Грешники

Чтобы идти в будущее, надо избавиться от прошлого. Форрест Гамп

Раннее мартовское солнце тускло освещало горизонт, церковь возвышалась над домами, но все равно казалась маленькой, неприметной, никому ненужной. Это место олицетворяло жизнь Блейна. Он сидел в машине и наблюдал за тем, как Джеймс открывает дверь в храм. Иногда ему казалось, что он не достоин даже того, чтобы ступить на порог этого здания. Величественного, строгого, созданного специально для того, чтобы люди не теряли связь с Богом. Блейн не терял с ним связь, но не мог похвастаться былой духовностью. Все больше и больше он стал походить на обычного прихожанина: верующего, чтившего порядки, грешного, раскаявшегося. Будь он простым человеком, все было бы... нормально? Нет. Блейн поправил черное пальто, скрывавшее такую же черную священную сутану, вздохнул и вылез из машины. Снаружи было прохладнее, чем казалось. Воздух, морозный, еще с нотками ушедшей зимы, пробирал до костей. Блейн поежился, поставил машину на сигнализацию и двинулся к церкви. — Джозеф! Стоило дверям храма хлопнуть за его спиной, Блейн увидел приветливое улыбающееся лицо. Джеймс подошел к нему, крепко пожал его руку и затем окинул тяжелым серьезным взглядом. — Знаете, пока мы не открылись, я бы хотел с вами поговорить. Блейн привык к беседам о том, что церкви не хватает бюджета, надо написать в Колумбус по этому поводу, но они всегда заканчивались тем, что вышестоящие служители отвечали отказом. — Когда вы в последний раз исповедовались? Блейн удивленно посмотрел на Джеймса. Этого вопроса он никак не ожидал. Да, он нарушил уже все мыслимые и немыслимые нормы, но, в конце концов, это его личное дело. — Джозеф, за все время, что я здесь работаю, вы ни разу не просили об исповеди. Вы же знаете, что все должны исповедоваться хотя бы раз в год, а уж тем более мы с вами. Как вы можете отпускать людям грехи, если давным-давно не признавали свои? — Я исповедовался летом, в другой церкви, — выдал Блейн, нахмурившись. Ему не нравился этот разговор. Джеймс замечал, что с ним что-то не так, и подтверждать его догадки не хотелось. — Вы измучены, — Джеймс вздохнул. — Я ни на чем не настаиваю, это ваш долг перед Богом, не передо мной. Но мне тяжело смотреть на вас, Джозеф. Иногда вы кажетесь несчастнее, чем все прихожане, которые являются сюда за помощью. Это наводит на мысль, что помощь нужна и вам. Блейн уставился в пол. Да, ему нужна была помощь. Ему нужен был кто-то, кто разъяснит ему все. Кто-то, кто не заинтересован, кто-то, кто искренне и верно служит Богу. Блейну было стыдно признаваться в своих грехах, поэтому он избегал исповедей. В прошлый раз в Нью-Йорке он выговорился старому древнему священнику. Говорил, что мальчик влечет его, а тот лишь поминал слова из Библии, повторял, что это все нужно отвергнуть. Исповедь не слишком помогла, учитывая, к чему он пришел потом. Но может, в этот раз выйдет как-то иначе? Он замкнулся в своем потемневшем сознании и даже не пытался протянуть руки к свету. — Вы правы, — Блейн поднял голову и выдавил из себя неуверенную улыбку. — Мне нужно исповедаться. Джеймс кивнул. Когда Блейн оказался в исповедальне совсем не на том месте, на котором привык, он понял, насколько же его душа почернела. Возможно, именно поэтому он начал путать добродетель и греховность, именно поэтому перестал видеть в их отношениях с Куртом что-то страшное. — Я согрешил, — первое, что осмелился произнести Блейн, как только оказался здесь. Это единственное, на что его хватило, следующие слова не шли. Буквы, мысли — все перепуталось. Что он хотел сказать? Что совратил своего подопечного? Нет же. Он хотел сказать что-то другое. — Расскажите мне, Джозеф. Вам станет легче. На него через решетку взирали спокойный добрые глаза. Джеймс был старше, он намного больше понимал, и весь его вид излучал какую-то естественную мудрость. Только вот Блейн не был уверен, что даже его безграничное всепонимание сможет охватить то, что творилось в голове и душе у Блейна. Как его может понять другой, когда он сам себя не понимает? — Я нарушил священные обеты. Джеймс молчал, видимо, ожидая продолжения. Блейну не хотелось вдаваться в подробности, он и не собирался упоминать Курта. Нет, ни за что. Он не будет в это впутывать Курта, хоть и Джеймс никому никогда не скажет. — Я влюбился. И не хранил целомудрия. Осознание от того, что он сделал, обрушилось на него с новой силой. Он говорил об этом вслух, он признавался в этом, как преступник, готовый идти на виселицу просто потому что ему все осточертело. Все дурацкие отговорки, убеждения в том, что можно быть не таким плохим, но грешником, сразу показались детским лепетом. Жалкой шуткой, которую никто бы не стал воспринимать всерьез. И почему же Блейн в это верил? Прежде о своих грехах он заговаривал лишь с Куртом, но с ним всегда появлялось это ложное ощущение, что не все так плохо. Курт одурманивал его, внушал ему мысль, что с ним и только с ним жизнь может быть удивительна и прекрасна. — Я схожу с ума. Я не думал, что могу это испытывать. Такое было лишь однажды и так давно, что… — Джозеф, — Джеймс, наконец, перебил его. — Я не должен этого говорить, мои слова будут заведомо безбожны, но почему вы стали священником? — Хотел служить Богу, — удивленно ответил Блейн, представив, как сейчас ему начнут читать нотации о том, что раз уж он стал тем, кем является, то должен исполнять все свои обязанности, включая соблюдение обетов. — Это все? — уточнил Джеймс, и Блейн замялся. — Нет, — он отвел глаза и тихо добавил: — Хотел искупить вину за былые грехи. — Джозеф! Джеймс вздохнул, и от его громкого возгласа Блейну стало не по себе. Конечно, это выглядело странно. Посвящение в сан это не сделка, не выгодное предложение по очищению души, а его слова Джеймс воспринял именно так. — Я не претендую на рай. Я просто хотел принести в этот мир что-то хорошее взамен тому, что я натворил. Я хочу помогать людям. И да, есть много других мест, где можно им помогать, но церковь — мой дом, и я не знаю другого дома. «Знаешь», — упрямо подсказывал разум, но Блейн его игнорировал. — Я посвятил всю свою жизнь Богу. И я не знаю другой жизни. «Знаешь», — с этой мыслью в голове всплывал образ Курта. — Я не хочу другую знать. «Лжец». — Но внешний мир влечет вас, — заметил Джеймс. — Порой это сложно — бороться с искушением. Вы уже сделали свой выбор, и вы действительно не должны думать о других жизнях. Вы согрешили, и ваш грех тяжек, но это не значит, что вы не заслуживаете прощения. Все заслуживают прощения, если раскаиваются. Если стараются больше не повторять своих ошибок. Если борются с искушением. — Я не хочу бороться. На минуту воцарилась тишина, и только затем Блейн продолжил: — Бог давал мне знаки. Я мог уехать, я мог избавиться от этого. Дважды я делал неправильный выбор. Каждый раз я сворачивал не туда, и теперь, когда меня ставят перед фактом, — по телу Блейна пробежала дрожь от осознания, куда привели его мысли. — У меня снова есть право выбора, — ужас подкатил к горлу. — Я должен держаться, это мой последний шанс. Говорят, Он любит троицу, да? Блейн шумно выдохнул и закрыл лицо руками. Зачем он пришел сюда? Здесь мысли всегда такие ясные, такие чистые. Меньше знаешь — крепче спишь. Нельзя было думать об этом, нельзя было этого допускать. Первый раз ему предложили уехать. Блейн остался. Второй раз хотели забрать у него Курта. Блейн его не отдал. Теперь Курт сам уезжал в Нью-Йорк, в новую жизнь. И Блейн старался не вспоминать о том, что это могло бы стать их новой жизнью. В мире столько мест, в которых помогают людям, детям. Это не ограничивалось только церковью. Видит Бог, он пытался, но он не мог ничего с собой поделать. — Джозеф, послушайте меня, — Джеймс говорил спокойно и уверенно. — Все новое, необычное и неизведанное может поражать своей красотой. Но красота обманчива. «Везде хорошо, где нас нет», — знаете такое выражение? Вам приелась эта жизнь и другая кажется волшебной и замечательной. Но правда в том, что вы не будете счастливы, если уйдете из церкви. Так же как вряд ли будете счастливы здесь. — Почему? Блейну не хотелось думать о таком эфемерном слове, как «счастье». Для него оно было малопонятно. Для него оно заключалось в маленьких моментах, минутах. — А почему вы отказались от нее прежде? Не захотели влюбиться, создать семью и жить, как обычный человек? — Потому что это греховно. — Нет ничего греховного в семье. Блейн покачал головой. Джеймс не понимал, в чем заключается его проблема. И объяснять что-либо Блейн не собирался. Когда-то в школе он имел глупость рассказать о своей ориентации и получил по заслугам. Такие, как он, не достойны счастья. В том, что он не будет нигде счастлив, Джеймс оказался прав. Только это значило, что и Курт не достоин, а Блейн всеми правдами и неправдами всегда хотел отвратить все законы от Курта. Курт грешник, Курт не верует, Курт ходячий список качеств, которые неугодны Богу, но Блейн всегда почему-то думал, что уж кто-кто, а Курт достоин лучшего. Самого лучшего. Счастья, мечты. Блейн знал, что он просто ослеплен влюбленностью, а еще он знал, что Курт будет счастлив с ним и только с ним. По крайней мере, сейчас. Сейчас, пока не встретил того, кто его по-настоящему заслуживает. А мысль о том, что есть кто-то, кто заслуживает Курта намного больше, чем Блейн, заставляла его злиться, заставляла его думать, что он тоже мог бы заслужить. Он мог бы любить Курта так, как тому нужно, он мог бы сделать для него все, он мог бы поехать в Нью-Йорк, в конце концов, если бы это было правильно, если бы не Бог, если бы не церковь. И все эти «если» заключались совсем не в глубокой вере, а в собственной трусости. Блейн Андерсон шел ко дну. Его последний шанс, даже если он использует его правильно, уже никогда не спасет его душу. — Вы знаете правила. Если священник решил сложить сан, никто не вправе его отговаривать. Блейн пораженно глянул на решетку, за которой скрывался Джеймс. Он не собирался складывать сан. Даже если он когда-нибудь об этом думал, то несерьезно. Он не собирался в Нью-Йорк, он не собирался посвящать всю свою жизнь Курту. Блейн был глуп и влюблен, но не настолько, чтобы не понимать простую истину: если решаешь уйти из церкви, ты должен уходить ради себя. Не ради кого-то другого.

☨

На фоне играла легкая незамысловатая песенка. Курт вертелся перед зеркалом и подпевал. В хоре объявили неделю Леди Гаги, и ему непременно нужно было сделать костюм. Только вот одного элемента ему не хватало — огромные ботильоны на высоком каблуке. Как бы Курт ни был помешан на одежде и ни заявлял, что мода не имеет пола, женской обуви у него не было. И пусть Смайт только попробует еще раз назвать его длинные сапоги девчачьими! Курт вздохнул, думая, где же найти женскую обувь на его ноги. Размерчик-то у него нестандартный! Да и Блейн обязательно над ним посмеется, когда узнает, что именно ему нужно. Курт вытащил из него обещание съездить в торговый центр без упоминаний о том, что хотел найти. Обернувшись вокруг себя, Курт продолжил петь, прыгая по комнате и радуясь, что его никто не видит. «What’s the matter? What’s the matter with you lately?»* Музыка лилась по комнате своим тихим ненавязчивым звучанием, заставляя расслабиться. В последние дни Курт слишком уставал, и такие минуты безделья ценились особенно. Дверь приоткрылась, на пороге появился Блейн. Курт сначала захотел смутиться и завалить его подушками, но вместо этого схватил шарфик, висевший на стуле, и закинул его Блейну на шею, утягивая за собой в комнату. «Oh, your love is never good enough». Блейн вскинул брови. Удивленная улыбка скользнула по его губам, руки по привычке поместились у Курта на талии. Он потянулся за поцелуем, но Курт шагнул назад, продолжая петь. «Oh, your love is lost on me». Курт усмехнулся, Блейн потянулся к проигрывателю, и музыка оборвалась. — Слишком грустная песня, — заявил он. — Зато жизненная. — Надеюсь, что жизненная. Курт с непониманием глянул на него, но все равно выдавил из себя улыбку. Обычная песня о том, как люди со временем теряют любовь друг к другу. Курт никогда не испытывал этого, он никогда же прежде не любил, а его чувства к Блейну находились на самом пике и угасать совсем не собирались. Блейн надеялся на то, что они остынут. — Как ты разлюбил в прошлый раз? — тихо спросил Курт, неуверенный в том, что действительно хочет услышать ответ. — Не знаю, — Блейн пожал плечами, задумался. — Я не заметил, как это произошло. Я даже не до конца был уверен, что разлюбил, — он осторожно улыбнулся, — пока не встретил тебя. — Подлиза! — воскликнул Хаммел, ударил его кулаком по плечу и рассмеялся, когда его попытались успокоить поцелуем. Блейн был нежен, но Курт чувствовал в нем напряжение. Это напряжение зарождалось и в нем самом всякий раз, когда он думал о будущем. А о чем еще думают выпускники? Будущее — главная тема разговоров всех его одноклассников. — Ты обещал, что мы поедем в торговый центр, — тихо напомнил Курт, заставив Блейна от него оторваться. — Мне нужны ботильоны на высоком каблуке, а еще кое-что из канцтоваров, чтобы сделать их блестящими. Блейн на секунду завис, нахмурился и переспросил: — Блестящие ботильоны на высоком каблуке? А это не слишком…. по-женски? — Курт уже хотел на него обидеться, но Блейн добавил: — И что такое ботильоны? Это же обувь? — Блейн! — Курт хихикнул, покачал головой и поцеловал его в нос. — Да, это обувь. Она нужна мне для выступления. И если ты еще раз назовешь меня девчонкой, я не буду с тобой разговаривать. — То же самое, как если бы моя мама пригрозилась перестать готовить рыбу. Курт возмущенно приоткрыл рот, отстранился, сложил руки на груди и с самым оскорбленным видом заговорил: — По-твоему, я много болтаю? И у тебя аллергия на мою болтовню? Да ты просто невыносим! Я больше никогда, никогда не буду с тобой говорить! Ты уже через пару минут начнешь меня умолять, чтобы я сказал хоть что-нибудь! На этой фразе Курт прервал свою речь и гневно уставился на Блейна, ожидая, что тот сейчас начнет рассыпаться в извинениях. — Ладно, — пожал плечами Андерсон. — Ну так мы идем в магазин? Курт сощурил глаза, задрал нос, схватил сумку и вышел из комнаты. Блейн поплелся за ним. — Ты что, правда будешь молчать? — эта реплика осталась без ответа. Курт спускался вниз по лестнице с королевским видом и пытался сдержать довольную улыбку. Сейчас ему немного не хватало скипетра и плаща. — Ты же знаешь, что я пошутил, — Блейн схватил его, сильные руки крепко обвились вокруг его талии, заставляя остановиться, — что я люблю твою болтовню, люблю твой голос и тебя тоже… Сейчас бы ударить воображаемым скипетром по кудрявой макушке! Курт обернулся, встал на цыпочки, чтобы дотянуться до Блейна, который стоял на ступеньку выше, и тихо сказал: — Двух минут не прошло, а ты уже умоляешь меня поговорить с тобой. — Знаешь, твое «никогда не буду разговаривать» тоже длилось не очень долго. Курт с удовольствием бы возмутился, но целоваться было приятнее, поэтому, когда его лишили возможности высказаться, заткнув поцелуем, Курт совсем не возражал. Они кое-как спустились с лестницы, рискуя споткнуться и свернуть себе шеи, а затем Курт наткнулся лопатками на холодную стену. Его пальцы мягко впились в ткань темно-синей рубашки Блейна, которую так хотелось расстегнуть, убрать и коснуться… пришлось отстраниться. — Нам пора, — тихо шепнул он. — Ты же будешь хорошо себя вести? — уточнил Блейн. Курт усмехнулся. А что, он ожидал, что Курт устроит внезапное файер-шоу в торговом центре? Поругается со всеми продавцами? Начнет драку с какой-нибудь девчонкой за туфли? — Я буду самым послушным, милым и ласковым, — пообещал Курт, хитро ухмыльнувшись и скользнув пальцем по скуле Блейна. — Это наоборот будет подозрительно, — заметил Андерсон. — Лучше делай вид, что я тебя раздражаю. Курт улыбнулся, легонько оттолкнул его и двинулся к двери. — Мне даже делать вид не придется.

☨

Самый большой торговый центр в Лайме располагался не так далеко от дома. Хотя все здесь располагалось недалеко: город был маленьким. Проходя по этажу и рассматривая витрины, Курт думал об огромных нью-йоркских магазинах, которые поражали своей величиной, красотой, цветами и выбором. Он с энтузиазмом все рассматривал, надеясь найти хоть что-то подходящее, а Блейн ходил за ним и делал вид, что скучает. На самом деле, Курт знал, что Андерсон такой только до первого стенда с бабочками, до первой симпатичной рубашки, и Хаммел изредка косился на него, ожидая внезапного преображения. Через полчаса уже стало понятно, что миссия «Найти женскую обувь на мужской размер» оказалась провальной. Курт не думал, что у него настолько большие ноги, но, как оказалось, по дамским меркам у него были не ступни, а самые настоящие ласты. — Может, ты просто выберешь другой костюм? — предлагал Блейн. — У меня уже все есть! Я даже парик достал в театральном кружке, — возмущался Курт. Злость на несправедливость мира уже готова была захватить его в цепкие лапы, как его глаза наткнулись на ярко-красный кардиган. — А что это там? — Ну, началось… Блейн засмеялся, Курт ткнул его в бок и бросился рассматривать вещицу. Обувь тут же была забыта, Блейн что-то бормотал о шопоголиках, но Курт его не слушал. — Любовь к красивым вещам — не преступление, — заявлял Курт. Блейн качал головой, улыбался, но не был с ним согласен. В итоге они обошли кучу магазинов, Курт осмотрел все-все-все, и когда пришел черед последнего, Блейн облегченно вздохнул, а Курт недовольно сдвинул брови. И это все? Конечно, ему запретили что-либо брать, когда он предпринял попытку скупить полмагазина дизайнерской одежды, но ему хотелось смотреть еще и еще. Он критично оглядывал какую-то рубашку, а Блейн рассеянно смотрел по сторонам, пока не увидел кошмарный свитер, от вида которого Курта передернуло. Не успев сделать Блейну замечание о том, какой дурной у него вкус, краем глаза Хаммел заприметил мужчину. Тот показался ему знакомым, и Курт невольно обернулся. Высокий, кудрявый, светлые длинные волосы убраны в хвост. Курт не сразу понял, кто это был, а когда додумался, спустя каких-то несколько секунд, прирос к полу. Вспомнился вечер в клубе, когда он напился, а Блейн его забрал, подравшись. Это было так давно, и Курт ни за что бы не обратил внимание на какого-то парня из клуба, если бы он не был первой любовью Блейна. Джеремайя шел в компании девушки, такой же светловолосой, но ростом чуть ли не в два раза меньше него. Они болтали, не обращая ни на кого внимания. Курт покосился на Блейна, стоявшего к ним спиной, и его мозг начал генерировать картины, как Андерсон оборачивается, видит Джеремайю и понимает, что он — любовь всей его жизни. Рядом находилась раздевалка — место, где можно спрятаться. Курт схватил кошмарный свитер так резко и даже не посмотрев на размер, взял Блейна за рукав и, приговаривая: «Ты должен это померить!» — затолкал его внутрь. — Ты что делаешь? — ошарашенно выдохнул Андерсон. — Курт, даже не думай… Хаммел удивленно вскинул брови и непонимающе уставился на Блейна. Тот явно не заметил Джеремайю, выглядел смущенным и сердитым. — Не думать что? — Я не буду это делать! — Не будешь мерить свитер?.. Курт несколько секунд соображал, что же подумал Блейн, но так ничего и не понял. Там в зале находился человек, который мог бы с легкостью забрать у него Блейна, если бы ему захотелось, и думать о чем-то другом уже не получалось. — Ты правда хочешь, чтобы я его померил? — Курт кивнул. — И приставать не будешь? Осознание, о чем именно подумал Блейн, привело его в недоумение. Курт улыбнулся, шагнул вперед и тихо-тихо сказал: — Ты что, решил, что я хочу заняться с тобой сексом? Прямо здесь? Блейн стыдливо опустил глаза, но быстро поднял их. — А что мне еще думать, когда ты так резко заталкиваешь меня в раздевалку, хватаешь ужасный свитер для вида и… — Ну, этот свитер не так уж плох, — заметил Курт, мысленно прося прощения у всех любимых модельеров и радуясь, что вкусы Блейна все-таки не до конца испорчены. — Есть вещи, которые на вешалке смотрятся не очень, а на человеке… Померь. Блейн скривился и сдался. Он пытался выгнать Курта, чтобы тот за ним не подсматривал, но получил в ответ лишь смешок. Курт меньше всего на свете хотел выходить оттуда, пусть и был уверен, что Джеремайя его совсем не помнит. Огромный буровато-серый свитер с оленем смотрелся на Блейне, как мешок, отчего сразу в голове возникал образ Рейчел Берри. Каждый раз она ужасала своими нарядами в Скайпе, и теперь Блейн походил на мужскую версию ее самой. — Доволен? — Блейн бросил на него скептический взгляд. — Если ты хотел надо мной посмеяться, то это не очень забавно. — Да ладно, не все так плохо, — Курт неуверенно улыбнулся. — У меня тоже бывают сбои, и я выбираю что-то не то. Когда Блейн переоделся обратно, Курт осторожно выглянул из примерочной и убедился в том, что Джеремайя ушел. Какое же это было облегчение. В голове еще стояли недавние слова Блейна: «Я даже не до конца был уверен, что разлюбил, пока не встретил тебя». А вдруг Курт лишь жалкая замена? Вдруг он просто ищет в Курте отголоски той первой любви? Хаммел вышел в зал, Блейн вслед за ним, и именно в этот момент Курт осознал, насколько он жалок. Из дальней примерочной показался Джеремайя, а возле нее стояла та девушка, которую Курт (идиот!) не запомнил. В голове засел ужас, Блейн поднял глаза, Джеремайя обернулся. Курт чувствовал себя тараканом, бактерией, которую точно никто не замечает в этой глупой романтической истории. — Блейн! — первой подала голос девушка, явно удивленная и чему-то обрадованная. Андерсон криво улыбнулся, с непониманием глянув на нее. — Это я, Джесс, не помнишь? — Джесс? — он неловко опустил глаза, пытаясь сообразить, а затем их поднял: — Джесс! Курт не знал, кто она такая, но ему не понравилось, что произошло дальше: Джесс кинулась на Блейна с объятиями, как на старого друга. — Ну ты и вымахала! — засмеялся Блейн. — Сколько тебе было, когда мы в последний раз виделись? Двенадцать? — Тринадцать! — возмутилась она, отстранилась и глянула на своего спутника. — Джер, ну чего ты стоишь, как вкопанный? Джеремайя действительно, казалось, был не счастливее Курта в этой ситуации. Он находился поодаль, молчаливо глядя на Блейна, не выдавая никаких эмоций и не стараясь даже изобразить вежливую улыбку. Курт вспомнил, как Андерсон заехал ему по лицу в прошлый раз, и немного успокоился. Правда, тогда Блейн был зол и беспокоился за Курта. Ему было не до сентиментальностей. — Привет, — пожал плечами Джеремайя, перевел взгляд на Курта и сощурил глаза. — Эй, я тебя помню! Курт моментально покраснел и шагнул чуть назад, желая спрятаться за Блейном. Оказывается, за пьяные выходки тоже бывает стыдно. — Не бойся, я не кусаюсь, — он снова посмотрел на Блейна. — И думаю, мне стоит извиниться за свое поведение. Я был пьян и, согласись, ты воспитываешь очень симпатичного мальчика. Как тут устоять? Блейн посерьезнел и ответил: — Все в порядке, — а затем улыбнулся: — Рад тебя видеть. Рад его видеть. Курт готов был взорваться от негодования. Блейн не только не пытался сбежать, а еще и вел премилую беседу с тем, с кем когда-то… когда-то… В эту секунду Курт понял, что ревнует. Впервые он ревновал Блейна. Блейна, которого, скорее, привлек бы столб, чем какое-нибудь человеческое существо. Курт все это время даже не думал, что Андерсон мог заинтересоваться кем-то еще, а его заинтересованность Куртом была чистой случайностью. — Мы так давно не виделись! — говорила Джесс. — У вас есть время? Может, посидим на фудкорте, поболтаем? — Вообще-то мы… — начал Курт. — Мы свободны, — ответил Блейн, и Курту захотелось его убить. Он внезапно проникся пониманием к Отелло, который из ревности задушил Дездемону. Именно так он с Блейном и поступит, когда они останутся одни. Неужели ему хочется провести время с бывшим? — Отлично! — Джесс хлопнула в ладоши, и Курт уже мечтал провалиться сквозь землю. Всю дорогу до фудкорта он чувствовал себя ужасно. Говорили среди них, в основном, двое: Джесс и Блейн. Курт молчал, Джеремайя молчал, и они оба явно были не в своей тарелке. Блейн отвечал на вопросы с вежливой дружелюбной интонацией, но без какого-либо энтузиазма. — Всегда было интересно, кем ты станешь, — заговорила Джесс хитрым-хитрым голосом. — Разрывалась между учителем и врачом. Так что в итоге? — Врачом? — переспросил Блейн. — С чего я должен был стать врачом? Так хотел мой отец, но не я, — он мотнул головой, отвергая эту странную идею. — Учителя, правда, из меня тоже не вышло, — он усмехнулся. — Я священник. — Священник?! — Джесс с непониманием захлопала глазами, а Джеремайя добавил: — Почему я не удивлен?.. Курту хотелось залепить скотчем рот Джеремайе, пусть он и был неразговорчив. Одной своей фразой он показывал, как хорошо когда-то знал Блейна, как отлично его понимал и видел его насквозь. Делал то, что Курту было неподвластно. Ведь сколько бы он ни пытался, залезть к Блейну в голову ему не удавалось. Всегда, даже если они были друг с другом предельно честны, Курт чувствовал, что перед его носом есть какая-то завеса. А за ней та часть Блейна, которая скрыта от всех. И Курту было приятнее думать, что Джеремайя тоже никогда туда не заглядывал. В здешнем торговом центре фудкорт был большой по лаймовским меркам, полон людьми, тем более в субботу, хотя найти свободный стол им не составило труда. Курт плюхнулся на диванчик, решив просидеть так оставшееся время, ненавидя все вокруг, но когда рядом с ним уселся Блейн, не прекращавший беседу с Джесс, Курт почувствовал его пальцы на своей ладони. Блейн по-прежнему не смотрел на него, однако теперь Курт знал, что он старается не смотреть, чтобы не выдать их. Курт мягко сжал его ладонь и только затем понял, что пялится на него с непозволительной нежностью. Когда вокруг толпы людей, никто не обращает на тебя внимания, проще не выделяться, но если кто-то смотрит на тебя в упор… На них смотрела Джесс, на них смотрел Джеремайя, и все, что было допустимо — это сжимать теплую большую ладонь под столом, чтобы никто не видел. Курт отвел глаза и попытался скрыть смущение. — Расскажи что-нибудь о себе, — внезапно обратилась к нему Джесс. — Ты Блейну… друг? Прозвучало подозрительно-странно. Курт отмел эту мысль. Джесс сказали, что Блейн священник, не стала бы она спрашивать так прямо о том, что вроде бы неприлично. — Я его головная боль, — засмеялся Курт, стараясь выглядеть непринужденным. — Блейн забрал меня из приюта, и вот я здесь. — Ух ты! — глаза Джесс расширились от удивления, она просияла. — Ты решил стать отцом? Она перевела взгляд на Блейна с таким восторгом, что тот замешкал. Конечно, он не считал себя отцом Курта, как и Курт не считал себя его сыном. Их разница в возрасте была велика, но не настолько, чтобы между ними устоялись стандартные отношения «родитель — ребенок». Блейн не был для Курта авторитетом, примером для подражания или хотя бы просто тем, кого стоило бояться. Курт не был для Блейна маленьким мальчиком, и хорошо, что не был! Их отношения никогда бы не претворились в жизнь, если бы было еще и это. — Просто захотел помочь ребенку, — Блейн криво улыбнулся, опустил глаза, и Курт крепче сжал его ладонь. Видно было, эта тема ему неприятна. — Знаешь, — Джесс посмотрела в сторону стойки с десертами. — Тут такие донаты недавно появились. Помнится мне, ты был жутким сладкоежкой! Она любопытно глянула на Блейна, будто он сейчас должен был вскочить, нахватать пончиков и запихать в рот все сразу. Курт никогда не видел, чтобы Блейн злоупотреблял сладким: то ли из-за постов, то ли из-за того, что чревоугодие — грех, но особых пристрастий к еде у него не наблюдалось. Курту вообще казалось, что он съест все, что ему предоставят. Кроме, разумеется, рыбы. Джесс вылезла из-за стола, и он почувствовал, как резко Блейн убрал руку. Курт сжал губы — единственное, чем он показал свое недовольство — и его мог понять только Блейн. — Пошли посмотрим, — заявила Джесс. И в следующее мгновение Курт сам не понял, как оказался с Джеремайей наедине. Блейна утащили в поход за пончиками, а он даже крикнуть не успел: «Я с вами!» За столом было тихо. Шум толпы со стороны казался далеким и ненастоящим. Курт уставился на свои руки и не знал, что говорить. — Не хочу показаться злым или грубым, но я бы советовал тебе бежать от него без оглядки. Курт вздрогнул. Первая фраза Джеремайи была настолько внезапна, что он не сразу понял, о чем идет речь. — Блейн всегда выбирал церковь, — пояснил он. Как человек может быть настолько проницателен, как может просто взять и прочесть мысли, которые вертятся в голове Курта долгое время? — Можешь не изображать удивление, — добавил он, как только Курт приоткрыл рот, — или непонимание. У вас роман, это видно. — Но… Джеремайя смотрел на него так прямо и открыто своими внимательными, то ли голубыми, то ли серыми глазами, будто их тема разговора самая обычная, как болтовня о погоде. Отношения со священником? Со своим опекуном? Подумаешь — с каждым вторым такое бывает. — Не беспокойся, это видно мне. Я слишком хорошо когда-то знал Блейна, — его взгляд смягчился, будто он боялся Курта напугать. — Если он хочет что-то скрыть или кого-то скрыть, он ни за что не станет смотреть на объект своей тайны. Такое ощущение, будто его глазные яблоки просто не способны поворачиваться в твою сторону. Другие этого не заметят. — Даже я не заметил, — признался Курт. К своему стыду он понял, что совершенно не обращает внимания на привычки и стиль поведения Блейна. Они жили вместе довольно давно и должны были знать друг друга до мелочей, но Курт не проявлял наблюдательность. — Ты просто не видел его, когда он втайне от родителей купил велосипед, — улыбнулся Джеремайя. — Он так долго копил, подрабатывал, а потом настолько увлекся сокрытием своей тайны, что, спрятав его, так ни разу на нем и не прокатился. — Что криминального в велосипеде? Курт немножко расслабился. Говорить с Джеремайей оказалось проще, чем он думал. Его не осуждали. Уличили, конечно, в том, на чем он не хотел попасться, но никакой агрессии и насмешек не последовало. Вот бы каждый так спокойно реагировал на их ситуацию с Блейном! — Родители не хотели, чтобы он работал и стал хуже учиться. А карманные не позволяли ему дорогих покупок, несмотря на то, что он воспитывался в очень обеспеченной семье. Отец держал его на поводке, — он пожал плечами и небрежно добавил: — Как сейчас держит церковь. Плохая тема. Джеремайя явно собирался говорить не о велосипедах. Он лез не в свое дело, будто являлся их старым другом, с которым они не общались недельку, и вот теперь он спрашивает, как у них дела на личном фронте. Курт отвел глаза, но ничего не сказал. — Я не хочу тебя обидеть. Лишь предостеречь. — Предостеречь? — Хаммел вскинул брови и с вызовом глянул на него. Почему он считает, что если у него не получилось, то и у Курта не получится? — Ты — велосипед. Хотелось вскочить, бросить что-нибудь обидное, найти Блейна и увести его оттуда. Хотелось стукнуть по столу или влепить этому Джеремайе по лицу. Ему не привыкать, а Курту легче станет. Хотелось воспротивиться этой мысли, хотелось замотать головой и отвергнуть нелепую мысль, но эта мысль была не нелепа, эта мысль была до ужаса правдива, эта мысль разъедала легкие, и Курт без попыток сдался. Он внезапно понял, что перед ним был человек, единственный человек, который когда-то стоял на его месте. Человек, который знал и понимал Блейна лучше него самого. Человек, который мог рассказать очень много важного. И Курт не должен был ругаться. Курт должен был впитывать каждое слово. Впитывать, но фильтровать. — Люди меняются. Нельзя судить о том, кого ты знал лет десять назад. — Нельзя судить о том, о ком ты не знаешь того, что знаю я. Курт нахмурился. Он не мог предсказать, выложит ли ему всю правду Джеремайя или ограничится намеками. Блейн ничего не расскажет. Он никогда не вдавался в подробности о прошлом. — Я знаю только то, что он тебя бросил. Меня он тоже бросил и пытался бросить далеко не раз. Я знаю, какой он может быть, знаю, что он умеет причинять боль, но я готов все терпеть, потому что оно того стоит. — Блейн на поводке у Бога, а ты на поводке у Блейна. Занятно, — его губы дернулись в легкой ухмылке, но она тут же растаяла, будто секундный мираж. — Ладно, мне не стоило вмешиваться. Я не хочу вас ссорить или пугать тебя. Курт резко сжал ладонь под столом, удержав разочарованный вздох. Он выбрал не ту тактику. Он хотел ввязаться в спор, чтобы Джеремайя стал что-то доказывать и ляпнул лишнего, но ничего не вышло. — Тогда зачем ты начал этот разговор? Если не хочешь расстроить? Говоришь гадости и надеешься, что я не обижусь? — Я говорю правду, а уж насколько она гадкая, решать не мне, — Джеремайя пожал плечами. Отвел глаза и заговорил тише: — Просто мне не хочется смотреть на то, как он разрушает еще чью-то жизнь. Курт издал смешок и покачал головой. — О, тебе жизнь разрушили? Неудавшиеся отношения и разрушенная жизнь это немножко разное, это… — Это опыт, — Курт замолк. — И когда ты еще молод, глуп, тебе кажется, что все возможно. А когда самое наивное, доброе и чистое существо, которое ты когда-либо видел, проявляет настоящую жестокость, теряется вера в людей. И как бы умом ты ни понимал, что не все такие лицемеры, что есть хорошие люди, что есть те, кто заслуживает доверия, ты уже просто не можешь. Не можешь ни верить, ни сближаться — что-то ломается. Курту перестало быть смешно — ему сделалось не по себе. Что такого ужасного натворил Блейн? Неужели обычное «Давай расстанемся» оценивается, как настоящая жестокость? Да, в какой-то степени это несправедливо, обидно, больно, но не настолько, насколько расписывал Джеремайя. Курт будет умирать от напавших на него эмоций, когда они с Блейном разойдутся, но он понимал, что у Блейна есть причины, Курт был готов к этому, и потом когда-нибудь он снова сможет полюбить. Не сразу, конечно, но Курт не планировал убиваться по Блейну всю оставшуюся жизнь. — Я не собираюсь отнимать его у церкви. Джеремайя остановил на нем свой внимательный взгляд. Курт чувствовал себя на обследовании, на вскрытии. Как будто кто-то разрезает твою черепушку и хватает холодными пальцами мозг. Мнет, ощупывает, изучает. — Собираешься, — изрек Джеремайя. — Я не… — Курт осекся и сложил руки на груди. — Знаешь, да, я хочу, чтобы он был моим. Моим целиком и полностью. Но я уважаю его выбор, потому что люблю его. И он меня любит. И если его любовь внезапно перевесит все предубеждения — что ж, я не буду против! Да, я сделаю все, что в моих силах, чтобы он любил меня больше и больше, я покажу ему, что в любви можно быть счастливым, но я не питаю глупых надежд и знаю, какой он набожный и упрямый. — Как же ты не поймешь: он не умеет любить, — вздохнул Джеремайя, и Хаммел воинственно фыркнул. — Ты знаешь его мать? — Курт кивнул. — Знаешь, как она с ним обращалась? — еще кивок. — Поистине бессердечная женщина, — Джеремайя покачал головой. — А знаешь ли ты, какой ее считали все окружающие? Ее обожали соседи, ее считали добрейшей души человеком, милой, любящей, хорошей матерью. Она на всех производила впечатление сущего ангела, но это лишь оболочка. И это у них семейное. Блейн — вылитая Агнес. От него словно веет теплом, он вызывает доверие, кажется самым добрым и честным, а внутри — гнилой. И он даже сам не понимает, насколько прогнил, несмотря на то, что ненавидел себя всю свою жизнь. Эта ненависть его и погубила. Дело не в вере — дело в воспитании. Курт поморщился так, будто кто-то попытался скормить ему омерзительный сироп от кашля. Он был не согласен с этим. Да, у Блейна явные проблемы с самобичеванием, но они как раз идут из религиозных соображений. А что до любви — Хаммел был уверен, что Блейн его любит. Может, не так, как принято, но по-своему и так, как умеет. — Если бы не церковь.... — начал он. — Если бы не церковь, он бы нашел другой способ причинять себе вред. С детства с ним обращались, как с бракованным. Он был запрограммирован на мысль о том, что он неправильный. Бог ведь считает, что Блейн грешник и должен сгореть в аду? Бог его ненавидит? И ненавидит каждого, кто грешит? — По идее… — Да с какой стати?! — прервал его Джеремайя. — Он создал нас по образу и подобию своему. Мы его творение. Он любит нас. Любит, какими бы мы ни были. С чего Блейн взял, что Он нас ненавидит? С чего Блейн взял, что мы должны быть идеальными для того, чтобы Он нас любил? Когда ребенок шалит, когда ребенок делает что-то не так, родители отправляют его на сковородку? Мы все дети божьи. И конечно, за тяжкие грехи нам полагается кара, но, извините, если я внезапно полюблю человека своего пола, почему я должен гореть за это в аду? Если я хожу по клубам и творю, что попало, — да, это грех. Если я захочу о ком-то заботиться, строить с кем-то семью и мои помыслы чисты, неужели Бог будет против этого? Да, по природе это необычно, но не я себя таким сделал. И не Блейн себя таким сделал. Это была воля Господа. А раз уж Он сам этого пожелал, то почему я должен отвергать свою сущность? Вся эта греховность, духовность, вера — лишь очередной способ ненавидеть себя для Блейна. И он настолько загнал себя в угол, что стоит пошевелиться, так его сшибает обратно, и угол становится все меньше и меньше. Сначала Курт растерялся, понимая, что никогда всерьез не задумывался о том, что есть Бог для Блейна. Возможно, в этих словах была доля правды. Возможно, в этих словах было больше правды, чем хотелось бы. — Блейну нужно научиться любить себя прежде, чем полюбить кого-то другого. Курт согласно кивнул. Он не знал, что ему делать, как помочь Блейну, и у него было не так много времени, чтобы разрушить цепи, которыми опутывал себя Блейн с самого детства. — Я сделаю все, что в моих силах, — пообещал он. — Только ты хочешь избавить его и от церкви, — тихо добавил Джеремайя. — Если он бросит все ради тебя, ты станешь для него всем. А если ты уйдешь, он просто рассыпется. Тебе всего лишь… сколько? Семнадцать? Восемнадцать? Думаешь, быть всем для кого-то тебе по зубам? Сразу вспомнилось, что Блейн мечтал о детях, которых Курт не хотел. Сразу вспомнилось, что карьера актера не дает так много свободного времени, чтобы уделять его близким. Курт мог вспомнить еще множество вещей, которые помешали бы им и поубавили бы яркость заманчивой фразы «Долго и счастливо». Но Курт Хаммел не боялся трудностей: из них состояла его жизнь, они его закаляли, и ничего не случится страшного, если наряду с такими грандиозными задачами, как «Поступить в НЙАДИ» и «Покорить Бродвей» появится еще одна, потеснит их и будет гордо восседать на своем месте, крича: «Сделать Блейна счастливым». Курт понятия не имел, что из этого ему по зубам, каждая из них имела свои риски. Да, менять жизнь Блейна было чем-то пугающим, но если Блейн ему позволит… — Я буду для него всем, — смело ответил Курт, только теперь поняв, насколько серьезно воспринимает такой исход событий. Раньше ему даже не верилось, а теперь он так просто говорил об этом, будто Блейн уже на грани того, чтобы сдаться. Джеремайя пытался его предостеречь, но вместо этого дал надежду. — Тогда Блейну очень повезло. Джеремайя улыбнулся, Курт улыбнулся ему в ответ, и почему-то на мгновение стало не страшно. Курт прислушивался к шуму толпы, к голосам, и думал, куда подевался Блейн. Джесс так уверенно говорила о том, что он сладкоежка. Перед глазами всплыли фотографии, на которых Блейн, будучи еще совсем подростком, был одет в яркие наряды, укладывал волосы и обязательно носил бабочки. Ему слабо представлялся Блейн, прячущий велосипед, словно эта история была про другого человека. Возможно, Блейн и был другим человеком когда-то давным-давно. — Расскажи мне побольше о нем, — тихо попросил Курт. — Каким он был? Сильно изменился? — Не могу судить о том, какой он сейчас, — пожал плечами Джеремайя. — Но, видно, он очень в себе замкнулся. И это началось еще тогда, когда я его знал, — Курт весь обратился в слух. Ему было интересно вообразить те времена, когда парень его возраста внезапно решил уйти в религию. — У тебя бывало такое, что ты очень часто видишь одного и того же человека? Ты с ним не знаком и даже не разговаривал ни разу, но твой взгляд вырывает его из толпы, ты видишь его изо дня в день, и ты видишь, как он меняется. Ты не знаешь, что именно происходит и просто выдумываешь свои причины, что же могло с ним случиться. Так я наблюдал за Блейном. — Немного по-сталкерски, — прокомментировал Курт. Джеремайя усмехнулся и кивнул. Курт сверлил его глазами, ожидая продолжения. Он не узнал, что такого ужасного сделал Блейн, это была их общая тайна, которая ему никогда не откроется, но услышать хоть что-то… было любопытно. — Мой дом был рядом со школой, где Блейн учился. Частенько я наблюдал компании школьников, с шумом выбегающие за пределы двора. Они смеялись, болтали, дурачились. Среди таких подростков мне заприметился парень. Он был в самой гуще событий, говорил громче, выглядел ярче. Когда я впервые увидел его, он был в красных штанах, которые можно было разглядеть за километр. И если бы меня спросили, кто в их компании лидер, я бы без сомнения ткнул на него, — Курт улыбнулся, представляя подростка Блейна, который шумит и веселится с остальными. Сейчас это казалось нереальным: Блейн был само спокойствие, одевался строго даже тогда, когда не носил свою сутану. — Я стал замечать его чаще, и каждый раз думал: «Интересно, с какой бабочкой он будет сегодня?» Он никогда не повторялся. Меня забавляло это так же, как по-дурацки уложенная прическа, будто он вышел из двадцатых. Он собирал вокруг себя толпы людей, но вовсе не походил на тех популярных ребят, которые задирали нос. Да и не элита вокруг него собиралась. Он притягивал к себе чудаков, хотя иной раз в его компании можно было найти и первую красавицу школы, и капитана футбольной команды. Он явно всем нравился, и я не мог понять, почему. Так же как не мог понять, почему сам за ним наблюдаю. Курт задумался. Блейн всем нравился? Да, он умел произвести хорошее впечатление, расположить к себе людей, но откуда тогда все эти проблемы с самооценкой? Если его не любили родители, но любили все остальные, почему тогда он продолжал убиваться из-за того, что он неправильный? Блейну всегда нужен тот, кто к нему безразличен. Блейну нравится идея о том, что Бог его ненавидит. Блейн — мазохист. И похуже, чем Курт, который считал свое помешательство на Блейне высшей степенью издевательства над собой. — Со временем я стал замечать, что он притих, помрачнел, а затем все чаще и чаще стал ходить из школы один. В тот момент мне стало его жалко. Даже захотелось подойти, но я боялся, что он посчитает меня сумасшедшим. Не так уж много незнакомцев подходят к тебе и спрашивают о твоих проблемах. «Рейчел над этим не задумывается», — пронеслось в голове у Курта. — Однажды я увидел, как к нему привязался футболист. Он что-то кричал ему, оскорблял его, а затем, не дождавшись реакции, решил устроить ему взбучку. Прямо возле школьного двора. Видимо, всем давно уже было плевать, как ведут себя дети за пределами школы. Ну и, знаешь, я внезапно почувствовал себя героем какого-то приключенческого фильма и ввязался. Не то чтобы я был супер бойцом, но я не мог смотреть, как его избивают, потому что Блейн драться явно не собирался, — Джеремайя ударился в рассказ, и несмотря на то, что он был зол на Блейна все эти годы, вспоминать те времена ему было, видимо, приятно. — А когда я с ним разобрался, полный гордости за то, что помог кому-то, и хотел, наконец, представиться Блейну, он выдал вот что: «Тебе нужно причаститься и исповедаться. Нельзя все решать насилием». Сначала я подумал, что это просто неудачная шутка, и посмеялся, но Блейн смотрел на меня своими огромными карими глазами с таким ужасом, будто я кого-то убил. Еще ни разу до этого мне не было настолько неловко, — засмеялся Джеремайя. — Забавно, что спустя много лет при нашей первой встрече Блейн меня ударил. — Почему над ним внезапно стали издеваться? — тихо спросил Курт. — Он сделал каминг-аут. — А до этого почему его все любили, раз он был чудилой? Джеремайя задумчиво посмотрел на свои руки, лежавшие на столе и сцепленные в замок. — Он был чрезвычайно добр и выходил из богатой семьи. Он был общительным и интересным. Дружить с ним было выгоднее, чем задирать его. — Тогда почему каминг-аут перекрыл все соображения о выгодах? — Видимо, людям больше нравится издеваться. Да и общаться с геем для многих похуже, чем просто с парнем, у которого есть свои странности. Курт собирался спросить еще что-нибудь, но понял, что за этот разговор он может узнать больше, чем за все полтора года, что они с Блейном знакомы. И это было неприятно. Курту хотелось знать все от Блейна, или хотя бы часть, потому что Блейн не видит себя со стороны, как Джеремайя. Идея выпытать подробности их расставания мигом исчезла, и Курт просто перевел тему разговора в нейтральное русло. А так как хороших мыслей у него не было, он просто кивнул на рекламный плакат с глупой надписью и буркнул: — Ну кто это придумал? Джеремайя пристально посмотрел в сторону, прищурился и усмехнулся: — Да, зрение меня подводит. — Носи очки, — пожал плечами Курт. Они так долго разговаривали, что только теперь до него дошло, что все это время Блейн пропадал непонятно где. Может, Джесс маньячка и уже тащит его связанного куда-то в лес? Разве возможно так долго смотреть на пончики? — Очки здесь не помогут. Это в голове, — пояснил Джеремайя. — Иногда мне сложно сосредоточиться на предметах вдалеке. Особенно читать. Но тебя, например, я хорошо вижу. В школе Курту часто попадался мальчик, который был на класс его младше. Он плохо учился, и все думали, что он тупой, пока не выяснилось, что его мозг просто по-другому работает. — Дислексия? — вытащил из воспоминаний название болезни Курт. — Нет, — Джеремайя улыбнулся. — Последствие черепно-мозговой травмы, — глядя на то, как лицо Курта вытянулось в удивлении, он нахмурился. — Блейн вообще ничего про меня не говорил, да? — Он об этом в курсе? Конечно, Блейн не должен был рассказывать все досконально. Может, Джеремайя упал откуда-то в глубоком детстве, но мысль о том, что он совсем не знает Блейна, что вся информация всегда поступала ему из сторонних источников — от Агнес или Тины — удручала. — Конечно, в курсе. Он разве не упоминал о том, что мы расстались, когда я был при смерти? — Курту внезапно показалось, что здесь стало как-то холодно. По крайней мере, мурашки он постарался списать на температуру. — Знаешь, это забавная история. Нас избили, Блейн испугался и решил, что хватит с него всякой гейщины. А я отправился в кому, и он так ни разу ко мне не зашел. Избили. При смерти. Не пришел. Курт не мог сопоставить эти факты с Блейном. Они не укладывались у него в голове. Блейн, конечно, мог вести себя ужасно, мог заявлять, что не любит, разбивать сердце, но бросить человека в трудную минуту — Блейн бы так не поступил. — Но он объяснил?.. — Что больше не любит? Вполне. Хотя об этом и так можно было догадаться. Любовь Блейна мигом испарилась лишь от мысли о божьей каре. Он испугался, и внезапно все… выветрилось. Курту хотелось закрыть уши руками. Зачем они все еще говорят о Блейне? Курт просто что-то ляпнул о плакате, почему все сходится к этому? Блейн не мог так поступить. Блейн забитый, набожный, но как бы ни говорил Джеремайя, он умеет любить. Он умеет! Он не может так просто взять и плюнуть на человека, который ему важен. Он не может оставаться безразличным к умирающим. Он… Он… — Извини, я, наверное, не должен был говорить этого. Я долгое время задавался вопросом, почему он не приходил. Почему не пустил на порог, когда я только-только вышел из больницы и бросился к нему. Он даже в глаза смотреть мне не хотел. Я был олицетворением его мерзкой, грешной части жизни. Он просто решил очиститься и выкинул меня на помойку. Он меня стыдился. А Курта тоже стыдились. Он сидел, смотрел в одну точку. Нет, его плохое понимание Блейна было не потому что он не знал, какие бабочки тот носил и как одевался в школе, как вел себя десять лет назад и как над ним издевались гомофобы. Плохое понимание Блейна заключалось в том, что Курт не знал, что он за человек. Блейн, которого Курт представлял себе, никогда и ни за что бы не бросил любимого в такой ситуации. Блейн, который существовал в действительности… А вдруг Джеремайя врет? Как можно вообще доверять незнакомому человеку? Курт нахмурился, но ничего не сказал. Он все спросит у Блейна. В конце концов, они любят друг друга и доверяют. Курт не должен полагаться на слова каждого встречного. И тем не менее, эта история его подавила. Неужели Блейн был настолько помешан на Боге, что готов был на такую жестокость? — Мы вернулись! — Курт вздрогнул от громкого голоса, возвестившего его о прибытии Джесс. Блейн сел рядом с ним, поставил перед ним тарелку с донатами и спросил: — Я взял тебе. Хочешь? В его взгляде было столько нежности, и в голову Курта стремительно влетела мысль: «Интересно, на Джеремайю он так же когда-то смотрел?» — Спасибо, — сухо бросил он. Блейн отвел глаза, видимо, снова приняв свою тактику «Не смотреть на Курта», Джесс что-то говорила, но ее слушал, разве что, только Джеремайя. Курт молча уставился на стол, Блейн, старавшийся его игнорировать, все-таки не сдержался и стал подозрительно на него поглядывать. В конце концов, Андерсон придвинулся к нему и тихо спросил: — Поедем домой? Курт кивнул. Ему хватило впечатлений на сегодня. Блейн извинился перед всеми, а дальше Курт и не заметил, как оказался в машине на пути домой. Городок за окнами был все такой же, Блейн был, как всегда, мил и заботлив, а Курт, как после удара током, не мог прийти в себя. — Ты же понимаешь, что это очень глупый повод для обиды? Когда Блейн подал голос, они уже были в пяти минутах от дома, и Курт планировал уйти к себе, подумать, переварить. — Я согласился посидеть с ними из вежливости. Курт продолжал молчать, не совсем понимая, о чем идет речь. Впервые он подумал, что на этом пути так много деревьев. — Это было так давно, и у меня в мыслях не было… — Что? — переспросил Курт, оторвав свой взгляд от дороги. Блейн сбавил скорость, они уже подъезжали, и место, которое за почти два года стало Курту домом, бросилось ему в глаза. Машина припарковалась в нужном месте, Блейн посмотрел на Курта своими огромными янтарными глазами, в которых таилась вся грусть этого мира. — Прости меня, — выдохнул он, взял Курта за руки и оставил легкий поцелуй на его ладони. — За что? Курт немножко опешил от такого проявления нежности и пришел в себя. Что случилось? Почему Блейн извиняется? Он что-то натворил? — За то, что заставил тебя ревновать, — Курт хотел возразить, но ему не дали: — Я больше никогда не заговорю с Джеремайей, если тебе так будет спокойней. Я идиот, я не подумал… — Я не ревную, — удивился Курт. — Тогда почему ты так насупился? Блейн сдвинул брови, сжал его руки покрепче, а Курт ответил: — Пойдем в дом. Ранняя весна никогда не бывает хороша собой: слякотная, прохладная и немножко мерзкая. Курт зашагал по лужам, зная, что здесь их совсем не обойти. Взгляд уловил даму с соседнего двора, которая глядела на него, как полоумная. Только полоумные могут так нахально смотреть на человека ни за что ни про что. Впрочем, Курт давно уже привык. Все их соседи либо пялились на них с неким недоумением, либо игнорировали, гордо задирая нос. А все потому, что Блейн был священником, и для кого-то его сан казался дикостью. Курт и себя причислял к тем, кто не понимал образа жизни Блейна, но эти косые взгляды его раздражали. Спустя минуту он уже был в теплом доме. Отовсюду на него давили пустеющие, одинокие стены. Курт всякий раз ловил себя на том, что в этом углу можно было бы повесить плакат или картину, а вот в том отлично поместилась бы ваза с цветами, но он всегда забывал об этом, да и кто ему бы дал все обустраивать по своему вкусу? Блейну нравилась это бесконечная пустота. Безликость. — Так что случилось? — раздался хлопок закрывающейся двери за спиной Блейна. Он вопросительно глядел на Курта, а Курт не знал, в чем должен заключаться его ответ. Спросить в лоб о Джеремайе? Это же их личное дело. Курт совершенно не понимал, зачем ему вообще рассказали об этом. А теперь лезть к Блейну с глупыми расспросами, уточнениями — разве это правильно? Не дождавшись никакого ответа, Блейн вздохнул и зашагал к Курту. — Не знаю, что ты там себе придумал, — мягким движением ладонь коснулась щеки Курта. — Да, когда-то я любил его. Это было одиннадцать лет назад, Курт. Неужели ты думаешь, что за одиннадцать лет совсем ничего не изменилось? Сейчас у меня есть ты. И я люблю тебя, — он подарил Курту осторожный поцелуй, но тот не ответил. Тогда Блейн повторил, обнимая его, легко-легко: — Я люблю тебя. — Джеремайе ты то же самое говорил, оставив его одного на пороге смерти? Взгляд Блейна сменился. В нем промелькнуло удивление, он отпрянул, опустил глаза и тихо ответил: — Откуда ты… — О, ты прекрасно знаешь, откуда! — возмутился Курт. — И ты даже не отрицаешь? Это правда? Ты бросил его, когда… — Когда он лежал в больнице с черепно-мозговой, да. Блейн поднял взгляд. От него это слышать было как-то по-другому. Если Джеремайя поселил в нем сомнения, и ему вполне можно было не верить, то чистосердечное признание Блейна было атомным взрывом. — Зачем? Курт шагнул назад, чувствуя, как его мир немножко рвется на части. Что в голове у Блейна? Почему он такой? Как он доходит до каких-то вещей, которые кажутся Курту абсурдными, нелепыми, жестокими и неоправданными? — Ты не поймешь. Курт вспыхнул. — Конечно, куда уж мне? Я все время пытаюсь тебя понять, но ты даже не хочешь пойти мне навстречу, объяснить. Сегодня я говорил с Джеремайей и узнал столько всего. Блейн, он так хорошо тебя понимал, что мне стало не по себе. Мне даже показалось, что вы могли бы быть… — последние слова застряли у него в горле, и он побоялся произнести их вслух. «Родственными душами», — так и вертелось у него на языке. У них было то, чего у Курта с Блейном никогда не будет, а Блейн так просто отказался от этого. — Мы ничего бы не могли, — прервал его Блейн. — Наша история закончилась так, как должна была, и это не самая худшая концовка. Он внимательно посмотрел на Курта, с толикой какого-то сомнения или боязни. Что это было? — Хочешь смейся, но когда мне сказали, что он умрет, я кинулся в церковь, — Курт не понимал, над чем тут смеяться. Неужели Блейн думает, что он настолько испорченный и черствый, что может посмеяться над чьим-то горем? — Я молился, и эти молитвы… оставались неуслышанными, я знал это. За то время я столько всего натворил, что меня никто бы не стал слушать. Я грешил напропалую. В считанные месяцы я скатился до такого, что раньше казалось бы мне немыслимым. И меня наказали. Это было справедливо, я заслужил. — Да кто такого заслуживает?! — в ужасе воскликнул Курт. Джеремайя был прав. Блейн мазохист. Он готов принять то, что ни один человек выдержать не в силах. Он считает, что достоин самого худшего. — Я не собираюсь с тобой спорить о моей вере, — прервал его Блейн. — Ты хотел, чтобы я объяснил, и я объясняю. Курт кивнул, Блейн не торопился продолжать. Ему было неприятно вспоминать старые времена, но желание Курта понять было сильнее идеи сказать: «Если хочешь, давай не будем об этом». — Я испугался, — только и выдохнул Блейн. Он поглядел на Курта как-то по-другому, словно заново переживая те ужасные дни. — Я… У меня никогда никого не было. Того, кто мог бы просто быть рядом и любить. А Джеремайя… Да, ты прав, иногда он понимал меня с полуслова. Я был счастлив, я был опьянен этим счастьем, и когда его у меня отняли, мне показалось, что весь мир рухнул. Меня ничего больше не интересовало. Я только и делал, что торчал у него в больнице, он не знал об этом. А однажды я так отчаялся, что поклялся Богу, что больше никогда ни с кем не вступлю в отношения, что оставлю Джеремайю, что посвящу себя вере. И он очнулся. Курт, он очнулся! — его голос сорвался, и Хаммел резко подался вперед, вовлекая его в объятия. — Я не думал, что Бог сжалится надо мной. Я не заслуживал этого, и я не мог пойти на попятную. Он дал мне второй шанс, Курт. И я все равно не справился. Я не справился… В это мгновение Блейн казался таким беззащитным, сломленным. Курт обнимал его и думал, сколько же ран за это время Блейн нанес себе сам. Сколько боли пережил, приписывая себе вину во всем на свете? Курту хотелось возразить, сказать, что Блейн не виновен, но разве его переубедишь? — Ты не справился, — тихо согласился Курт. — Значит, так было суждено. — Легко все спихивать на судьбу или Бога. Мы сами должны отвечать за свои поступки. — За свои поступки, Блейн! — воскликнул Курт, отпрянув. — Что ты сделал для того, чтобы Джеремайя получил эту травму? Это ты его избил? Тогда почему виноват ты? Почему если ты сделал что-то не так, то все плохое, что с тобой случится потом, случилось именно поэтому? Так можно приписать себе вину за все на свете. Завтра я выйду из дома, и меня собьет машина, но это будет не потому что водитель выпил, не потому что дают права всяким дегенератам, а потому что я украл шоколадку в магазине на прошлой неделе, да? Если я сам не посмотрел на дорогу — да, я виноват. Но только в этом случае. Блейн опустил глаза. Курту казалось, что сейчас он выдавит: «Я же говорил, что ты не поймешь». И Курт правда не понял. Он привел прекрасный аргумент, но эти законы причинно-следственных связей работали в обычном мире. В мире, где нет Бога. Где нет возмездия, справедливости. И на секунду Курт подумал: «А ведь как прекрасно верить в то, что все получают по заслугам. Просто будь хорошим. Это сложно, но ты, по крайней мере, знаешь, что если будешь хорошим, то все будет в порядке». Именно эта слепая надежда и загнала Блейна в тупик, именно она заставляла думать, что он недостаточно хорош, если все не складывается. — Мы отвечаем за все, что сделали. Не сейчас, так потом. Курт обреченно вздохнул и принялся расстегивать плащ. Они никогда не придут к согласию. С тем же успехом можно говорить в стену. Никто тебя не услышит. — Блейн, ты боишься божьей кары за то, что мы с тобой делаем? — Я ее заслужил. — Но ты ее боишься, — Курт стянул с себя плащ и повесил его на крючок. Блейн казался уставшим. Еще днем Курт видел, что в нем что-то переменилось, но эта перемена была такая легкая, невесомая, почти незаметная. Блейн подошел и мягко сжал его плечи, желая успокоить непонятно кого. — Я ее боюсь. И на мгновение Курту показалось, что перед ним возник тот испуганный мальчишка с аккуратно убранными волосами, с яркой бабочкой и в красных штанах. Он был такой потерянный, такой беспомощный, но Курт не мог протянуть к нему руку, как бы ему ни хотелось. Ему тоже стало страшно. Он страшился не Бога, не судьбы, а Блейна, того, что засело в Блейне. Того, что отравляло всю его жизнь. Курт внезапно понял, что вечно смеется над Блейном, над его увлечениями, знаниями, над его верой и взглядами. Конечно, он делает это не со зла, конечно, Блейн не воспринимает этого всерьез, но если даже самый близкий человек хотя бы изредка не хвалит его за что-то, как его самооценка должна подняться? Курт говорил, что любит его, иногда нес какие-то глупые комплименты, но этого было мало. — Все будет хорошо. Ты же не бросил церковь, — Курт улыбнулся, понимая, что делает этим вред себе. — Ты выполняешь кучу всяких богоугодных дел. И собираешься открыть приходскую школу. А я скоро уеду. — Да, — Блейн с сомнением посмотрел на Курта. Наверное, удивился, что тот говорил об этом так спокойно. — Насчет школы не уверен, что… — Все получится, — прервал его Курт и нежно коснулся носом его щеки. — Из тебя выйдет прекрасный учитель, я знаю это. Блейн улыбнулся, и Курт вспомнил, как он однажды предлагал помочь с историей, но Хаммел решил, что в этом нет необходимости. Да и какая помощь там может требоваться? Зубри, запоминай — для этого репетиторов не надо. И Курт действительно неплохо справлялся сам, но… — Кстати, учитель, — тихо усмехнулся Курт. — Ты говорил, что знаешь историю. Не поможешь? Кажется, я немножко кое-что не понимаю. Блейн удивленно поглядел на него, потому что Хаммел редко просил помощи в чем-то, и в его желто-карих глазах, полных печали, что-то зажглось. Маленькая просьба, и Блейн уже чувствовал себя чуточку нужнее. Удивительно, ведь в церкви его вечно о чем-то просят, почему Блейн еще не осознал свою важность? Может быть, слова от близкого человека воспринимаются лучше. Блейн согласился, и Курт представил, как ему будет сложно запихнуть куда подальше свою природную вредность. Нужно будет поменьше обвинять Блейна в криворукости, говорить, что кое-что у него неплохо получается на кухне (да, например, заварить пакетированный чай), говорить, что он умный и эрудированный, так хорошо знает итальянский, а не идиот, бесцельно убивший время на изучение никому не нужного языка, он перестанет обвинять Блейна в занудстве, называть его сектантом и… Нет, это выше его сил. Блейн же не дурак и знал, что все придирки Курта не серьезные и не злые. Да и вряд ли это ему поможет. Курт подумал, что стоит сходить с ним в местный приют. Отметить, как Блейн хорошо справляется с детьми. Хотя Курт понятия не имел, как он с ними справляется. Блейн должен был почувствовать себя полноценным человеком, а не ничтожеством. И Курт жалел, что раньше не пытался ничего предпринять. У него было столько времени, а он потратил его впустую. Теперь у них остались считанные месяцы, и к тому моменту, как Курт уедет, Блейн обязательно научится быть счастливым. А с ним или без — решать уже будет не Курт. ___________ * Milo Greene – What's the matter