Грешники

5 лет назад. Это было тихое прекрасное осеннее утро. Блейн сидел на кровати, скрестив ноги, и почитывал книгу, пока его еще не выгнали на привычную молитву. У него было хорошее настроение, сегодня он чувствовал, что ему предстоит нечто важное. Нос щекотал легкий запах ладана, который, казалось, долетел до самого общежития. Сегодня они будут работать в церкви. До священных таинств их никто не допустит, но разговаривать с прихожанами это уже кое-что. Вдруг он сможет кому-то помочь? От мысли о том, что он нужен, Блейну было на душе легко и радостно. С соседней кровати послышался тяжелый вздох. — За что мне это? Отчаяние в голосе соседа его насмешило, и Блейн спросил: — Что именно? — Это все! — Марк приподнялся на локтях, его черные глаза горели духом бунтарства. — Мы живем, как в казарме. Нам даже толком выходить никуда нельзя. Мы молимся по расписанию, Джо! И зачем мы все это делаем? Чтобы принять сан, чтобы нас отправили в какой-то вшивый приход на окраину какой-то вшивой Оклахомы? — В этом вся суть, — улыбнулся Блейн. Марк снова рухнул на кровать и выдохнул: — К черту такую суть! Блейн отложил книгу и внимательно посмотрел на него. После летних каникул Марк вернулся неузнаваемым. Он влюбился, попал в странную компанию. Раньше он выступал за порядок и пичкал Блейна всяческими нравоучениями, а в этом году он первым делом заговорил о какой-то Селиции, у которой волосы цвета карамели, а глаза — весенняя листва. Больше здравых мыслей из его рта не появлялось. Он только повторял, что закончит семинарию и женится на ней. Станет богословом, займется наукой. Блейн устал говорить, что наукой занимаются только лучшие, а для того, чтобы быть лучшим, нужно чтить порядки. — Да, у тебя с чертями особые отношения, — пробормотал Блейн, вспоминая, как Марк вещал о том, что Селиция нагадала им долгую совместную жизнь. Нагадала! Марк сдурел и решил жениться на ведьме, не видя в этом ничего грешного и странного. Блейн уже прекрасно понимал, что его сосед потерял дорогу к Богу, и его будет ждать непростой путь, но тогда, в тот день, слова Марка почему-то врезались в его сознание: — Церковь держит нас на поводке, но кто сказал, что Бог это церковь? Через полгода Марк бросил семинарию, а еще через некоторое время до Блейна дошел слух: с Селицией у них не сложилось. В этом не было ничего удивительно. Все их отношения были какие-то извращенные, неправильные — таким не приказано долго жить. Несколько дней Блейн молился за него, чтобы тот нашел свое предназначение и не поддавался пороку. А потом Блейн и вовсе забыл о том, что в его жизни присутствовал такой персонаж. Сейчас. В миру все намного-намного проще. Любишь кого-то? Завоевывай. Хочешь работать где-то? Езжай, договаривайся, пробуй свои силы. Ты можешь сделать все, на что способен. Жизнь священнослужителей была устроена немного иначе. Священник должен работать и жить там, где он нужен был по мнению начальства, и в очень редких случаях церковь шла ему навстречу. Когда Блейну позвонили из Колумбуса, он тут же заподозрил неладное. Его вызывал епископ к себе, и в прошлый раз это чуть не закончилось переводом. Курт впал в панику, узнав, кто звонил, долго причитал, что у него середина года, но стоило Блейну упомянуть, что тот может остаться у Смайтов, если хочет, Хаммел зашипел, что большей глупости в жизни не слышал. Конечно, вряд ли Блейна стали бы переводить — после прежней попытки прошло слишком мало времени, но настойчивость Курта порядком пугала. Когда Блейн явился к епископу, все стало понятнее. В здешнем приюте нужны были помощники, устраивалось большое благотворительное мероприятие, рук катастрофически не хватало, кто-то уволился, и епархия собирала служителей церкви для работы там. Вернувшись домой, Блейн стал жертвой расспросов. Курт накинулся на него, что-то тараторя и не давая вставить ему даже слово. — Я уезжаю, — прервал его Блейн. Это возымело нужный эффект, Курт замер, уставился на него испуганно-беспомощно, и Блейн продолжил: — На пару недель, в Колумбус, переживешь. — В Колумбус? — Курт вскинул брови и упер руки в боки. — Ты жить там будешь? Это в двух часах езды! — Мне придется работать с утра до вечера, лишних четырех часов на дорогу у меня не будет. К тому же, мне предоставят жилье. Курт повозмущался и успокоился. В конце концов, он был рад, что Блейна не пытаются увезти далеко и надолго. Две недели это не так уж много, да и Колумбус находился рядом. До отъезда ему дали всего несколько дней, и на это время Курт превратился в милого послушного мальчика. Он с нежностью глядел на Блейна, целовал, обнимал больше прежнего, будто хотел одарить его всеми ласками на две недели вперед. Поведение Курта Блейну нравилось, но вызывало подозрение. А в ночь перед поездкой, когда Блейн пришел спать, Курт уже был там. Устроился под темно-синим одеялом, как обычно, и улыбнулся, завидев Блейна. В комнате царила темнота, час был поздний, Андерсон нырнул под одеяло, чтобы хорошенько выспаться, и обнял Курта. Только его пальцы коснулись спины, он ощутил мягкую кожу и удивленно вскинул брови, глядя на Курта. Его ладонь скользнула ниже, к заднице, и он тихо высказал догадку: — На тебе ничего нет? — Совсем ничего, — шепнул Курт, закусил губу и хитро глянул на Блейна. В последний раз они были близки еще до Рождества, и теперь, когда Курт так открыто предлагал себя, Блейн не мог устоять. Он сжал рукой ягодицу Курта и стянул с него одеяло, открывая себе вид на прекрасное обнаженное тело. В темноте было неясно, но Блейну показалось, что Курт немножко смутился. Каждый раз Курт становился все смелее и смелее, но в нем еще сохранялось что-то невинное, неловкое, что было по-своему очаровательно. Блейн перевернул его на спину, Курт резко потянулся вверх, за поцелуем, да с такой настойчивостью, что Блейн про себя усмехнулся. Нет, невинностью и неловкостью здесь даже не пахло. Курт коварный маленький обольститель. И Блейн будет вспоминать эту ночь все предстоящие две недели, дожидаясь момента, когда снова прикоснется к Курту.

☨

Блейн не раз работал в приютах, в больницах, часто контактировал с детьми, но это место было самым огромным из всех, что он видел. Какой-то богач, имени которого Блейн не знал, в прошлом пожертвовал крупную сумму церкви на постройку этого здания, и теперь сюда отправлялась большая часть сирот со всего штата, ждущих, когда их перенаправят в фостерные семьи. Маленький Богом забытый приют в Лайме и рядом не стоял с тем, что находился здесь. Но даже несмотря на то, что в это место было вложено достаточно денег, дети все равно выглядели потерянными. Многие из них походили на затравленных животных с голодными дикими взглядами, часть, казалось, пребывала во власти апатии — это был настоящий замок для беспомощных и обездоленных, и каждый ребенок вызывал в Блейне бесконечную жалость, а понимание, что всем не поможешь, скручивалось у него внутри тугим узлом. Церковь собрала достаточно волонтеров для организации праздника. Приюту исполнялось пятьдесят лет, и все силы были брошены в это место. Блейну поручили заниматься благотворительностью. Отправили на улицу вместе с несколькими детьми собирать пожертвования. На дворе была зима, и Блейн бы не возмущался, если бы отправили его, но детей?! Сколько бы Блейн ни спорил с организаторами, ему заявили: «Дети вызывают сочувствие. Им больше жертвуют, святой отец». Ничего не оставалось, как смириться и отправиться выполнять порученную работу. — Если кто замерзнет, говорите. Зайдем куда-нибудь погреться, — первым делом объявил Блейн, выводя на улицу двух девочек и одного мальчика. Все были возрастом не старше десяти лет. — Будем греться, мало соберем, — грозно заметил мальчик в потрепанной старой куртке. — Мало соберем, нас накажут, — подхватила одна из девочек, а вторая продолжила: — Сестра Джонс очень любит ремни. Блейна от этого передернуло. Он знал, что некоторые старые монахини мысленно живут в древних временах, где хорошим методом воспитания считалась порка, но он и подумать не мог, что такое сходит им с рук. Неужели все закрывают глаза на жестокое обращение с детьми? На улице было не так холодно, как Блейн предполагал. Дети вели себя вполне хорошо, видимо, давно понявшие, что любые выходки обернутся плохо. День был долгим и непростым. Блейн поражался тому, как его беспрекословно слушались. А когда маленькой Саре прохожая отдала шоколадку, и Бен попытался ее отнять, на старания Блейна утихомирить детей произошла странная реакция. — Эй-эй, стойте! — он подскочил к ребятам. Сара вцепилась маленькими ручками в Бена, пытаясь вернуть украденную сладость. На глаза у нее навернулись слезы. — Это мое! Это мое! — повторяла она тоненьким срывающимся голоском. — Бенджамин, верни ей шоколадку! — резко бросил Блейн. Бен отшатнулся, когда Андерсон поднял руку, чтобы отобрать неположенную ему вещь, и в эту секунду до Блейна дошло: Бен решил, что он хочет его ударить. Боже, что творится здесь с детьми? Неужели для них это нормально, когда взрослые бьют их за любые пустячные проделки? — Нечестно, что ей дают сладости просто потому что она милая улыбчивая девчонка! — заявил Бен, все еще с подозрением поглядывая на него, будто ожидая, когда ему уже влепят оплеуху. Сара показала ему язык, а Тиффани, все это время стоявшая за спиной Блейна, тихо заметила: — Но мне ничего не дают. — Потому что ты уродина! — огрызнулся Бен. Сара ахнула, Блейн нахмурился, подошел к нему и, сказав: «Дай сюда», — отобрал предмет ссоры. — Ты прав, нечестно, что кому-то что-то достается за красивые глазки, но это не повод отбирать силой или красть. Вы все равны перед Богом, и Бог велел делиться, поэтому… Блейн улыбнулся, вскрыл шоколадку, разломил ее на три равных части и раздал их детям. Сара с неодобрением покосилась на Бена, явно рассчитывавшая умять все сама, Тиффани радостно заулыбалась, а Бен усмехнулся. После этого Блейн предложил отправиться в торговый центр, который был неподалеку, чтобы отогреться, но Тиффани скромно сообщила, что их выгонят, если они там будут собирать пожертвования. — Мы просто погреться, — говорил Блейн. Дети запротестовали, все еще пребывая в страхе перед сестрой Джонс и ее ремнем. Когда время подошло к обеду, они направились обратно в приют. Ребята повеселели, видимо, смекнув, что к ним приставили не тирана, а затем Бен изрек еще кое-что странное, стоило им приблизиться к дверям: — Разве вы не будете забирать свою зарплату? Блейн с недоумением посмотрел на него. — Мистер Стоун всегда забирал часть из коробки за отработанный день, — добавила Сара. И уже это привело Блейна в молчаливое бешенство. Здесь не только издевались над детьми, но и обворовывали их, хотя как можно даже думать о том, чтобы воровать у практически нищих? — Нет, я не буду ничего брать, — Блейн выдавил из себя улыбку. — Все деньги пойдут на улучшение условий в приюте. — Ну и дурак, — бросил Бен. — Мерзнуть на холоде бесплатно! «А этот парень не пропадет», — подумал про себя Блейн, но на душе у него поселилось серьезное беспокойство. Неудивительно, что из сирот так часто получаются преступники. Конечно, каждого из них ждут новые родители, семьи, но какие красноречивые примеры им подают всякие монахини и социальные работники-воры. Блейн был поражен здешним обращением с детьми, но не успел он переварить это, как его поставили перед новой проблемой. Ответственный за благотворительность, Энтони Гроудс, немолодой тучный мужчина, увидев, сколько они собрали, неодобрительно покачал головой. — Даже мистер Стоун, который подворовывал, приносил больше. Не позволяйте им халтурить, святой отец! Эти дети только и думают о том, как бы побездельничать. Блейн ума не приложил, как можно увеличить доход с пожертвований. Что требовалось от детей? Бегать за людьми, хватать их за руки, как цыгане? Наверное, они, конечно, могли быть поактивнее, но как их подгонять? Блейн подозревал, что делал мистер Стоун, но лучше пусть он сгорит в преисподне, чем поднимет руку на ребенка. На следующий день в голову Блейна закралась интересная мысль. Он проснулся рано, несмотря на то, что всю ночь проговорил с Куртом по телефону, который совсем не хотел его отпускать. Хаммел очень болезненно воспринял новость об отъезде и в последний день буквально от него не отлипал, пока Блейн не сел в машину и не уехал. А теперь Курт донимал его звонками. Блейн не был против, но если он будет и дальше так баловать Курта ночными разговорами, то через пару дней уже будет валиться с ног. Утром Блейну снова нужно было вести детей на улицу. Ему ужасно не нравилась эта система, но все, кому он об этом говорил, косились на него, как на сумасшедшего. А один соцработник так и сказал: «Вы, святоши, совсем не думаете о зарабатывании денег. Но если вам нравится жить без гроша в кармане, то детям нужно хоть как-то прокармливать себя». На то, что о детях должны заботиться взрослые, а не сами дети, Блейну не сказали ничего, кроме: «Найти бы столько взрослых, которые хотели бы о них заботиться». И вот они снова оказались на улице все той же компанией: Бен, Сара и Тиффани, но в этот раз у Блейна была идея. Для того, чтобы собрать больше денег, нужно привлекать внимание. Чем же это внимание можно привлечь? Блейн окинул их изучающим взглядом. — Итак, кто из вас умеет петь? — Нет, нет, нет, — запричитал Бен. — Только не это! — Я могу, — заявила Тиффани. — И я! — поддержала Сара. Бен наградил их испепеляющим взглядом. — Он заставит вас петь церковные гимны, глупцы. Девочки переглянулись и засмеялись, видимо, не особо страшась каких-то гимнов, потому что всяко лучше, чем просто стоять и выпрашивать деньги. Сегодня Бен был еще более привередлив, Сара улыбалась шире, как будто улыбаться это ее работа, а Тиффани немножко осмелела. Блейн не представлял, какой проблемой будет Бен, когда он привыкнет к Блейну, но пока его задачей было как-то растормошить ребят. — Мы можем петь все, что вам захочется, — объявил он, и девочки радостно захлопали в ладоши, а Бен вскинул брови. — Как вы относитесь к AC/DC, святой отец? — спросил он и тихонько пропел, выставив мизинец и указательный палец вперед: — I'm on the highway to hell*. Блейну вспомнилось, как Курт специально горланил что-то из их репертуара, чтобы его взбесить. Курт никак не являлся фанатом рока, но ради Блейна он готов был на все, что угодно. — Я думаю, стоит петь что-нибудь более спокойное, — с улыбкой заметил Андерсон. Бен сложил руки на груди и фыркнул, девочки наперебой принялись предлагать различные варианты: — Риану! — Леди Гагу! — Селену Гомез! Блейн засмеялся. Да, с девчонками говорить было проще. — Давайте по порядку, — прервал он их. На него уставились две пары нетерпеливых глаз и одна неодобрительных. Теперь Блейну предстояла задача увлечь всех детей, и он знал, что Бен будет сопротивляться, но Блейн Андерсон выжил в одном доме с Куртом Хаммелом — после этого ему ничего не страшно. В конечном итоге все дети были приобщены к этой затее. Они пели и обычные детские песни, и хиты всяких поп-див, которых так обожали девчонки, и Битлз, которые пришлись по душе всем ребятам. Прохожие действительно стали больше обращать на них внимания, а детям стало веселее: им нравилось петь. Бен сказал, что все бы отдал за то, чтобы сыграть на гитаре, но гитары у них не было, да и в приюте тоже. Давным-давно его учил игре старший брат, но со времен его смерти у Бена не было возможности упражняться. Когда приближался час обеда, то есть возвращения в приют, к ним подошел мужчина, положил купюру в корзинку тихо подпевающей Тиффани и хотел уже уйти, как затормозил, взглянув на Блейна. В нем было что-то знакомое, его черные внимательные глаза напоминали о далеких студенческих годах. — Джо! — воскликнул прохожий, и только теперь, по голосу, по интонации, Блейн понял, кто перед ним стоит. Его сосед по комнате тех времен, когда они еще были семинаристами. Марк, так звал его Блейн, а в миру Томас Энгельс, кардинально изменился. Раньше он был худощавым, даже костлявым, гладковыбритым, коротко стриженным, сейчас он отрастил пышные усы, явно прибавил в весе, а его волосы, густые и длинные, доставали ему до плеч. Блейн не успел понять, как оказался в крепких объятиях бывшего сокурсника. Дети смотрели на них с любопытством, а Марк принялся его расспрашивать: — Ну ты как? Кем работаешь, что делаешь? Приютским детям помогаешь? — он глянул на троицу, толпившуюся возле них. — Принял сан и сейчас работаю в приюте, — согласно кивнул Блейн. — А тебя как сюда занесло? — О, это долгая история, — усмехнулся Марк. — Я нашел неплохую работу, и мы с Селицией перебрались сюда, в Огайо. А ты все-таки принял сан! Я до последнего в тебе сомневался, хотя все знали, что ты метишь именно в священники. Да что там, даже преподаватели пророчили тебе будущее в науке. Блейн улыбнулся. Некоторые люди сразу в нем видели что-то, что противоречило натуре священника. И дело было не в его блестящих отметках и возможности пойти в науку. Блейн подозревал, что все прежние прегрешения, вся гниль души остаются отпечатком на человеке, и не каждый может видеть в нем праведника. Хотя, конечно, о своих провинностях перед Богом Блейн не распространялся. — Меня всегда тянуло в церковь, — признался он. — И я счастлив, что сделал такой выбор, — а вот в этом Блейн врал, иногда его терзали ужасные порывы сожаления, которые он пресекал, так же как временами его посещало и благоговение от того, что именно он является прямым слугой божьим. — Не знал, что вы с Селицией вместе. Ходили слухи, что вы расстались. — Думаю, эти слухи пустили преподаватели, — засмеялся Марк. — Дабы показать, что греховные отношения к добру не приводят. Хотя чего в них было греховного? Ну да, она баловалась гаданием, и мы тайком покуривали травку. Но это молодость, Джо! Кто не делает глупости? Сейчас я могу назвать себя образцовым христианином, а еще отличным мужем. По крайней мере, мы с этой дурехой прекрасно подходим друг другу, и это главное. — Преподобный Джозеф! — отвлекла их от беседы Сара, дернув Блейна за рукав пальто. — Скоро обед, нам пора возвращаться! Блейну пришлось попрощаться со старым другом. Марк похлопал его по плечу и с добродушной улыбкой пошел по своим делам. В этот раз они собрали больше денег, чем вчера. Мистер Гроудс был доволен, дети вроде бы тоже, а Блейн все никак не мог забыть этой случайной встречи. Окружающие думали, что Селиция тянет Марка вниз, что их отношения плохие, нечистые, а теперь, смотрите, Марк выглядел счастливым, женился и, конечно, ни о чем не жалел. И Блейн никак не мог взять в толк: что же тогда в этом плохого? Его мысли прервал телефонный звонок. На экране высветилась та идеальная фотография Курта, которую Хаммел сам сюда поставил, и Блейн улыбнулся. Он был занят каждую секунду, но все равно каждую секунду скучал по Курту. На мгновение ему подумалось, что, может, Курт и есть то счастье, каким Селиция была для Марка, но он отогнал эту идею, ведь она была лишь очередной попыткой оправдать свою греховность. Марк никогда не принимал сан, не нарушал обетов, и Селиция была женщиной. Их отношения были не одобрены обществом лишь потому что они сбили семинариста с пути к служению Богу, но такое бывает. Джеймс тоже выбрал женитьбу вместо принятия сана, и в этом не было ничего ужасного. Конечно, Джеймс женился на прихожанке, а Марк на безбожнице, но какое Блейн имел право судить? Посмотреть на него, так найдется целый список прегрешений. Все они связаны с Куртом и исходят из одного, но это нисколько не умаляет его вины перед Богом. — Ты сказал не звонить тебе ночью, — прозвучал в трубке голос Курта, — поэтому я звоню сейчас. Ты не занят? — Я… — Блейн хотел ответить «Нет», но к нему подскочила сестра Джонс, огромным черно-белым облаком преграждая ему любые пути вперед, и сказала, что мистер Гроудс ждет его у себя. Опять! Блейн же только что там был. — Прости. — Ничего, позвоню попозже, — отозвался Курт и отключился. За весь день он так и не позвонил, а Блейна отправили заниматься с самыми маленькими детьми, и он настолько замотался, что забыл об этом. На следующий день Курт снова позвонил и снова в неподходящее время. Через день история повторилась, только теперь Курт не говорил, что все нормально, а просто бросил трубку и не отвечал, когда Блейн ему перезванивал. Попытки достучаться до него не увенчались успехом: Курт явно обиделся и не собирался сдаваться. В итоге Блейн устал обращать внимание на эту молчаливую истерику. Приедет домой — разберутся. Но Курт, видимо, поняв, что Блейн больше не пытается добиться прощения, объявился сам. Это случилось ближе к концу недели, и разговор он начал с того, что скучает и надеется на то, что в воскресенье Блейн сможет взять выходной и приехать в Лайму. Но у Блейна не было выходного, каждый его день был расписан новыми заботами, и он попытался объяснить это Курту, а Курт, в свою очередь, предложил такой вариант: он приедет сам, и Блейн выкроит ему пару часиков. — Курт, у меня даже минуты не… Телефон просигналил, оповещая Блейна о завершении разговора. Что за дурацкая привычка бросать трубку? Злость и обида Курта были вполне справедливы, но разве Блейн не заслужил капельку понимания? Две недели это не два месяца, не два года. И уж точно не двести лет (а судя по тому, как Курт себя вел, то он расценивал этот срок именно в таких масштабах). С каждым днем пребывание в приюте Блейну нравилось все больше, только ссоры с Куртом выбивали его из колеи, но он часто отвлекался и не придавал этим перепалкам большого значения. Можно подумать, они дома не ругались. Еще как ругались! Только эти ссоры заканчивались гораздо быстрее, потому что находясь рядом, они не могли долго злиться. Походы на улицу с детьми стали действительно веселыми. За это время Сара, Тиффани и Бен пробудили в Блейне такую непривычную теплую привязанность, что он удивлялся. Сколько детей он перевидал в церкви, в хоре, и только в последние месяцы они стали вызывать в нем живой интерес. В голове Блейна даже возникла мысль о том, что можно было бы спросить разрешения у епископа организовать приходскую школу в Лайме. Идея работать с детьми словно открыла в нем второе дыхание, и теперь Блейн знал, что когда Курт уедет, оставив в его душе дыру величиной со вселенную, у него будет то, чему можно посвятить себя. Конечно, Блейн должен был целиком и полностью посвящать себя Богу, но ему нужно было кого-то любить. Не обязательно в том смысле, в котором он любил Курта. Блейну просто нужен был кто-то, кто мог бы придавать ему сил. Жизнь в приюте у детей была совсем не сладкая, но однажды Блейн узнал, что все было намного хуже, чем он себе представлял. — Это Мэри, — рассказывал ему мистер Гроудс в общей комнате, кивнув на малютку. В ней было не больше четырех футов роста. — Мать избивала ее, хватала за волосы, швыряла головой о стену, прижигала руки сигаретами и душила, но всегда не доводила дело до конца. Девочка слегка тронулась умом, видит всяких существ, считает их друзьями. Мать посадили за решетку и лишили родительских прав. Блейн за всю жизнь слышал немало безумных жестоких историй, но эта определенно войдет в десятку самых жутких. — Это Джон, видите его лицо? — Блейн видел. По лбу и носу мальчика проходил огромный длинный шрам. Андерсон все бы отдал, лишь бы забыть о том, как выглядит этот ребенок. — Его отец был пластическим хирургом, любил эксперименты. — А Тиффани… — продолжал Гроудс. — Вы знаете Тиффани. Ее насиловал родной дед. По телу Блейна пробежали мурашки. Тиффани казалась ему зажатой, скромной, испуганной, но чтобы такое? Он внимательно смотрел на девочку, которая, как обычно, сторонилась окружающих. Меньше всего на свете она походила на жертву изнасилования, и Блейну было страшно подумать, какой кошмар та пережила. — Иногда мне кажется, что тем, чьи родители просто умерли, еще очень-очень повезло, — изрек Гроудс. Той ночью Блейн так и не смог заснуть, но вовсе не из-за разговоров с Куртом.

☨

В детстве Блейн не думал, что у него ужаснейшая жизнь на свете, но глядя на одноклассников и соседских детей, он чувствовал себя самым несчастным мальчиком в округе. Мать злилась, что он вечно путался под ногами, а отец его и вовсе не замечал. Если бы маленький Блейн знал, какое детство бывало у других детей, лишенных семьи, он бы ни за что ни разу не подумал ничего плохого про своих родителей. Блейн старался выполнять обязанности как можно лучше. Разнимал детей, когда они задирали слабых. В особенности его сердило, когда кто-то цеплялся к Тиффани. И конечно, любителем ее обижать был Бен. Так однажды он довел Тиффани до слез. Блейн не видел, чтобы она прежде плакала. Она была маленькая, но сильная и спокойная, а тут сорвалась из-за обычного грубого слова, какие ей доводилось здесь слышать поразительно часто. — Не удивительно, что все тебя ненавидят, — бросил Бен. Блейн услышал только это, но, видимо, именно последние слова расстроили Тиффани. Она бросилась прочь из зала, слезы катились по ее щекам. Никто из взрослых даже не обратил на них внимания, отчего Блейна в очередной раз передернуло. Он последовал за девочкой сию же секунду и догнал в коридоре. — Эй-эй-эй, стой, — преградил он ей дорогу. — Куда мы собрались, маленькая мисс? — Никуда, — бросила она, уставившись на него раскрасневшимися глазами. Блейн опустился на колени перед ней и внимательно вгляделся в ее лицо. Какая же она была крохотная. — Мальчишки иногда бывают очень глупыми и грубыми, — начал Блейн. — Это не значит, что с тобой что-то не так. Просто Бен не умеет общаться. Тиффани вытерла маленькими кулачками слезы и шмыгнула носом. — Я знаю, — ответила она. — Бен меня достал. И он говорит правду. Я уродина, меня все ненавидят. С тех пор, как Гроудс рассказал Блейну страшную правду, он терялся, не зная, как общаться с этим ребенком. Он вечно боялся сделать что-то не так. Ему хотелось взять ее за руки, но вспомнилось, что она может бояться прикосновений, тем более чужих мужчин. Когда он говорил, что с Тиффани все нормально, его коробила эта мысль. Как может неправда помочь ребенку? — Некоторые просто не видят настоящей красоты. Все, что немного не то, их пугает, — Блейн глянул в сторону окна и улыбнулся. Он поднялся на ноги и сказал: — Иди сюда. Тиффани с любопытством за ним наблюдала, когда он зашагал к стеклу, а затем несмело последовала его примеру. — Видишь снег? — спросил Блейн. Она кивнула. — Ты когда-нибудь рассматривала снежинки вблизи? — А кто не рассматривал? Блейн улыбнулся, наблюдая горы снега, расположившиеся на улице. Они укрывали все вокруг, словно огромное толстое одеяло. Во дворе было пусто: время прогулки еще не настало, и только сестра Джонс одиноко что-то высматривала у дерева. — Тогда ты должна знать, что они все разные, но каждая по-своему красива. У снежинок нет стандартов красоты, так почему у людей должны быть? — Потому что снежинки не живые. Были бы живыми, кого-нибудь бы гнобили. Блейн усмехнулся. — Но все равно эти снежинки прекрасны, так? Тиффани с сомнением на него посмотрела, будто ища подвох, но в итоге согласно кивнула. На ее лице уже практически не было признаков пролитых слез, хоть Блейн знал, что утешитель из него не очень. — Просто каждому нужна своя снежинка, которая увидит и поймет твою красоту, такая, с которой и с неба падать не страшно, — тихо сказал Блейн. — И твоя обязательно найдется. При этих словах ему вспомнился Курт. Даже с неба падать не страшно — да, с ним не страшно. Тиффани улыбнулась. — Спасибо, отец Джозеф. Тут так редко встречаются добрые люди, — она отошла от окна и добавила: — Были бы у вас дети, им бы очень повезло. Тиффани не проронила больше ни звука и двинулась вдоль по коридору, будто у нее много важных дел. Блейн глядел ей вслед и поражался тому, какими сильными могут быть маленькие дети. Так не должно быть. Почему все эти крохи не заслуживают нормальной семьи и счастья? Блейну хотелось это исправить, но что он мог сделать для такого количества детей? Он и Курту-то жизнь попортил в попытке спасти от приюта. Беспомощность его убивала. «Всем не поможешь», — повторял он себе, но подобная отговорка звучала совсем не утешающе.

☨

Ближе к концу командировки Блейн уже настолько привык к этому месту, что ему было горько расставаться с ним. Огромный праздник, собравший под крышей приюта толпы людей, прошел грандиозно. Он был устроен больше для взрослых, нежели для детей. В главном зале собрались важные люди штата, готовые пожертвовать большие деньги на благотворительность. Блейн даже не думал, что людям действительно есть до них дело, вспоминая, как они мерзли на улицах зимнего Колумбуса. Курт всячески его игнорировал, но в итоге позвонил сам за день до возвращения Блейна, извинился, сказал, что с ума сходит без него, вот и психует по пустякам. Это примирение Блейна вполне устраивало, несмотря на то, что обиды Курта казались ему странными и глупыми, а разговор у них снова не получился. — Ты как там? — Блейн задал самый обычный вопрос и принялся слушать, зная, что Хаммел может проговорить очень долго, особенно теперь, когда они так мало общались. Курт стал рассказывать о том, как прошли для него эти дни, и в каждой фразе, в каждом предложении фигурировал Себастиан. Себастиан думает то, Себастиан сделал это. И извечное «Мы с Себастианом». — Я спросил, как дела у тебя, а не у Себастиана, — заметил Блейн. Он понимал, что прозвучал как-то холодно, но его покоробило чрезмерное упоминание друга Курта, пусть и лучшего. — О, тебе не интересно меня слушать? — хмыкнул Курт и добавил, видимо, найдя новый повод поругаться. — Знаешь, что я заметил? Общаться по телефону у нас явно не выходит. Может, все наши отношения просто завязаны на глупом флирте и сексе? — Не говори ерунды, — Андерсон шумно вздохнул. — Ты просто злишься, что я не уделяю тебе внимания. Раньше мы нормально говорили. — Правда? — в голосе Курта послышалась насмешка. — То есть вот сейчас это нормальный разговор, когда я пытаюсь что-то сказать, а ты цепляешься к моему другу, потому что я много с ним общаюсь? Блейн поджал губы. Ему просто хотелось поцеловать Курта, чтобы тот сразу же забыл, в чем заключались все его претензии. Однако они увидятся только через пару дней, и Блейн не мог взять и позволить ему в очередной раз бросить трубку. — Просто когда у тебя такой восхитительный парень, это нормально, что ты ревнуешь его к кому попало, — выдохнул он, зная, что как бы Курт ни был зол, подобные слова должны были польстить его самолюбию. Он даже невольно оглянулся, думая, не слышит ли его кто-то. Блейн был в комнате, которую ему здесь выделили, но стены приюта были тонкие, и мало ли кто мог узнать, что он тут говорит. — Ревнуешь? — переспросил Курт. — К кому? К Смайту? Блейн, это же Смайт! Он самовлюбленный индюк, и застрелите меня, если я когда-нибудь стану думать иначе. Блейн засмеялся. — Тебе напомнить, как ты звал меня занудой и другими не самыми милыми словечками? — Как будто я перестал считать тебя занудой. Курт Хаммел был самым очаровательным врединой на всем белом свете. Блейн улыбнулся, думая, что все бы отдал за то, чтобы видеть, как Курт это говорит, щурит глаза, хитро ухмыляется. Блейн подошел к окну, выходящем во двор, где играли дети. Ему очень нравилось это место, однако желание вернуться к Курту было намного сильнее, чем охота остаться здесь еще ненадолго. — Да, и мне кажется, что все, кого ты дразнишь, тебе наоборот нравятся, — ответил Блейн, выловив взглядом в компании детей маленькую Сару. Она с воинственным видом, придерживая свой огромный пушистый капюшон, им что-то втолковывала. Этой девочке определенно нужно в будущем кем-то командовать. — Себастиан мне нравится, — согласился Курт. — Но совсем не в том смысле. Ты прекрасно знаешь, что я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — Блейн отвернулся от окна, и беспокойство, которое, несмотря на все его отвлеченные мысли, таилось в его душе, потихоньку пошло на убыль. Ему так не нравились их ссоры. И пусть это была ерунда, он все равно не мог оставаться равнодушным. Он окинул комнату внимательным взглядом. Маленькая, чистая и опрятная, она пришлась ему по душе. Светлые стены, скромная мебель, здесь было тепло, спокойно, комфортно, пахло свежестью, но ничто не сравнится с родным домом. Тем более, когда дома тебя ждет любовь всей твоей жизни. Блейн удивился собственной мысли, крепче сжав пальцами телефон. Он никогда не думал о Курте… так. Хотя, наверное, это было правдой. За последние десять лет Блейн никого не любил, а чувства к Джеремайе настолько позабылись, что казались каким-то размытым светлым пятном, который когда-то пестрил яркими красками. Блейн помнил, что был счастлив с ним, но больше ничего не мог сказать об этом. — Я ругаюсь просто потому что схожу с ума без тебя. Твое отсутствие делает меня чокнутой истеричкой, — признался Курт, и Блейн понимал его. Он бы сам спятил, если бы ему нечем было заняться, но на него свалили столько дел. Курт тоже должен был быть занят и все равно находил время скучать. — А еще мне дико страшно. Если за две недели я совсем теряюсь, то что будет, когда… когда… Блейн прикрыл глаза, ему не хотелось об этом думать. Две недели это не катастрофа, но мысль о том, что он потеряет Курта навсегда, пугала несоизмеримо. Блейн так долго никого не любил и вряд ли кого-то еще полюбит. Ему и не положено было любить, ему не хотелось, а в то же время хотелось любить Курта до конца своих дней. Только не вдали от него, нет-нет. Почему нельзя остановить время и растянуть те жалкие месяцы, что остались, до бесконечности? — У тебя будет новая жизнь, — выдавил он. — Лучшая. — Знаю, — отозвался Курт. — Просто все еще никак не могу понять, чем жизнь без тебя может быть лучше. — Это твоя мечта, — пожал плечами Блейн, помолчал секунду и постарался перевести тему: — Ну так что, продолжишь мне пересказывать биографию Себастиана? В трубке послышался смешок, и Андерсон понял, что ему удалось. Говорить об отъезде Курта не было смысла. Там, в Нью-Йорке, Хаммел найдет, чем заняться, и вскоре забудет о романе со своим опекуном, а Блейн... Он уже всерьез задумывался о приходской школе. Дети хорошо умеют занимать все мысли.

☨

Последний день в приюте был тяжелым. Блейн не столько напрягался, сколько не хотел расставаться с этим местом. Он чувствовал, что может что-то сделать, что-то лучшее для этих детей. Им так мало уделяли внимания, они были забытые и брошенные, несмотря на множество взрослых вокруг. Когда Блейн откроет приходскую школу, ее ученики не будут чувствовать себя никому не нужными. Дети — цветы жизни, и некоторым взрослым стоило бы это понять. Утро Блейна началось весьма забавно, как и должно начинаться утро человека, рискнувшего связать свою жизнь с Куртом Хаммелом. Спустившись на завтрак, взяв порцию и усевшись рядом с коллегами, он услышал сигнал телефона. Конечно, звонить ему мог только Курт, поэтому он быстро взял трубку, хотел сказать обычное «Привет», но его перебили: — Я только что вышел из душа, где дрочил, думая о тебе. В этот момент Блейн неудачно отхлебнул чая и незамедлительно поперхнулся. Сначала эти слова его удивили и даже шокировали, потом, кашляя, он почему-то начал смеяться, что мешало ему прийти в себя и нормально дышать. Окружающие косились на него с любопытством и недоумением, а Блейн, успокоившись, тихо ответил: — Курт, ты не представляешь, насколько это сейчас неуместно. Сестра Джонс окинула его неодобрительным взглядом. — Почему же? — Блейн чувствовал в его голосе улыбку. — Прекрасно представляю. Я всегда неуместен в твоей жизни, но согласись, ты бы хотел на это посмотреть. — Я бы… — и он вообразил, как Курт стоит под струями воды, как сжимает ладонью член. Блейн резко опустил глаза на стол, пытаясь отогнать эти дурацкие мысли. — Вечером буду дома, поговорим. — Только поговорим? — совершенно невинным тоном уточнил Курт. — Все, тебе пора в школу, пока, — прервал его Блейн. — Но сегодня воскре… — Пока! Андерсон резко бросил трубку и почувствовал, что некоторые все еще на него смотрят. — Несносный ребенок, — пояснил он, неловко улыбнувшись. — Детей надо пороть, — изрекла сестра Джонс, и Блейн мог бы возмутиться, его напрягали эти методы, но в голову взбрела мысль, что Курт с восторгом принял бы идею его отшлепать. Пару недель назад Курт намекал на то, что не против «наказания», и Блейн больше не возьмет трубку, если ему позвонит этот сексуально озабоченный чертенок. — Я придерживаюсь либеральных методов, — отозвался он, и телефон снова засигналил — теперь оповещая о сообщении. Лучше не открывать в столовой, но, убедившись, что никто не смотрит в его экран, Блейн все-таки поддался искушению. «Знаешь, я хорошенько изучил статью в интернете о том, как можно было бы сделать тебе очень-очень приятно, но ты грубый и злой, обойдешься». Блейн не стал ему отвечать, потому что до него снова станут домогаться. Удивительно, как Курт еще не предложил заняться сексом по телефону. Хотя, может, этого он и хотел, просто Блейн пресек все на корню. В остальном день был не таким радужным, как до этого. Курт поднял ему настроение, хоть Блейн и не понимал, почему грязные греховные вещи его так веселят. Раньше он пришел бы в ужас от подобного, а сейчас он только пытался делать вид, что такое его возмущает и злит. Сегодня уже не нужно было никуда идти с детьми. Бен, Тиффани и Сара сами подошли к нему в общей комнате, взирая на него огромными грустными глазами: — Вы уезжаете? — конечно, первой заговорила Сара, самая смелая и открытая. Блейн кивнул. Он работал и с другими детьми во второй половине дня, но те вечно менялись, а эта троица была с ним постоянно. Две недели он провел бок о бок с ними. Такой короткий и такой продолжительный срок: можно успеть привыкнуть. — Мы будем скучать, — проронила Тиффани, озвучив его мысли. — Вы же не можете остаться? — спросил Бен, и это Блейна больше всего удивило. То, что мальчик правда к нему привязался, казалось немыслимым. — К сожалению, нет, — выдохнул Блейн. Чисто формально он мог бы попросить об этом епископа, но как бы сильно ни было желание Блейна работать с детьми, к Курту ему хотелось больше. Сара резко бросилась к нему и обняла его маленькими ручонками. — Нам будет вас не хватать, — сказала она, как только отпрянула. — Вы правда не могли бы… — Да ладно, — хмыкнул Бен. — Как будто мы здесь задержимся. Нас вечно таскают по штатам и переводят. Отец Джозеф? — он протянул кулак в качестве прощания, и Блейн, усмехнувшись, стукнул в него своим. Тиффани подошла к Блейну последняя. Она неуверенно поглядела на него и, ничего не сказав, тоже его обняла. Блейн не представлял, насколько ей может быть тяжело, и этот шаг его растрогал. Он всегда считал себя полезным в церкви прихожанам, Богу, но здесь, именно здесь, с детьми, казалось, было его место. Домой Блейн возвращался в смешанных чувствах. Ему чудилось, что он просто взял и бросил этих детей, хотя от него ничего не требовалось, кроме как проработать там две недели. «Были бы у вас дети, им бы очень повезло». Блейн не знал, насколько бы им повезло, но если бы он был нормальным, если бы мог завести семью и детей… он был бы самым счастливым человеком на свете. Блейн ехал домой и постепенно отгораживался от этих мыслей. Он никогда не был и не будет нормальным, к тому же теперь он связан обетами, а дома его ждал Курт. Все две недели они спорили, переругивались, и Блейн настолько устал, но все равно хотел поскорее его увидеть. Если бы Блейн и мог найти в чем-то счастье, будучи ненормальным, то только в нем. __________ *I'm on the highway to hell — Я на шоссе в ад.