Грешники

Курт почувствовал свою власть. Прикрываясь иллюзией праведности, Блейн был не всегда для него досягаем. Его жизнь — карикатура на жизнь священнослужителя — имела тысячи табу, и одно из них касалось частоты приступов любви между ним и Куртом. А потом кто-то словно бы взял, собрал все трафареты, копировальные листы и выкинул, оставив Блейна без каких-либо указаний. Это было безумие. Подарок на день рождения Курту, пусть им и считалась любимая бабочка Блейна, был восхитительным, потому что они оба знали, что настоящим подарком был Блейн. Этот день что-то перевернул в их жизни. Курт сначала думал, что такого больше не повторится, но Блейн поразил его уже на следующий вечер, явно намекнув, что не против продолжения. И тогда до Курта дошло: Блейн слетел с катушек. Те дни были для Курта не самыми легкими: подбирался май, подходило время национальных соревнований, на которые они впервые прошли, но до них должно было произойти самое страшное: сольное выступление перед мадам Тибидо. Оценки Курта и личное дело были в идеальном состоянии, поэтому, когда он подал заявление, то смог без труда пройти, но дальше... В Америке полно ботаников с хорошими характеристиками, и не все из них обладают достаточными талантами для того, чтобы выступать на Бродвее. Курт вспомнил, как впервые много лет назад нашел информацию о НЙАДИ в интернете. Тогда эта академия казалась прекрасной далекой мечтой, и Курт даже не думал о ней всерьез. Сначала. Теперь он был к ней настолько близко, что подкашивались колени. Курт записался на занятия к мистеру Грину, не сказав об этом Блейну, и теперь пропадал чуть ли не круглосуточно сразу у двух репетиторов. Он почему-то думал, что если один из учителей упустит какой-то недостаток, то второй обязательно обратит на это внимание. Эдгар Грин оказался красивым обаятельным мужчиной, доброжелательным, вежливым и не слишком строгим. Иногда Курту хотелось, чтобы кто-нибудь наорал на него, как Сью Сильвестр, заставил сделать невозможное, но на уроках Грина легкая приятная атмосфера, уместная на чаепитиях, оставалась неизменной. Он вел себя так, будто Курт его старый друг, и было совсем неясно, почему Блейн так плохо о нем отзывался. Единственное, что в нем могло напугать, это внешний вид. Черные волосы Грина резко контрастировали с бледным лицом и с чересчур светлыми голубыми глазами. Курт даже думал, что он носит линзы для создания образа, для пронзительности взгляда или чего-то еще — это не такой уж редкий заскок у актеров. Курт и сам готов был часами стоять перед зеркалом, пока все не станет идеальным. И именно этот взгляд Грина создавал ощущение опасности, будто он столетний вампир из глупых подростковых книжек. Сегодня урок стартовал с распевки, и Грин вечно повторял: «Спину ровнее, Курт. Работай диафрагмой». На самом деле, Курт стоял довольно ровно и никак не забывал о диафрагме, не первый же год он этим занимался. Грин вздохнул, встал из-за пианино, на котором играл аккомпанемент различным упражнениям и подошел к нему сзади. — Ровно это так, — он положил руку Курту между лопаток, заставляя уже даже не выпрямиться, а выпятить грудь вперед, как у петухов из детских забавных мультиков. — А теперь пой. Курт вдохнул воздух поглубже и продолжил распевку: — Ми-ми-ми-ми-ми-ми-ми-ми-ми, — он старательно следил за диафрагмой, чтобы не возникало вопросов, но Грин неодобрительно заметил: — Теперь ты пережимаешь звук. Давай еще раз. Рука мистера Грина легла ему на живот, и Курт уже совсем не понимал, что делает не так. Прикосновения преподавателя не казались ему странными: это обычная практика, когда студент не понимает, ему показывают так. — Ми-ми-ми-ми-ми-ми-ми-ми-ми, — начал заново Курт, чувствуя раздражение, потому что он правда не понимал. — Мягче, — повторил Грин. — Успокойся, не нервничай. Последнюю фразу он шепнул Курту на ухо, и вот это уже было ненормально. Курт сначала замер, забыв, что он здесь делает, а потом еще раз глубоко втянул воздух носом, стараясь расслабиться. Некоторые люди просто не слишком умеют держать дистанцию. Это не всегда приятно, но не повод пугаться и убегать. Когда Курт наконец спел с должной мягкостью, но и с силой, Грин отстранился, одобрительно заговорив: — Вот видишь, можешь же, когда хочешь! Курт только холодно улыбнулся и ничего не ответил. После этого случая Грин стал позволять себе странности. Вроде бы безобидные, но Курту почему-то казалось, что он делает это намеренно. То он хлопал Курта по плечу, то поправлял ворот его рубашки, приговаривая, какие нынче дети неряхи, хотя Курт всегда был аккуратнее многих и у него ничего никогда не торчало. Можно было, конечно, прекратить занятия, но в своем деле Грин был действительно хорош, и его маленькие попытки контакта Курт предпочитал просто игнорировать. — Почему ты запретил мне ходить на занятия к Эдгару Грину? — как-то раз спросил Курт у Блейна поздней беззвездной ночью, лежа в его объятиях в мягкой постели, думая, что это самое лучшее место на Земле. — Пожалуйста, не надо про тайны исповеди. Что с ним не так? Блейн явно не хотел отвечать, он поцеловал его в лоб, провел ладонью по щеке и сказал: — Какая разница? Тебя же устраивает мисс Спрингфилд, так? Курт многозначительно улыбнулся. Лаванда была прекрасной учительницей, но у нее не было того, что было у Грина — опыт работы на Бродвее. Он говорил Курту такие вещи, какие тот мог бы узнать, только работая в нью-йоркском театре, объяснял, что там больше ценится, какие стоят негласные порядки. — А что, если я чего-то тебе не договариваю? — осторожно спросил Курт. На секунду повисла тишина, и он нерешительно продолжил: — Что, если я… Я хожу на занятия к Грину. — Курт! Так начался их спор, жестокий и беспощадный. Блейн требовал, чтобы Курт это бросил, Курт возражал: Грин отличный учитель. Они ругались час или два, а после этого Курт просто ушел к себе и попытался заснуть. Они не разговаривали все следующее утро, Курт дулся, Блейн злился, но в итоге Блейну пришлось пойти на уступки. Вернувшись после репетитора вечером, Курт оказался в ловушке: схвачен, прижат к стенке и зацелован до состояния «На что я там обижался?» Блейн был такой настойчивый, извинялся, будто решил отвернуться от своего занудного мнения, и попросил сказать ему, если Грин позволит себе лишнее. От этих слов Курту стало не по себе: по коже пробежал холодок, в горле застряли все слова, какие он только мог бы сказать. Спохватившись, он улыбнулся и кивнул, надеясь, что Блейн не заметит. Слишком много всего. Он только вернулся после тяжелого дня, устал, как перегоревшая лампочка, и пора было делать уроки, но Андерсон был явно в настроении отправиться в спальню. Легко поцеловав его в щеку, затем в шею, Блейн очень ненавязчиво спросил: — Не хочешь уделить немножко времени… мне? Он взял Курта за руку, потянул на себя, и тот почувствовал, как в его бедро упирается что-то твердое. Эти перемены в его поведении Курту нравились безусловно, он чувствовал, как Блейн все больше и больше отдает себя этой греховной жизни, и нельзя было отступать, когда Блейн только входил во вкус, но Курт устал. Он уже хотел сказать, что можно заняться этим позже, завтра или через пару дней, как внезапно подумал, что если Блейн снова вернется к своей привычке воздержания, то уже никогда не заполучить от него такого поведения в будущем. — С удовольствием, — выдохнул Курт, изображая улыбку и вспоминая, сколько осталось несделанных уроков и как он будет с этим разбираться, если их сегодняшнее развлечение затянется надолго. Математика, английский, история — о, эта чертова история! — биология, которая непонятно каким макаром вообще у него преподавалась. Кроме того, секс выбивает из сил. Особенно, когда этих сил совсем не осталось. Именно тем вечером Курт начал понимать, что в его жизни завелось два самых настоящих сексуальных маньяка. Один на занятиях — беспринципный и пугающий, второй дома — наивно не ведающий, что что-то не так. Блейн подхватил его на руки, а Курт в уме прикидывал, сколько времени ему останется сегодня на сон. И останется ли?

☨

Повсюду слышались детские голоса. Тонкие, чистые — они наполняли храм чудесным пением, и Блейн улыбнулся. Он не часто наблюдал за церковным хором, у него были и другие дела: вечно нужно было куда-то ехать, к больным, к сиротам, на кладбище, на волонтерские работы — всего и не перечислить. Музыка разливалась повсюду, обволакивала святые стены. Блейн окинул взглядом пустой зал. Обычно он слышал хор на мессах и не присутствовал на репетициях, никогда не задумываясь о том, как, наверное, здорово работать со всеми этими детьми. Он и сам бы взял на себя управление хором, но решил доверить это дело профессионалу. Амалия была учительницей музыки в начальной школе и отлично знала свое дело, к тому же, занималась в церкви этим бесплатно, а Блейну просто кто-то в детстве сказал, что у него хороший слух, и это, в общем-то, все, чем он мог бы похвастаться. Здесь было так легко и спокойно. Скоро закончится репетиция, дети разойдутся, и наступит безмолвная тишина. Иногда Блейн позволял себе отбросить мешающие мысли и просто наслаждаться происходящим: красивой мелодией или майским солнцем, когда он выбирался на улицу. Погода поздней весны всегда его привлекала. Временами ему хотелось жить в месте, где будет круглогодичный май, но эта была нелепая мысль. Блейн почему-то думал, что навсегда останется здесь, что его не коснутся переводы, и когда-нибудь лет через сорок он будет так же слушать детский хор в стенах этой церкви. Тихая, спокойная, праведная жизнь — это звучало слишком идеально. Но когда Блейн возвращался к мыслям, что тревожили его разум, он вспоминал: его жизнь совсем не тиха, не спокойна и не праведна. У каждого были какие-то мечты, и мечтой Блейна было просто стать хорошим человеком, а пока он слишком четко слышал в голове крики разгневанной матери и думал, что это совсем не тот удачный пример, к которому стоит обращаться, но она ведь говорила правду. Голову Блейна занимал и этот Грин, и Курт, и множество церковных мелочей. Когда-нибудь Блейн придет к тихой церковной жизни, но пока до этого было еще очень далеко. Впервые с Эдгаром Грином Блейн встретился в церкви. Это было пару лет назад. Эдгар был загружен и очень нуждался в исповеди. Блейн не мог ему в этом отказать, как и всем, кто к нему приходил. Тогда Блейн только начинал свою работу в церкви в качестве священника, но уже успел наслушаться такого, чего ему точно не хотелось бы слушать, и Эдгар был одним из тех, кто просто хотел вывалить всю грязь на кого-то другого. Блейн долго слушал о наркотиках, случайном сексе, проститутках, о том, как однажды Эдгар подставил своего коллегу, чтобы заполучить его роль. И Эдгар в этом искренне раскаивался, говорил, что начал новую жизнь в Лайме, но и здесь, занявшись репетиторством по вокалу, нашел греховное пристрастие. У него проявлялся излишний интерес к молоденьким мальчикам. Блейну казалось это странным, и он пытался вести себя как можно более подобающе с ним, несмотря на желание встряхнуть его и воскликнуть: «Ты что творишь?» Всякие люди встречаются, и всякому нужна помощь. Грин рассказывал о том, как превышая свои полномочия, касается их, как его приводит это в восторг и что он чувствует зависимость, ловит настоящий кайф и ничего не может с этим поделать. Он просил прощения, он просил у Бога сил остановиться, но, видимо, это не работало, потому что через год он снова пришел к Блейну, рассказал о том, как он продолжает свои деяния и даже совратил одного из мальчиков, а мать второго подала на него заявление в полицию, но ничего не смогла доказать. Грин говорил, что он не педофил, он смотрит только на старшеклассников, но от этого он не казался более приятным человеком. Каждый раз, когда Грин являлся к нему в церковь (а это бывало только раз в год), у Блейна закрадывалось нехорошее предчувствие вперемешку с ужасом: что еще этот тип наделал? Таких, как мистер Грин, в церкви появлялось немало. Они могли быть не обязательно извращенцами, они могли быть ворами, даже убийцами или насильниками, но большинство все-таки корило себя за сексуальные отклонения. Полиция все отдала бы за ту информацию, которая оставалась здесь, в исповедальне. Страшно было представить, что происходит в больших городах, в по-настоящему криминальных районах. И теперь, спустя почти год с последней встречи Блейна и Грина, он боялся, что однажды тот придет и расскажет о том, что делал с Куртом. От этих мыслей Блейна бросало в гнев, но он ничего не мог поделать, Курт был в праве сам решать, что ему нужно, а что нет. К тому же, Курт не стал бы терпеть чьи-то приставания, значит... значит, все нормально? Или нет. Однажды вечером Блейн вернулся домой, встретил Курта, который должен был только прийти с репетиции и выглядел как-то слишком удрученно. Сидел на диване в гостиной, уставившись в одну точку. — Что-то случилось? — подозрения по поводу Грина все еще беспокоили его, и вид Курта нельзя было назвать не пугающим, хотя он все последнее время был загруженным и уставшим. Ответом послужил немой кивок и безжизненный взгляд. — Курт, — Блейн подошел, схватил его за подбородок, — он что-нибудь сделал? В лазурных глазах совсем ничего не читалось. Курт пожал плечами. — Ты был прав, доволен? Курт отстранился и опустил глаза. Он казался таким маленьким и беспомощным. Блейн не знал, что стоит говорить, его охватила ярость. Первым порывом было поехать к этой мерзкой свинье и набить ему морду, но Курту это не поможет. — Я просто хотел себе лучшего преподавателя, — Курт сглотнул, и Блейну показалось, что он сейчас заплачет. — Иногда он... Иногда он вел себя как-то не так. Пользовался ситуацией, но я старался не обращать на это внимания. Он действительно хорош в своем деле, а сегодня... Блейн, если за мной придет полиция, не отдавай меня! — выпалил он и уставился на него с такой мольбой, что Андерсон растерялся. — Полиция? — Я ему врезал. Блейн вздохнул. Курт был расстроен не из-за того, что к нему приставали, а потому что ударил подонка. — Сильно? — Не знаю, я сбежал. — Курт, у тебя не было выбора. — Зато теперь мне запишут в личное дело, я лишился хорошего учителя, и никто не возьмет меня такого в НЙАДИ! — выпалил он, резко встал, несколько секунд растерянно смотрел на Блейна и вышел вон из гостиной, тихо добавив: — Не ходи за мной. Наверное, сейчас правда было лучше его не трогать. Курт был похож на бомбу, которая вот-вот рванет, ему нужно было перебеситься. Учеба, приставания этого урода — проблемы, проблемы, проблемы. К тому же, жизнь Курта — постоянная гонка за чем-то недосягаемым. Блейн решил заняться своими делами, подумать о проповеди и других заботах, но это было не так-то просто, зная, что где-то за стенкой Курт ненавидит себя. Чуть позже он зашел к нему: Курт уставился в учебник и выглядел сосредоточенным, но покрасневшие щеки выдавали его с головой — он плакал. Блейн бесшумно сел рядом с ним и легонько обнял за плечи. В ответ Курт шмыгнул носом, но ничего не сказал. — Ты можешь сделать все, что захочешь, — заверил его Блейн. — Я слишком многого хочу. Можно было спорить, утешать, но ведь это было правдой. Блейн не помнил никого, кто имел такие мечты, как у Курта. Курт хотел покорить весь мир, и это прекрасная, удивительная мечта, но не всегда такие мечты сбываются. Конечно, Курт был достоин лучшего, Блейн в этом не сомневался, но то, как вгоняет себя в рамки учебы Курт, как старается, трудится, пытается выделиться — это все провоцирует стресс и раздраженность. Курт мог завалить прослушивание не из-за того, что не готов, а из-за банальных нервов. И Блейн мог сказать ему об этом, чтобы Курт перестал над собой издеваться, но знал, что только напугает. — Эй, не хандри, — Блейн легонько ткнул его в бок. — Вообще-то я планировал лет через десять всем хвастаться, что был знаком с самим Куртом Хаммелом. Так что давай, не подведи меня. Курт усмехнулся, и Блейн наконец увидел его улыбку — впервые за этот вечер. — Спасибо. Курт уткнулся носом ему в плечо и прижался покрепче. Хотелось спросить, что же на самом деле там случилось, но Блейн не решался. Курт только начал успокаиваться — Блейн узнает все потом.

☨

Иногда Курт чувствовал себя художником: он видел полную картину в голове, яркую, сочную, потрясающую и сидел перед пустым листом бумаги с карандашиком в руке. Он делал первые наброски. Линии были неровные, блеклые, но он представлял, как идеально они лягут однажды, как краски покроют каждый дюйм, и картина — точь-в-точь, как в его голове — внезапно обретет тот шарм, с которым она задумывалась. Курт, конечно, не был художником и не изводил кучи листов бумаги, но он изводил себя, и холст — его жизнь, а картина — его мечта — казалась ему намного более красочней всяких шедевров. Курт чувствовал, как гран-при в конкурсе «Неудачник века» ползет к нему в руки. После случая с мистером Грином он то и дело порывался сходить в магазин, купить абсент, ликер или виски, запереться в своей комнате и жалеть себя. Его жизнь казалась ему нелепым коллажем, собравшим в себя его глупости и мечты, стремления, выходки и последствия. И какой же контраст ощущался между его способностями и тем, что ему нужно было сделать. Иногда Курту казалось, что его цели это всего лишь каприз. Как и Блейн — он тоже каприз. Каприз дурного инфантильного мальчика, который с азартом кинулся завоевывать недосягаемое, а теперь, выходит, мальчику место не на сцене Бродвея, а на манеже бродячего цирка. И не потому что он умеет что-то сверхнеобычное — он просто смешон. Так изо дня в день Курт начал представлять себе существование беспомощного клоуна, проживающего жизнь, пока не стихнет смех, пока не приедет катафалк и не похоронят его на кладбище, где никто никогда не оставит ему цветочка. Эпатажный артист станет причиной для шуток, а шедевральный рисунок превратится в шарж. Курту хотелось закрыться на карантин от учебы, проблем и мыслей. Он впал в депрессию, но это надолго не затянулось: через пару дней он понял, что Блейн больше не проявляет к нему интерес. Состояние Курта было более, чем заметно, и только самый черствый человек на земле стал бы предпринимать попытки его соблазнить, поэтому Блейн просто обнимал его, покупал ему всякие пирожные, говоря, что сладкое повышает настроение (оно портит фигуру!), шептал ему на ухо, что тот справится и целовал его только легко и нежно без намеков на большее. Курт, конечно, был бы рад избавиться от такой нагрузки, как секс, но это значило, что он разжимает пальцы, которыми так крепко вцепился в Блейна. Пострадав о своей ничтожности целых два дня, Курт взял на себя амплуа веселого, самоуверенного и смелого, а Блейн ему и поверил на радостях. Курт выбивался из сил, уставал, но каждый раз, как только Блейн манил его в постель, подчинялся. Он делал вид, что ему это безумно нравится и старался изо всех сил, чтобы нравилось Блейну. Они занимались сексом так часто, что Курт не успевал учиться, ночами выбирался из кровати и что-то дописывал, пока Блейн не видел. С каждым днем дел в школе становилась все больше, а Блейн все чаще и чаще хотел его. Так, что однажды, когда он просто подошел к нему и обнял со спины на кухне, Курт выпалил: — Не трогай меня! Это вырвалось само, Блейн отпрянул, Курт обернулся и хотел извиниться, видя этот растерянный взгляд, обращенный к нему. Не было бы у Курта столько дел, он бы умирал от счастья и сам бы приставал к Блейну по сто раз на дню, но не сейчас, только не сейчас. — Что я сделал? В его глазах отражалось такое удивление, что Курта это внезапно разозлило. — А ты не видишь?! Я пашу, как лошадь! Стараюсь учиться, скоро национальные, прослушивание, а тут еще ты пристаешь ко мне со своим сексом! Я не могу делать все и сразу! У него просто сдали нервы. — Я тебя просто обнял. И ты мог бы сразу сказать. Я же не заставлял тебя… — начал оправдываться Блейн. И подсознание подсказывало, что он — искренний наивный идиот, однако остановиться было невозможно. — Да, но как еще?! — воскликнул Курт, наступая. — Мне через столько пришлось пройти, чтобы завоевать тебя, и спустить все на самотек в самый ответственный момент? — Что спустить? Какой момент? О чем ты? Удивления в лице Блейна становилось все больше и больше, он не мог понять, в чем суть истерики, но Курта это уже не волновало. Ему хотелось обвинить во всех проблемах кого-нибудь, а под рукой был только Блейн. — Не притворяйся кретином! Я изо всех сил делаю вид, что мирюсь с твоей верой, но нет, я с ней не мирюсь. И я больше всего на свете хочу, чтобы ты наслаждался нашими отношениями, поэтому даю тебе все, что тебе вздумается. Зачем? Я хочу, чтобы ты понял, что жить без меня не можешь, — Курт резко остановился прямо перед его носом и оскалился. — Ты правда не догадываешься? Я хочу, чтобы ты снял сан и поехал со мной. И обычно, когда я чего-то хочу, я стараюсь добиться этого во что бы то ни стало. Курту казалось, что как только он выговорится, ему будет легче, но теперь ему просто хотелось обнять Блейна, извиниться и разрыдаться. Он так устал. Ему надоело, что за все приходится бороться, и ему явно не хватало сил, ни в чем. — Ты прав. Нам нужно было прекратить все это, — кивнул Блейн. Курт вздохнул. И чего он добился? Теперь они будут скандалить целую вечность, время и нервы уйдут на пустую ругань, а Курт от этого ни на дюйм не приблизится к Бродвею. — Нет, мне нужно прекратить нести эту чушь, — он отступил, оперся ладонями на столешницу, а затем потер пальцами переносицу. — Я вспылил, извини. — Ты только что сказал, что хочешь разрушить всю мою жизнь. Во взгляде Блейна уже не было никакого удивления. Он сделался холодным, отстраненным. Андерсон смотрел ему прямо в глаза, и в эту секунду Курт понял: все пропало. Блейн услышал то, чего никогда не должен был слышать. Курт опять не фильтровал, что говорит. А потом до него дошло: даже мысль о совместном будущем для Блейна была чудовищна. Курт просто грязь, от которой ему хотелось побыстрее отмыться. Тогда он выдавил из себя ухмылку, такую гадкую, что самому было противно, и прошипел: — Я уже ее разрушил. У Курта все внутри скрутило от его вида. В последний раз он видел его таким, когда Блейн говорил, что не любит его. — Думаю, тебе все-таки стоит покинуть этот дом. Курт ничего не ответил. Он выдержал этот ледяной взгляд и молча наблюдал за тем, как Блейн удаляется с кухни. Курт не двигался, он стоял и смотрел на дверь, за которой скрылся человек всей его жизни. Он еще не четко все осознавал, но ужас с каждой секундой подкатывал к горлу, застревал там комом, и ждал предстоящих слез. Курт не плакал. Он ничего не понял. Это же была просто глупая истерика. Они оба знают, что на него много всего свалилось. Так много, что вот даже плакать нет сил. Блейн не мог говорить всерьез. Он любил Курта, возможно, больше, чем когда-либо раньше. Он держался за него, не позволял им расстаться, оберегал и защищал. Курт прикрыл глаза и тяжело вздохнул, надеясь, что когда откроет их, все вернется в норму. Само собой. Сейчас Блейн одумается. Сейчас-сейчас. Курт не распахивал глаз и усердно прислушивался. Только совсем не слышал приближающихся шагов.