Грешники

Говорят, секс — это наркотик. Один раз попробуешь и больше не сможешь остановиться. Курт этого особо не замечал, он был слишком занят предательством Блейна и школой, но теперь, когда между ними образовался хрупкий мир, Блейн принялся его дразнить. Андерсон, казалось, даже не догадывался о том, как же провокационны были некоторые его действия: объятия, лишние прикосновения, дистанция, которую никто даже не думал соблюдать. Это дико возбуждало, но Курт старался держать себя в руках. Блейн четко дал понять, что ничего не хочет. А потом Блейн передумал. Взял и передумал. Принялся ухаживать, дарить цветы и вести себя слишком уж романтично. Однажды Курт проснулся в его объятиях и встретился с нежной улыбкой. — Что? — тихо поинтересовался он. — Просто любуюсь таким сокровищем. Курт всеми силами старался не таять от этих действий. Он знал непостоянность Блейна лучше, чем кто-либо другой, и вестись на подобные вещи — глупо. Курт смирился со своим положением. Он готов был позволить Блейну все, что угодно, и просто надеялся, что хотя бы в этот раз Блейн не будет над ним издеваться. Курт пытался разъяснить ему все, но Блейн понял его слова в точности до наоборот. И данное им обещание обратилось в пустой звук, ибо останавливаться он явно не собирался. По утрам Курту говорили всякие нежности, по вечерам ловили, обнимали и шептали нечто вроде: «Я скучал по тебе каждую секунду». Все это скрашивалось небольшими подарками, записками (Блейну что, пятнадцать?) и прочими вещами, которые люди делают, чувствуя огромную вину на плечах. Курт не представлял, насколько сильно Блейн себя корит, раз все это делает, но гвоздем программы стало пианино. Как-то раз Курт, ни о чем не подозревая, торчал в гостиной, читал учебник по биологии, развалившись на диване, а затем пришли они. Нет, не монстры из шкафа и даже не девочка из телевизора, ими были Блейн, какой-то парень и огромное фортепиано. Как они не надорвались, Курт не знал, но с нескольких не самых удачных попыток инструмент был втащен в дом, в гостиную и нашел свое место в углу. Расплатившись с рабочим и проводив его, Блейн вернулся в комнату, уставший, но сияющий. Так выглядят люди, получившие повышение или выигравшие в лотерею, но Блейн всего-навсего принес пианино и был несказанно рад. Курт продолжал удивленно за ним наблюдать, думая, чем тут можно восхищаться, а затем Андерсон произнес, разведя руки в стороны: — Ну как? — Что как? — Курт покосился на новый предмет интерьера, пытаясь понять, в чем подвох. Блейн ни разу не обмолвился о том, что играет, да и Курт сто лет не прикасался к инструменту. С чего вдруг он его сюда притащил? — Фортепиано! — пояснил Блейн, но не получил ожидаемой реакции. — Я видел в доме твоего отца стояло похожее, и решил, что… В голову Курта закралось осознание. Он приподнялся на локтях в сидячее положение и удивленно улыбнулся: — Ты что, принес его для меня? Блейн кивнул, и в эту секунду внутри Курта что-то встрепенулось. Он встал с дивана, отложил учебник, и медленно подошел к пианино. Оно выглядело старым, потрепанным, кое-где лак облупился, и местами дерево казалось выцветшим. Курт осторожно коснулся крышки, словно убеждаясь в материальности предмета. — Где ты его достал? — В интернете иногда публикуют объявления о том, что хотят отдать что-то даром. Так я его и нашел. — Кому в голову взбредет отдавать целое пианино?! — с недоумением переспросил Курт, глянув на него. Блейн пожал плечами. — Некоторым достаются инструменты от бабушек и дедушек. Инструменты, которые стоят, пылятся, и никто на них не играет, а места в доме занимают много. Ну и пытаются избавиться. Выкидывать же жалко. Вот это изобретательность — найти фортепиано задаром. Курт снова посмотрел на инструмент и аккуратно приоткрыл крышку. Он и забыл, каково это, играть. Воспоминания о детстве, о музыкальной школе были четко связаны с образом матери, когда она впервые посадила его за пианино, стала показывать ноты, взяла его маленькую ладошку в свою и принялась направлять. Тогда Курту это ужасно понравилось: огромная деревянная коробка издавала звуки по его велению, мама улыбалась и говорила, что у него хорошо получается, что Бог наградил его талантом, и его обязательно отправят в музыкальную школу. Его и правда туда отправили, только после смерти матери желание играть полностью отпало. Курт еле-еле закончил музыкальную школу и благополучно об этом позабыл. Настоящий интерес к театру и музыке в нем открыл их учитель испанского, мистер Шустер. До этого Хаммел мог только смотреть красивые фильмы, восхищаться мюзиклами, но представлять в этой сфере самого себя? Курт всегда думал, что пойдет в местный колледж, будет работать в каком-нибудь магазине, а потом и вовсе сопьется от безысходности. Хор научил его мечтать тогда, когда он думал, что уже ничего не дождешься от этой дерьмовой школы. Курт загорелся идеей Бродвея, занялся пением, но инструмент… Курт давным-давно не упражнялся. Он легонько прошелся рукой по клавишам. В такие моменты ему всегда казалось, что кто-то стоит у него за спиной, что тихий спокойный голос, в котором можно найти уверенность, скажет: «Да, все правильно, милый, а теперь давай целиком, хорошо?» — он обернется, встретится взглядами с глазами, такими же, как у него, и слабо кивнет. Но за спиной никого не было, образ матери в голове с годами стал расплывчатым. Курт помнил только красивые длинные пальцы, светлые локоны, спадающие на плечи, и улыбку, в которой всегда можно было найти спасение. Большой палец опустился ровно на до первой октавы — звук показался фальшивым. — Нужно настроить, — заметил Курт, резко убрав руку и поглядев на Блейна. В янтарных глазах четко читалось волнение. Блейн кивнул, и одна из кудряшек упала ему на лицо. Молчание немного затянулось, Курт опустил ресницы и тихо попросил: — Иди сюда. Его послушались, Блейн подошел, Курт осторожно коснулся ворота его рубашки и улыбнулся, глянув на него. Он не понимал, что такое происходит с Блейном. Этому не было и не будет никакого логичного объяснения. Так же как верить ему было ни в коем случае нельзя, но сегодня Курт решил сделать себе поблажку. Когда он сократил между ними расстояние, Блейн не шелохнулся, словно бы выжидал. Когда Курт коснулся его губ губами, Блейн ответил так осторожно и нежно, что Курт готов был утонуть в этом ощущении легкости. Когда Блейн обнял его и прижал к себе, Курт немного отстранился. — Почему ты пытаешься это заслужить? — тихо спросил он. Иногда его жизнь казалась сущим бредом, особенно в такие секунды. Все плыло перед глазами, кружилось, смешивалось в кашу, лишенную начала, конца и каких-либо связей. Андерсон только отвел глаза и ответил: — Потому что не заслужил? — Раньше ты об этом не задумывался. Курт знал, что это гнусно, все время упрекать в одном и том же, но резкие слова сами каждый раз срывались у него с языка. — Раньше я думал, что смогу с собой бороться, что не зайду слишком далеко, а если и зайду, то сумею вынырнуть в любую секунду, — начал Блейн, и было понятно, что сейчас пойдет длинная запутанная и занудная речь. — Я врал самому себе, врал каждый день, придумывал оправдания. Теперь хочу быть честным. Я не могу бороться с этими чувствами, но я и не должен быть идеальным — попросту не умею быть идеальным, и это не помешает мне быть тем, кем я стал, помогать людям, работать в церкви. Ты был прав, когда говорил, что я лицемерен. Изображаю добродетель, а мысли полны грехов. И когда я сказал, что люблю тебя, когда перестал врать, все стало настолько… проще… — Проще? — перебил его Курт. — Тебе проще! А мне… — он прервался на полуслове, понимая, что идет не туда, что сегодня им не нужно ссоры. — Я люблю тебя, но ни один подарок не вернет к тебе доверия. Я позволяю тебе любить меня. Я даю тебе возможность доказать, что в этот раз ты не заблуждаешься, но доверие можно заслужить только со временем. Блейн кивнул, осторожно улыбнулся, мягко обхватил руками его щеки. В янтарных глазах что-то сверкало. Надежда? Любовь? Отблеск безумного порыва, который закончится уже завтра, или на следующей неделе, или через месяц? — Да, знаю. Я просто… Я воспринимал все неправильно, — признался он. — Думал, за какие грехи он послал мне тебя, — Курт усмехнулся. — Сейчас не понимаю, за какие заслуги мне тебя подарили, — улыбка сошла с лица Курта — эта фраза была слишком уж не в духе Блейна. — Конечно, наша любовь греховна, я поплачусь за нее потом, но мы же не делаем никому плохо. Разве что, очерняем наши души, но.. — Может, хватит уже высказывать мне свои странные теологические соображения? — заметил Курт. — Слишком сложно. К тому же, это не гарантирует того, что через пару дней ты не вернешься к старой точке зрения. Поживем — увидим, хорошо? — Андерсон снова кивнул. — А теперь поцелуй меня, идиот. Блейн подчинился. И Курт мог бы почувствовать головокружение, счастье, восторг, но он ощущал только как ловушка захлопывается, и его отправляют в очередное путешествие со страданиями по кругу. Блейн опять целовал его с нежностью, обнимал и делал все так правильно, что Курта покоробило от этой мысли. Никогда у них не было и не будет никаких «правильно». Даже несмотря на то, что Блейн старается, эти отношения всегда будут ущербны. Именно в тот момент Курт вспомнил, что есть такая простая вещь, как удовольствие. Почему бы не насладиться? Чисто физически — никому не будет плохо. Курт знал, что самообман — неудачная идея, ведь потом он будет не в силах собирать себя снова, но потом это потом. К черту логику, к черту чувства. Когда до тебя снисходит мужчина, которого ты хочешь, остаются только инстинкты. И отнюдь совсем не самосохранения. Легонько прикусив губу Блейну, Курт скользнул пальцами по краю его рубашки: там, где она граничила с брюками. Намек был ненавязчив, но вполне очевиден. Блейн только усмехнулся в поцелуй, отстранился и произнес: — Надо вызвать настройщика. Настройщика? Какого к черту... Курт с удивлением наблюдал за Блейном, который всерьез собрался на поиски настройщика в интернете. Он чмокнул его в уголок губ и удалился, оставив Курта в замешательстве. Значит, от него ждали не секса? Но тогда чего? Неужели Блейн правда захотел любви до гроба? Курт тряхнул головой. Конечно, он захотел. Это же Блейн, невинный и добрый до поры до времени. Только это ничуть не гарантировало того, что Андерсон его не бросит снова. Напомнив себе, что у него еще тысяча и одно домашнее задание, Курт вернулся к злосчастному учебнику, пытаясь понять, что же не так с его сумасшедшим священником. А то, что Блейн рехнулся, уже было аксиомой. Ну не может в здравом уме кто-либо так себя вести. Не может!

☨

Последние несколько дней Куртом снова завладела лихорадка: «Блейн, Блейн, Блейн». Ему нужно было думать о школе, но всю голову занимал этот кудрявый святоша, который, как он и сам признавал, не заслуживал в свой адрес ни единой лишней мысли. Но жизнь так уж устроена, мы часто вознаграждаем тех, кто этого не заслужил. Блейн не проявлял к Курту ровно ничего лишнего: все ограничивалось только ухаживаниями, комплиментами, улыбками, а каких-либо действий он ожидал, видимо, от Курта. Это несколько удивляло, ведь теперь, когда Блейну снова дали зеленый свет, он мог делать все, что угодно, но он не спешил пользоваться своими привилегиями. Поэтому Курт, который всякий раз убеждал себя в том, что он еще об этом пожалеет, лишь изредка дарил ему благодарные поцелуи, в надежде, что однажды Блейн просто перехватит инициативу на себя, завладеет им прямо на диване в гостиной или где-нибудь еще. А на этот счет у Курта фантазия разбушевалась. Периодически к нему приходили мысли о том, как и где можно было бы заняться этим, но Блейн совсем не спешил воплощать его мечты в реальность. Более того, Курт был уверен, Андерсон даже не догадывался о его желаниях, как бы ему ни намекали. Если дереву намекнешь на то, чтобы оно станцевало, оно же не станцует, верно? Вот и Блейн вел себя, как самый достопочтенный вековой дуб. И каким образом его расколдовать, где нужно поцеловать, чтобы деревяшка стала принцем, Курт не имел не малейшего понятия. В школе Курт чувствовал себя полумертвым. Голова гудела от урока к уроку. Раньше учеба не давалась ему с таким трудом, но раньше он и не думал о том, чтобы все было блестяще. Размышления о своей нелепой влюбленности, сверкающий за окном снег и почти праздничное настроение одноклассников Курта отвлекали. Семестр еще не закончился, а все уже были на рождественской волне. Даже Себастиан ходил отчего-то довольный, и Курта поражало то, что за последние несколько дней он не получил в свой адрес ни единой дебильной шуточки. Все смешалось: и уроки, и хохот учеников, и снежинки за окном. Курт готов был лопнуть, как воздушный шарик, и стоило ему выйти из школы на свежий воздух, окинуть взглядом белоснежную землю, как он просто упал спиной на этот дурацкий сугроб, которому все так радовались. Небо было ясным, но свечение солнца было по-зимнему тусклое. Курт прикрыл глаза, надеясь, что сейчас до него не доберется никто, вроде Карофски, который не поленится его пнуть или в него плюнуть. Где-то поблизости послышались хрустящие шаги. — Ты что делаешь? — голос Себастиана звучал с его обычной показной насмешкой, и в такие минуты Курту просто хотелось его обнять. Почему, зачем и как, он не знал. Просто ему хорошо было известно, что беззаботность Смайта была напускная, так же, как и его собственная. — Притворяюсь трупом, не видишь? — хмыкнул Курт и почувствовал, как рядом с ним ложатся. Он открыл один глаз и поглядел на Себастиана, а тот только улыбнулся и ответил: — Поразлагаемся вместе? Курт тихонько засмеялся, глядя на друга, в чьих зеленых глазах, как обычно, плясали чертята. Сейчас он что-нибудь сделает: забросает его снежками, попытается утопить в сугробе или схватит сумку и убежит — слишком хорошо была знакома Курту эта хитринка во взгляде Смайта. Но Себастиан, казалось, не торопился. Он просто рассматривал Курта, и как же это было хорошо, просто валяться с лучшим другом в снегу. Забыть на минутку о мире, о школе, о Блейне. Курт заулыбался и сразу же услышал едкое замечание в свой адрес: — Чего лыбишься, Хаммел? Уже мозги отморозил? Курт резко стукнул Смайта по плечу и получил ворох снега себе в лицо, фыркнул, закашлялся, заморгал и хотел уже что-нибудь предпринять, но выдал только: — Мне слишком лень с тобой драться, — и снова пнул Себастиана в бок, напоследок. С губ Смайта слетел тяжелый вздох, через пару секунд он уже был на ногах, ухватил Курта за руку и помог ему подняться. — Заболеем, принцесса, — констатировал он факт, слегка, даже как-то заботливо отряхнув плечи Курта. — Проторчишь все Рождество дома и с соплями. Хаммел поморщился. Он и так проторчит все Рождество дома. Правда, сопли не входили в его планы, но перспектива все равно была не очень. — Пошли, нам срочно нужно что-то горячее, — Себастиан схватил его за руку и потянул со школьного двора. — Как же меня достала эта учеба, — пробормотал он, а Курту было настолько плевать, что он просто тащился за ним, как послушная собачонка. — Ты видел, что сегодня вытворил Кларингтон? — Ага, — бросил Курт, хотя понятия не имел, о чем он толкует. — Как он мог при мне сказать, что у Куинн Фабрей шикарная попка? Хаммел покосился на него и резко дернул руку, которая все еще сжимала его ладонь, заставляя Смайта остановиться. Себастиан обернулся, немного удивленный и растерянный. — Что? — Ты в курсе, что вы с Хантером больше не пара? А у Куинн и правда вроде неплохая… — Курт усмехнулся. Себастиан закатил глаза. Они не были ценителями женской красоты, но это же правда. — Саймон при тебе не обсуждает своего парня, — заметил он. Курт улыбнулся, пожал плечами и крепче сжал ладонь Себастиана. — Я никогда его не любил, и мне не сложно быть с ним друзьями. А вам с Хантером стоит находиться на разных концах планеты и не корчить из себя друзей. Курт сделал маленький шажок вперед, несмело улыбнулся и заверил: — Бас, это пройдет. Ты же знаешь, что ты лучше Хантера, что он недостоин твоих страданий. Да, он больше не твой, так бывает… Я не представляю, насколько тебе трудно, но… — Почему мне кажется, что представляешь? — внезапно сказал Себастиан. Курт растерялся, в удивлении уставившись на Смайта, и не успел ничего вымолвить. Себастиан просто снова потянул его за руку, приговаривая: — Мне срочно нужен кофе. Крепкий, двойной эспрессо, такой, чтоб… ух-х. — Вискарь тебе нужен, — заметил Курт. — Тогда уж ЛСД, — отозвался Себастиан. — Большущую дозу, несовместимую с жизнью. Хаммел только хмыкнул и ничего не ответил. Ни он, ни Смайт не страдали суицидальными наклонностями, но в жизни бывают моменты, когда на секундочку хочется удавиться. Вот и они до них дожили. А это еще не конец года. Что будет летом? Массовая истерика? В лучшем случае — да.

☨

К своему глубочайшему удивлению, Курт не заболел. Он продолжал страдать приступами зубрежки, помешался на школе и в свободное от учебы время, если оно было, полностью посвящал Блейну. Только вот Блейн, хоть и убеждал его в том, что хочет отношений, настоящих и честных, откровенно ему лгал, потому что всячески избегал секса. А Курт, которому уже настолько было все равно, бросят его потом или нет, отчаянно желал близости, которая, видимо, ему совсем не светила. Однажды ночью ему привиделся сон. Тот самый сон, от которого просыпаются с тяжелым дыханием и диким желанием кончить сейчас же. У Курта никогда не было ничего подобного. Да, фантазии его посещали, но чтобы во сне заниматься с кем-то сексом… А во сне он занимался им, разумеется, с Блейном. Курту снилось нечто вроде их первой ночи: в спальне, на смятых простынях, но в то же время все было совсем-совсем не так. Минимум осторожности, максимум страсти и похоти. Сон был нечетким и расплывчатым, но его было достаточно для того, чтобы проснуться со стояком, упирающимся Блейну в бедро. И Курт готов был поспорить, что он не только прижимался к нему, но и терся, и, возможно, даже постанывал во сне. Все, что ему оставалось — в эту же секунду сгореть со стыда, встретившись с янтарными глазами, которые в утреннем полумраке казались почти что черными. Курту срочно нужно было обрести суперспобность и научиться проваливаться сквозь кровать и пол, лишь бы куда-то деться от этого серьезного изучающего взгляда. — Кажется, у тебя проблема, — прокомментировал Блейн, и Курту хотелось выкрикнуть: «Да ты что!» — но неловкость сдавила ему горло. Он отодвинулся, опустил глаза и услышал в свой адрес смешок. Его охватило молчаливое бешенство, но он не успел сказать ровным счетом ничего, как Блейн навис над ним и нежно добавил: — Это нормально, не волнуйся. Курт уже совсем не понимал, что происходит, когда его легко и мягко поцеловали. В этом жесте не было ничего, кроме невинности, но его сейчас возбуждала любая мелочь, потому что проблема, о которой говорил Блейн, никуда не делась. И отчего же этот глупый святоша не понимает, что так поступать нельзя?! Не в этой ситуации! Андерсон спустился губами к его щеке, скуле и шее. Курт вцепился пальцами в его плечи, желая отодвинуть, но не решаясь этого сделать. — Блейн, — судорожно выдохнул он, потому что пытка была слишком жестокой, ведь, зная этого верующего барана, рассчитывать на большее не приходилось. Пальцы Блейна касались его живота, под футболкой, скользя по обнаженной коже. Курт еле сдерживал себя от того, чтобы не застонать. Он бы с удовольствием побаловался такими ни к чему не ведущими ласками, но только не сейчас, когда он готов был взорваться в любую секунду. Наверное, нет ничего хуже, чем не удержаться и кончить в штаны прямо перед Блейном. От мысли об этом становилось в разы более стыдно, чем прежде. Хотя чего стыдиться? Почему Курт вообще так засмущался? Они видели друг друга голыми, они занимались сексом, в конце концов! В темноте и один раз, но… — Тебе помочь? Курт не сразу понял смысл услышанной фразы, и только пальцы Блейна, остановившиеся на грани резинки пижамных штанов, намекали на то, что ему не почудилось. Хаммел слабо кивнул, ощутив, как его всего сковало от предвкушения. Блейн ободряюще улыбнулся, подарил ему еще один нежный поцелуй, в который Курт уже просто не мог сдержать стона: рука Блейна скользнула ему прямо в трусы, и Хаммел блаженно прикрыл глаза. Блейн может быть безответственным, двуличным, слабым, но в такие минуты Курт готов был простить ему все на свете. Потому что именно в эти мгновения Блейн выбирал его. Именно в эти мгновения Блейн забывал о Боге. Именно сейчас Курт благодарил судьбу за то, что ему хватило дурости еще раз отдаться Блейну. Курт — сумасшедший, Курт — мазохист, но Курту было плевать. Он был безумно, отчаянно, нежно и сладко влюблен. А у любви, как известно, нет ни мозгов, ни тормоза.