Грешники

Чтобы перерезать артерию, нужно очень сильно воткнуть в руку нож: миновать кожные покровы, бить глубоко и мощно. Гораздо легче остановить свое сердце. А вот и рецепт: собрать свои мысли в кучу, выпалить любимому человеку все в лицо и таким нехитрым маневром превысить лимит терпения. Сердце разбито вдребезги — смерть. Курт не слишком верил в то, что это окончательно. Да, он нехило попортил их отношения, напугал Блейна, устроил истерику, но неужели сейчас, когда осталось так мало времени, это будет волновать Блейна? Они уже поняли, что между ними ничего не будет потом, когда Курт уедет. Теперь он только ждал, решится ли Блейн на перемирие, и мысленно утешал себя: решится. Через неделю Курту надоело имитировать безразличие и отыгрывать роль в спектакле «Я не знаю, что за парень живет в моем доме». Покидать этот дом, кстати, Курт не собирался, а Блейн ему больше ни о чем не напоминал, просто делал вид, что Курта не существует. И иногда Курту самому казалось, что Блейн — мираж, так редко он старался появляться в его поле зрения. В тот вечер, когда Курт, наконец, решил извиниться, Блейн возвращался с работы поздно. В доме был погашен свет, и единственным его источником были свечи, стоявшие в красивых канделябрах, которые Курт нашел на чердаке. Стол был скромен, потому что у Курта не было на это времени, да и зачем двоим целый пир? Он состряпал обожаемую Блейном курицу в соусе карри, на десерт купил его любимые пирожные, ну и куда без бутылки вина? Оглядев еще раз созданный антураж, Курт осторожно пригладил бордовую скатерть в месте, где она слегка смялась. Да, если Блейн не оценит, он последний мудак. Себе Курт уделил не меньше времени, чем ужину. Ярко-синяя рубашка отлично подчеркивала его глаза (как будто в этом свете так хорошо различается цвет глаз), а черные узкие брюки были выбраны среди множества конкурентов и стали признанными обладателями звания «те, что лучше всего облегают задницу». Блейн не мог перед этим устоять. Курт вскружит ему голову раньше, чем до него что-нибудь дойдет. А потом бежать будет поздно, да и не захочется. В мыслях все представлялось до бесконечности прекрасно: Блейн приходит домой, удивленно слушает извинения Курта, и, наплевав на ужин, они бросаются друг другу в объятия, изголодавшиеся по близости и бесконечно счастливые. Курту уже не терпелось довести Блейна до экстаза. Если на прошлой неделе он и думать не хотел о подобном, то сейчас его мысли занимал воображаемый феерический секс, который, еще чуть-чуть, и Курт превратит в реальность. Однако вместо этого Блейн пришел домой, попытался включить свет, который не включался, ибо Курт предусмотрительно навестил щиток, споткнулся на пороге, а войдя на кухню, бросил: «Это что?» — полез в холодильник, достал яблоко и удалился. Проделал он все настолько быстро, что Курт не успел подобрать слов, которые, кстати, по тысяче раз прокручивал в своей голове, и в итоге был вынужден выскочить вслед за ним в гостиную: — Блейн! Курт не учел один нюанс: Блейн упрямец. Им завладела паника. Все шло совсем не так, как ожидалось. Блейн остановился уже на лестнице, обернулся, и Курта поразило, с каким холодом тот на него смотрел. За неделю можно было уже и прийти в себя. — Ты что, не видишь? Я пытаюсь извиниться! Блейн возвел вокруг себя какие-то невероятные баррикады. Курт с точностью знал, что такие его интонация, голос, мольба, растрогают Блейна в три счета, хотя он совсем не собирался давить на жалость. Теперь Андерсон смотрел на него, как на интересный акварельный рисунок, технику которого не мог разгадать. — Блейн, скажи, что любишь меня. — Я люблю тебя, — тепла в его голосе не прибавилось. — Тогда к чему все это?! — воскликнул Курт. — Хватит меня наказывать! Да, я понял, что ты не хочешь быть со мною потом, но сейчас... Все это время он думал, что их ссора глупая. Все это время он считал, что для примирения хватит ужина, вина, извинений, потому что для него это была истерика, когда для Блейна — опасность развалить все то, к чему он так долго шел. Все это время Курт даже не пытался взглянуть на проблему со стороны, и уж тем более взглянуть на нее глазами Блейна. Возможно, потому что он просто не знал, как это сделать. А теперь до него дошло. Он пытался заставить Блейна отказаться от всего. Но разве Курт на его месте отказался бы? Мог ли бы он бросить целый мир ради Блейна? Что-то такое же важное, что равносильно церкви? Курт растерянно уставился в пол и выдавил: — Извини. Блейн молчал. Курту нечего было сказать тоже. Он поспешно ушел на кухню, ужин отменялся, ему нужно было кое-что обдумать. Кое-что совершенно безумное.

☨

Курт не спал всю ночь, он снова плюнул на уроки, зная, что к нему придет расплата. Хотя сейчас и на расплату было плевать. Многие считали, что он свихнулся на учебе, но нет, свихнулся он вовсе не на ней. Курт тщательно взвесил то, что пришло к нему вчера. Голова трещала по швам, как старый бейсбольный мячик, он знал, что выглядит ужасно, но Блейн каким его только ни видел — сейчас важно было совсем не это. Нельзя гоняться за обоими зайцами. Ничего не получишь, кроме истерзанной психики. Курт спустился вниз, зная, что собирается совершить преступление против самого себя. Его немного потряхивало от этой мысли, и он приложил немало усилий, чтобы казаться спокойным. — Я не поеду в Нью-Йорк, — громко произнес он, добравшись до Блейна в прихожей. Такой чужой и молчаливый, в своей бесконечно-черной сутане. Теперь он частенько сбегал пораньше. Это была квинтэссенция отчаяния и страха. Курт чувствовал себя балеруном, танцующим на канате. Часть него все еще не верила в то, что он это говорит. Другая часть рвалась к нему, к самому важному человеку на Земле — к Блейну. — Что случилось? Курт непроизвольно улыбнулся, услышав родное тепло, которое так долго пряталось в голосе Блейна. На него смотрели с беспокойством, Андерсон подошел к нему и в кои-то веки не пытался уйти. Забота, сочувствие, удивление — столько всего в одном взгляде янтарных глаз, в одной-единственной мягко сказанной фразе. За Блейна всегда говорили глаза, и он часто их опускал или старался быть непроницаемым, когда желал отстраниться, но сейчас он на секунду открылся. И этого оказалось достаточно, чтобы перестать бояться. — Я хочу остаться здесь, — уверенно возвестил его Курт и тихо добавил: — С тобой. Блейн отпрянул. — Не выдумывай, — бросил он, взял свою сумку и открыл входную дверь, чтобы сбежать, но Курт схватил его за рукав сутаны. — Блейн, я серьезно! Я вел себя эгоистично, я хотел, чтобы ты остался со мной и чтобы ты жертвовал своей жизнью ради этого, даже не задумываясь, что я тоже... — Прекрати, — огрызнулся Блейн, вывернув свою руку из цепкой хватки. — Как ты не понимаешь? Так нельзя! Курт чувствовал, что его охватывает дрожь. Внезапная атака, внезапное отторжение били сильнее самой хлесткой пощечины. Ему не вернуть Блейна. Ни сейчас, ни через неделю, никакими изощренными способами. Он закрылся, замкнулся. — Можно! — выдохнул Курт. — Я люблю тебя, мы будем жить, как раньше. Я поступлю в местный колледж, мы скажем всем, что я не съехал просто потому что так выгодно, получаем деньги с аренды. Никто ничего не заподозрит, Блейн. А если у нас не получится, если мы расстанемся, я подам документы в НЙАДИ через год, или через два, или никогда. Блейн, я вообще не хочу с тобой расставаться! Комната внезапно показалась слишком маленькой, воздух слишком затхлым, удушливым, а резкий взгляд Блейна лишь сильнее стягивал воображаемую веревку на его ослабшей шее. — Ты что, совсем с ума сошел? — Да, я сошел с ума. Блейна как будто бы водой облили — с таким изумлением он смотрел. На глаза у Курта выступали слезы, но он их не прятал. Он глядел прямо на Блейна, дожидаясь его ответа. Нельзя жить по принципу «все или ничего», но «всем» может стать и что-то из выбранного. — Ты поедешь в Нью-Йорк. — Ты меня не заставишь. Голос дрожал. Блейн кивнул. — Я тебя не заставлю, — он вздохнул, пожал плечами и фальшиво, натянуто улыбнулся. — Если ты останешься, мы не будем вместе. Я не планировал быть с тобою всегда. Пальцы впились в ладони — Курт сжал кулаки. Это была последняя возможность да и последняя попытка. Блейн улыбался с таким видом, как будто тоже сейчас заплачет. И Курт прекрасно понимал, что загоняет его в ловушку, говоря: — Ты не удержишься. — Но я буду пытаться, — возразил он. — Снова и снова. А кто будет страдать? Ты. Курт усмехнулся. Это самое глупое предостережение, которое только мог выдать Блейн. Если бы он не был готов к этим бесконечным страданиям, он бы уже давно собрал вещи и ушел. — Ты же в курсе, что меня это не пугает. — А еще я буду ненавидеть себя до конца своих дней, — и непоколебимая уверенность в его желто-карих глазах так сильно отблескивала болью, что стало жутко. — Благодаря тебе. Курт замер. Блейн прекрасно знал, как он мечтал, чтобы тот полюбил себя. Блейн прекрасно знал и использовал это, как оружие. Курту захотелось накричать на него, как он посмел, но ведь это же было правдой. Если Курт будет врываться в его жизнь, Блейн сдастся, чувствуя себя самым ужасным человеком на планете. Чтобы быть счастливым, чтобы стать счастливым в отношениях, Блейн должен был пожелать этого сам. — Значит, ты от меня отказываешься? Курту казалось, что его зубы сейчас заскрипят оттого, как сильно он их стиснул. — Я от тебя отказываюсь. Возникла недолгая пауза, в течение которой ни один не решался ничего сказать. Кто-то должен был поставить точку и уйти. Курт мог тысячи раз хвататься за рукава сутаны, мог молить его выслушать, простить, принять, любить. Курту никогда не дано было понять побуждения Блейна. Они слишком разные. Наверное, так должно было быть. — Позвоню арендаторам и спрошу, когда они смогут освободить мой дом. Блейн опустил глаза и отступил на крыльцо, собираясь уйти. Напоследок он выдавил: — Мне жаль. Ему было просто жаль, а Курту — больно.