение предоставил? И какой толк ему просить прощения, если это повторится? Сколько бы Блейн ни убеждал себя в том, что ему удастся выпутаться из чар Курта Хаммела, он понимал, что очень скоро будет готов на самые непристойные поступки. Рабочий день шел быстро, и Блейна это ужасно раздражало. С каждым часом он был ближе к Курту. С каждой мыслью он был ближе ко греху. Вечером, когда прихожане и даже служители разошлись, Блейн все еще пребывал в церкви. Ему не хотелось никуда идти. Он сознавал, что с грехом его разделяет расстояние от храма до дома. И он не знал, чего хочет больше: ринуться в объятия любимого мальчика или оттягивать момент до последнего, пока совсем не стемнеет, на улице не станет слишком холодно, а возвращаться все-таки придется. Блейн не торопился. Он уделил молитвам еще некоторое время, хотя сам не был в курсе, за что молится. За спасение грешной души своей или о прощении за то, что он сегодня сделает? Перед глазами то и дело всплывал Курт, который по злой воле судьбы казался ему самым совершенным созданием на свете. Блейну так хотелось снова коснуться его молочно-белой кожи, провести по ней губами, языком... — Господи, помилуй, — выпалил Блейн дрожащим от ужаса голосом. Курт не оставлял его даже в церкви. Курт не оставлял его ни на секунду. Курт был наваждением, проклятьем, его личным змеем-искусителем. Блейн не мог с этим бороться. На его глаза наворачивались слезы. Он слишком слабый. Всегда был слабым. Он никогда не был ни достойным сыном, ни достойным человеком, ни уж тем более, достойным священником. Блейн всегда думал, что он заслужил, что он искупил все свои грехи, раз ему удалось принять сан, но если смотреть правде в глаза: никакая сутана, никакое право вести мессы не делали его лучше. Блейн так и остался прежним Блейном. А прежний Блейн не чурался похоти, прежний Блейн плевал и на родителей, и на Бога, прежний Блейн совершенно спокойно жил неправедной жизнью. Прежний Блейн ненавидел себя. Курт был прав. Блейн и сейчас себя ненавидит. Время шло, он все не шел домой. Он сидел на скамье в первом ряду и задумчиво смотрел на алтарь. Даже молиться уже не хотелось. Все молитвы прочитаны, но дело было не в них, дело было в его грехах, поступках. Курт был прав и в том, что поведение Блейна уже никак не походило на целомудренное. Блейн понимал, что не только поддавался смертному греху, но и нарушал свои обеты. Он не дошел до крайней точки. Не дошел с Куртом. Он не осквернил мальчика, но осквернял себя, запираясь в своей комнате и втихомолку позволяя себе выпустить пар, представляя, каково бы это было, забудь он о принципах хоть на секунду. Блейн вспоминал слова из Библии: «Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй». Как же это возможно? Как, когда искушение настолько сильно, настолько близко? «А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем». И не только на женщину. «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки её и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну огненную». Судя по всему, ему давно было пора и вырвать глаза, и отрезать руки. Его любовь была греховна. Все его существо было греховно. И он никогда не справится со своею грешной душой. Блейн в который раз задавался вопросом, что ему делать, хоть и знал, что ответ к нему не придет. Он уже отталкивал Курта, он уже говорил, что не любит его, он уже предпринял столько попыток Курта избегать, хотя как вообще можно от кого-то скрыться, живя с ним в одном доме? Может, ему просто нужно было не видеть Курта. Да, совсем немного: ему нужно успокоиться, отвыкнуть, отдалиться. Хотя бы на эту ночь. Переосмыслить все, подумать, перекрутить в голове все в тысячный раз. Именно тогда Блейн отправил сообщение Курту, в котором сказал, что не придет. Курт отреагировал спокойно: пожелал ему хороших снов, если тот будет спать, и попросил ни на что не нарываться. Видимо, решил, что Блейн отправился на какую-то пьянку. Что ж, однажды Блейн уже напился, такое вполне может быть. Правда, с тех пор он не брал в рот ни капли, боясь проснуться утром и понять, что сделал то, чего не стоило бы делать. Проводить ночь в церкви было странно. Блейн нашел в сакристии свое старое облачение, которое уже не надевал лет сто, ибо умудрился испортить, и подложил его, как подушку, на скамью, чтобы удобнее было спать. Одна ночь без Курта, он был уверен, пойдет ему на пользу. Спать здесь было очень неудобно, но никто не обещал Блейну, что бороться с искушением — легко. Все было еще тяжелее, чем простые неудобства. Блейн почти не спал, его голову занимал худой, бледный, златовласый мальчик, а под утро, когда ему удалось провалиться в сон, Курт был и там. — Джозеф! Блейн почувствовал, как кто-то потряс его за плечо, и поморщился. — Святой отец! Андерсон разлепил глаза, пытаясь сообразить, что происходит и где он находится. Над ним возвышался преподобный Джеймс. — Вы церковь с домом не перепутали? Блейн подскочил на лавке, в то время, как Джеймс расхохотался. — Джозеф, вы меня поражаете! Почему вы здесь спите? Андерсон не нашел, что сказать, только растерянно почесал затылок. Ну не говорить же о том, что у него дома завелся привлекательный чертенок, который только и думает, как его совратить! — Что-то странное с вами творится в последнее время, — вздохнул Джеймс, но выспрашивать больше ничего не стал, и на том спасибо. Проведя весь день и всю ночь без Курта, Блейн не ощутил облегчения. Он начал скучать. Как вообще можно начать скучать через сутки? Блейну, тому, кто обычно не привязывался к людям, это было чуждо, но факт оставался фактом: Курта ему не хватало. День тянулся медленно, Блейн чувствовал усталость во всем теле и решил, что больше ни за что не будет ночевать в церкви: пора было возвращаться домой, его там не было вторые сутки. И Блейн заметил, что так ему, пусть и хуже без Курта, но гораздо легче держаться, чем если бы Хаммел маячил у него перед носом. Может, стоило еще отдохнуть? Как будто время без Курта для него отдых. Время без Курта для него — пытка. Как бы парадоксально это ни звучало, только с Куртом Блейн забывал о том, насколько он ужасный священник, христианин и просто человек. Когда наступил еще один вечер, Блейн снова не торопился домой. Скинул сообщение Курту, а вернуться задумал ночью. Так он и сделал: пробрался в собственный дом, как вор, во тьме и расхаживая исключительно на цыпочках. Впрочем, Курт, наверно, спал, потому что никак не реагировал на звуки, которые все-таки раздавались Блейном. Помывшись и переодевшись, Андерсон решил немного поспать, но прилег буквально на час, поел, забрал кое-какие вещи и сбежал еще до рассвета. Он даже не заглянул в комнату Курта, потому что вид спящего Хаммела вызвал бы в нем дикое желание никуда не уходить. Этот день был еще ужаснее. Спать час на удобной кровати хуже, чем спать полночи на церковной скамье. Блейн чувствовал себя изможденным, сонным, убитым, и именно поэтому вечером того дня он просто заехал в мотель, созвонился с Куртом, так как тот, кажется, уже был в состоянии истерики, и завалился спать не в самой шикарной постели на свете, но в той, в которой была возможность нормально вздремнуть. Здесь было не очень уютно: маленькая комнатка, обшарпанные стены, продавленный матрас. Дома у Блейна всегда было чисто, и этот контраст бросался в глаза. Казалось, именно так его жизнь и выглядела без Курта: брошенная на произвол судьбы, полупустая, совсем неприглядная. Зато и стоил этот номер недорого, так же недорого, как его собственная жизнь. На четвертый день побега ему пришло странное сообщение. «Если ты не придешь домой, я что-нибудь с собой сделаю». Блейн с недоумением уставился на экран телефона, пытаясь осмыслить эту угрозу. «И что же ты сделаешь?» «Набью татуировку на всю спину». Наверное, это была самая нелепая попытка привлечь внимание. Блейн закатил глаза. Он, конечно, видел Курта с сигаретой в зубах, мог назвать его трудным подростком (особенно в период после смерти Берта), но татуировка… Нет. «Почему мне должно быть не все равно?» — уточнил Блейн. «Потому что тебе нравится моя спина». Это было правдой. От воспоминания об инциденте, когда Курт был в одном полотенце, у Блейна подкашивались ноги. Телефон в очередной раз засигналил. «Или тебя возбуждают татуировки?» Кое-кто потерял совесть, совсем. Блейн собрался ответить что-нибудь резкое, чтобы Курт от него отстал, но Хаммел добил его разыгравшееся воображение: «Представь, что на мне набиты огромные ангельские крылья. Как у всех твоих воображаемых друзей, в которых ты веришь. Ты бы хотел провести языком по контуру рисунка?» Блейн не хотел это представлять. Блейн совсем не хотел это представлять, но пальцы так просились напечатать: «Да», — потому что его разум уже наводнили греховные мысли. Блейн вздохнул и вместо этого ответил: «Я уже дал понять, что между нами все кончено». «Тогда скажи мне об этом в лицо». Так их разговор завершился. Блейн отправился в церковь, оплатив номер еще на несколько ночей вперед, а Курт объявился только вечером: стал звонить. Но его попытки были тщетны, поэтому он начал забрасывать Блейна сообщениями: «Возьми трубку». «Я хочу услышать твой голос». «Скучаю по тебе». Эти смс-ки шли буквально пачками, и все были приблизительно одинакового смысла. Каждое разрывало Блейну сердце, каждое казалось ему пыткой, и он упорно не отвечал. Курт упрашивал его вернуться домой. Курт угрожал, что заявит в полицию о пропаже человека. Курт обещал, что все-таки набьет тату. Говорил, что снял крест с парадной двери и выкинул его любимую икону. Блейн на провокации не поддавался, пока Курт не написал через пару дней: «У меня закончились деньги. Умру с голода, если ты не придешь». Блейн Андерсон был, разумеется, безответственным опекуном, но не настолько, чтобы совсем наплевать на нужды ребенка. «Я переведу тебе на карту», — ответил он, надеясь, что так разговор и закончится, потому что это действительно был нормальный вариант. «У меня нет карты. Ты должен был об этом знать». Блейн растерянно уставился в телефон. Как это нет? Но она была! Была же! Они что-то оформляли в банке. Неужели Блейн забыл, что сам подписывал? Или Курт выдумывает, чтобы он вернулся домой? Его план побега рушился, как карточный домик, это было неминуемо, ожидаемо, но он все еще пытался воспротивиться. «Куда же ты деньги с аренды кладешь?» — спросил он. «На накопительный счет, с него нельзя ничего снимать». Кажется, Блейну действительно придется с ним встретиться. Не то чтобы он был сильно против. От мысли о том, что он снова увидит Курта, внутри возникало трепещущее чувство предвкушения. Его жизнь давно крутилась вокруг него, и эти дни, пусть необходимые, казались какими-то неправильными, бесполезными. Возможно, это была уловка, но проигнорировать просьбу Курта было бы слишком. Сначала Блейн правда хотел ринуться домой и наконец-то встретиться с мальчиком, чей образ занимал все его мысли, но следом он заставил себя успокоиться и начал трезво рассуждать. Он не пойдет к Курту. Он придет домой ночью. Оставит деньги на столике в гостиной и уйдет. Это был идеальный план. В прошлый раз Курт не застал его ночного нашествия. Вероятность того, что Хаммел поймает его сейчас, была выше, но это был оправданный риск. Блейн ничего ему не написал — Курт сохранял молчание тоже. Когда стрелки часов приблизились к двенадцати, Блейн все еще был в мотеле и силился тянуть время. Заказал пиццу, посмотрел фильм, сбегал в душ, делал все, что угодно, чтобы дождаться глубокой ночи, а как дождался — выскочил из номера, из здания, и прыгнул в машину. Его план не предполагал встречи с Куртом, но он несся вперед с такой скоростью, будто его там ждал человек, о котором он мечтал всю свою жизнь. Блейн добрался до дома довольно быстро, подошел ко крыльцу, убедившись в том, что крест все еще висит на двери, и прошмыгнул в прихожую. В комнате было темно, он решил, что лучше не привлекать внимания включением света, его взгляд упал на тумбочку, деньги можно было оставить прямо здесь, но он не успел больше ничего подумать, потому что из гостиной показался силуэт. В темноте черты Курта были едва уловимы. Он стоял в дверях, оперевшись бедром на косяк. Блейн неосознанно улыбнулся. Он прекрасно понимал, что это была ловушка, и всеми силами пытался различить хотя бы толики удивления в себе, но его не было. Блейн знал, что его ждали. Курт знал, что Блейн придет. Эти дни были пройдены впустую просто потому что сейчас, именно сейчас, Блейн уяснил. Как бы он ни противился, это было неизбежно. А от их разлуки он только сильнее почувствовал эту острую, безумную необходимость в Курте. Курт подошел к нему, медленно и осторожно. Его глаза в темноте казались чуть ли не синими. Блейн так и замер на пороге, будто это могло его спасти. Его не спасет уже ничего. Да и он не хотел спасаться. Когда Блейн был маленьким мальчиком, он часто чувствовал себя никому не нужным и пришел к тому, что его настоящий дом — церковь. Блейн уже давно не был маленьким, он был по-прежнему одиноким и многого не постигал. В ту ночь Андерсон понял: его дом не церковь. Его дом был там, где был Курт. Только с ним, и никак иначе. Курт коснулся его ладони, ласково улыбаясь. Кажется, Блейн хотел что-то сказать. Что-то о том, что это больше не может продолжаться. Что-то странное и глупое, потому что сейчас это не может закончиться. На сожаления у него будет целая жизнь, а сейчас у них в руках была целая ночь. И он пообещал себе, что никогда ее не забудет. Он и не смог бы ее забыть.