Грешники

Чем более странным нам кажется сон, тем более глубокий смысл он несет. Зигмунд Фрейд.

Курт улыбнулся, проснувшись в теплых крепких объятиях. Он наконец-то был не один и сначала даже подумал, что ему все приснилось: ссора, расставание, нервный срыв, истерика. Курт приоткрыл глаза, чтобы полюбоваться своим занудой, и только теперь вспомнил: это не Блейн. На самом деле, Курт всегда на подсознательном уровне мог определить, что проснулся в обнимку со Смайтом, даже если не помнил, что выпил вчера, но сейчас от Себастиана то ли не несло алкоголем, то ли он не попытался Курта свалить с кровати или засунуть пятку ему в нос — Курт растерялся, его увидев. И в то же время в его голове мелькнула мысль: как же хорошо, что это не Блейн. Курт был зол на него, но все еще пребывал в том состоянии, в котором готов был простить все на свете. Он нуждался в Блейне, он зависел от Блейна и в конце концов понял: это не та самая прекрасная любовь, о которой пишут сказки. Это болезнь. Курт готов был отдать все ради того, чтобы болеть до скончания века, как наркоманы готовы отдать все свои деньги за героин. Он внимательно посмотрел на Себастиана. Хотя бы во сне его губы не искажались в привычной ухмылке, не видно было того нахального взгляда, и он казался нормальным парнем. Курт прикрыл глаза, представил, что его обнимает Блейн, и уткнулся носом в его плечо. Себастиан все-таки был совсем другой: костлявей, пах иначе и обнимал его не так. Вчера Курт уже совсем не знал, куда деваться. Ему было плохо, и он просто не понимал, отчего. Все вокруг навалилось, хотелось лечь и разрыдаться, никуда никогда не выходить, забыть о целом мире и сдохнуть в этой комнате в полном одиночестве. Из одиночества его вытащил Себастиан, заставил его поесть то, что там наготовила Агнес, и вместо того, чтобы дать пинка, чтобы направить продолжить занятия, он просто включил какой-то глупый фильм на ноутбуке, комедию, и Курт наконец-то отвлекся. Как же это было прекрасно — расслабиться с кем-то, кто тебе близок. Курт знал, что его жизнь полный отстой, но Себастиан всегда был его спасительным якорем, который не позволял разбиться в пучине проблем, страданий и стресса. Себастиан проснулся через полчаса. Все это время Курт просто лежал, прижимаясь к нему, и старался ни о чем не думать. Они, наверно, опоздали в школу, ведь будильник уже давно отчаялся звенеть, но впервые Курта охватила такая долгожданная лень, не позволяющая ему сдвинуться с места. — Нам нужно в школу, — напомнил Курт, как только Смайт начал ворочаться и распахнул глаза. — У тебя есть дома еда, да? — первое, что спросил Себастиан. Курт рассмеялся. Да, Агнес, кажется, спустила на готовку все продукты, и теперь запасов было столько, что глаза разбегались. Меньше всего на свете Курт ожидал от нее помощи, но был рад, что все-таки своей выходкой не совсем испортил ее отношения с Блейном. Когда Курт уедет, у Блейна здесь никого не останется, кроме матери. И Курт устал уже ругать себя за то, что думает о нем. Все эти дни Курт скрывался в своей комнате, иногда ночевал у Смайта, и ему прекрасно удавалось не пересекаться с нежелательной личностью, пока вчера его не вытащили наружу. На секунду, когда Блейн заглянул к нему, в Курте даже зажглась надежда на то, что он передумал. Он же часто путался в своих мыслях и вечно делал и говорил противоречащие друг другу вещи. Он мог и в этот раз взять свои слова обратно, извиниться, предпринять попытку сблизиться, а Курт со злорадством уже представлял, как его отвергнет, как скажет, что все равно уедет, и таким образом отомстит. Конечно, в реальности у Курта не хватило бы на это сил, он бы разревелся и кинулся бы Блейну на шею, готовый хранить на своих ушах столько лапши, сколько на них повесят, но и этой возможности ему не предоставили. Блейн держался особняком, он даже взглядом не показывал, что между ними что-то произошло. Запрограммированный робот, бездушная машина и любовь всей жизни Курта по совместительству. Ну почему ему так сказочно повезло? Вставать не хотелось, но Себастиан вытянул его из постели, отвел вниз и принялся копаться в холодильнике. Курт наблюдал за наглостью друга с сонной улыбкой. Себастиан вытащил оттуда контейнер и произнес: — М-м-м, котлетки! Хаммел, твоя бабушка просто чудо! — Бабушка? — с недоумением переспросил Курт. Он никогда не считал Агнес своей бабушкой, как и Блейна отцом, но у Себастиана были совсем другие представления о его семье. Смайт продолжил свои поиски, наткнулся на кашу и решил, что это вполне сойдет для завтрака. Запихнув все это дело в микроволновку, он достал тарелки, приборы и чайник. В чайник засыпал листья, а электрический наполнил водой и включил. Только после этого он уселся напротив Курта и заявил, что ужасно проголодался, а Курт улыбнулся и подумал, как хорошо, когда есть тот, кто сделает все за тебя. Курта накормили, рассмешили, и это было так легко и приятно, что он совсем забыл о том, что скрывается, а когда Блейн попался ему на глаза, он всеми силами постарался сделать вид, что в этом нет ничего необычного. Они с Себастианом не обращали на него внимания — Блейн просто поздоровался, налил себе чая, оставил коробочку, которую передала ему Агнес, и ушел. — Мы идем сегодня в школу? — уточнил Себастиан, бросив подозрительный взгляд на часы. — Еще немного, и опоздаем, а я планировал воспользоваться вашим душем. Курт вздохнул. Школа сейчас представлялась не местом, где в тебя вкладывают знания, а адом, где тебе разрезают пилой черепушку и пытаются втиснуть что-то внутрь. Что-то не слишком полезное, что-то зудящее, скользкое, мерзкое. Все происходит с каждым уроком снова и снова, без наркоза. А ты молчишь, терпишь и просишь еще, потому что кто-то сказал, что если ты получишь плохие оценки, будет хуже. Курту просто хотелось бросить все, упасть на кровать и не вставать целый день. Или еще лет десять. Себастиан поймал его отчаянный взгляд. — Тебе явно нужен перерыв, Хаммел. — Мне явно нужен перерыв, — согласился Курт. Больше ни единого вопроса. Они прогуляли первые два урока, а затем поехали в школу и пропустили остальные в актовом зале. Курт репетировал, Себастиан внимательно слушал. Иметь в зрителях Смайта — убийство самооценки, но в этот раз он, дослушав, сказал: — Мне даже понравилось. Не знал, что ты умеешь выступать. Курт фыркнул, поборол в себе желание бросить в него микрофон, уселся на край сцены и задумчиво сказал: — Если ничего не получится, то я совсем не знаю, что делать с моей жизнью. — Прекрати ныть, Хаммел. Смайт сел рядом с ним и хлопнул его по плечу, отчего Курт неожиданно вздрогнул. Себастиан был прав. Он так долго шел к этому, он готовился, старался. Он должен был это сделать. Курт почувствовал, как его плечи накрыли рукой, обняли, и устало положил голову Себастиану на плечо. — Мне просто страшно, — признался он. — А ты не бойся, принцесса, — Смайт поцеловал его в макушку, как маленького ребенка, и выдохнул ему куда-то в волосы: — Все будет хорошо. Это было так странно и так не в его стиле, что Курт, наверное, удивился бы, если бы не был настолько занят предстоящим прослушиванием. Завтра решится его судьба. И мысль о том, что он встретит ее не один, немножко, но утешала.

☨

Где-то на фоне играла музыка. Откуда-то со сцены светили огни. За кулисами властвовал страх, но он почему-то его не чувствовал. Это был самый важный день в его жизни. Самый ужасный? Самый счастливый? Решающий. Курт думал, что все ощущения обострятся, что он будет и смеяться, и плакать, и ненавидеть себя, и умирать, но он был поразительно спокоен. За последние дни он убил все свои нервные клетки, а те, что остались, отказывались функционировать. Себастиан пришел ему на помощь. Он заставил его расслабиться, успокоиться, и теперь Курт готов был выступить перед кем угодно, даже если ему заранее скажут, что его все равно никуда не возьмут. Он сделал все, что мог. И сейчас было не время жалеть о том, что он родился тенором, а не обладал красивым звучным баритоном, прекратить беситься от того, что выбранная им песня не раскрывает весь его диапазон, ведь он зачем-то сделал упор на эмоциональность. Сейчас не время ни менять номер, ни песню, ни уж тем более рождаться другим, более талантливым человеком. На занятиях хора все равны. Теперь Курт переходит в лигу лучших из лучших. — У меня все нормально с дикцией? — задумчиво уточнил Курт, пока Себастиан поправлял его воротник за кулисами. Сейчас на сцене выступала девочка с потрясающим альтом, но Курт был убежден: ее не возьмут. Что-то в манере ее исполнения было неуверенное, слабое. Она перенервничала, а на Бродвее зрителей не волнует, как ты себя чувствуешь, им нужно шоу. — С дикцией потренируешься, когда будешь заучивать меню придорожной кафешки, в которую пойдешь работать, если не прекратишь париться о ерунде, — сурово бросил Себастиан и дернул его за бабочку. — Это что вообще? Ты пенсионер? — Блейн подарил, — тихо отозвался Курт, опустив глаза. Смайт резко схватил его за подбородок и поднял голову. — Выпрямись, — потребовал он. Курт послушался. — Вот так. И хватит пялиться в пол, как неловкий школьник. — Но я и есть школьник, — возмутился Курт, хотя ему нравилось настроение Себастиана. — Сегодня ты — звезда. — Сегодня я — звезда, — повторил он, и в ту же секунду раздалось: — Курт Хаммел! В одно мгновение все перевернулось с ног на голову. Это был самый важный день в его жизни, а по остроте ощущений — самый яркий. Курт вышел на сцену, чувствуя легкий мандраж. Он снова вспомнил, что высоких нот в его песне не так уж много, а сам номер не то чтобы танцевальный и, возможно, скучный. Курт ставил на эмоции, Курт ставил на свои чувства, и сейчас они его переполняли. Заиграла музыка, в зале на задних рядах показался Себастиан, а мадам Тибидо смотрела так непроницаемо, будто это ее задача — напугать и запутать выпускников. Курт стоял прямо, гордо, зная, что ему нужно переживать каждую строчку, каждую паузу, каждый проигрыш на сцене. Он запел. Он запел и понял, что не может быть иначе. Он выбрал песню, которая подходила ему больше всего и носила простое, незамысловатое название: «Being alive». И в эту секунду Курт был действительно жив, его жизнь — сцена. Она пугающа и прекрасна, она выхватывает тебя из реальности, выжимает из тебя все соки, но дает гораздо больше — эмоции. Курт исполнял эту песню множество раз, затер ее до дыр и только теперь осознавал, сколько же она в себе несет. Намного больше, чем он до этого думал. Когда стихла последняя нота, Курт уже знал, что сделал все. Он улыбнулся, поклонился и удалился со сцены, как настоящий актер, даже не пытаясь поинтересоваться, что же мадам Тибидо о нем думает. Ему было дико страшно, но от него уже ничего не зависело. Теперь можно думать о предстоящих хоровых соревнованиях, об экзаменах и выпускном. Оказавшись за кулисами, Курт прислонился спиной к ближайшей стенке и уставился в никуда. Это было самое пугающее прослушивание в его жизни, и если оно не последнее, то это только начало. Себастиан подошел к нему очень тихо, взял его за руку и заговорил: — Ты их сделал. Курт не собирался радоваться раньше времени, просто улыбнулся, сжимая его ладонь в своей и думая, что сегодня без него он бы облажался. — Как я буду дальше выступать, если мне для успокоения надо обнять тебя и подержать за ручку? — усмехнулся Курт. — О, ну, когда ты попадешь на Бродвей, звони. Пятьдесят процентов от твоего гонорара, и я буду держать тебя за ручку каждый вечер! Курт засмеялся и обнял его. — Ненавижу тебя, Смайт, ненавижу! — А за оскорбления в мой адрес еще десять. Это бизнес, принцесса, умей вертеться. Курт ударил его в плечо, но не отстранился. Когда ему казалось, что он самый одинокий человек на земле, Себастиан всегда появлялся рядом. Курт мог всю жизнь возмущаться, какой ужасный у него лучший друг, но втайне знал, ему бы позавидовал даже Гарри Поттер. Когда его отпустило (а он был не в себе еще полчаса), они шли рука об руку по школьному дворику, вокруг было непривычно пусто, солнце светило неприлично ярко, и Курт, внезапно вспомнив, в ужасе выдохнул: — Завтра тест по алгебре! Он ненавидел себя за такое помешательство, но оно — дорога в пугающее будущее. Под недоумевающий взгляд Себастиана он попрощался, быстро обнял его и бросился к парковке, слыша себе вслед: — Ты попадешь в книгу рекордов Гиннеса за самое оригинальное самоубийство! — хохотал Себастиан. — Заучиться до смерти — так еще не делал никто! Курт не стал останавливаться и отвечать, а просто показал ему средний палец, спешно удаляясь в страну невыученных уроков.

☨

В некоторых монастырях живут такие удивительные люди: священники, монахи, дьяконы. Они могут быть кем угодно, но, глядя на них, сразу можно сказать, что они — избранники Бога. Многие приписывали им пророческие способности и верили каждому их слову: мудрые старцы могли разрешить практически все проблемы страждущих. В Америке католических монастырей, где обычно жили подобные люди, не бывало, но Блейна уже начала посещать мимолетная мысль о том, что ему срочно нужно поговорить с таким человеком. Преподобный Джеймс был старше, мудрее, но Блейн ни за что бы не смог рассказать ему все, чтобы не навредить ни себе, ни Курту. День ото дня казался труднее. Блейн снова потерял уже такую привычную волну и иногда не мог понять, а зачем он, собственно, ее потерял? Чтобы оградить себя от ужасных планов Курта утащить его из церкви? Неужели Курт был способен на это? Сначала Блейн ходил, как робот, и ни на что не реагировал, стараясь не понимать, что на этот раз все действительно кончено. Теперь он не мог отделаться от этого дурацкого чувства: он скучал по Курту, скучал настолько, что ему даже казалось, в аду не будет так больно, как здесь и сейчас. Они виделись редко, будто не жили в одном доме. Они не говорили, будто не были знакомы. Они оказались по разные стороны существования с тех пор, как Курт умолял в слезах принять его обратно, умолял забрать его жизнь, цели, мечты и будущее, а Блейн не смог его даже успокоить, когда тот изводил себя голодом и учебой. Однажды утром, когда только наступили первые летние дни, сверкающие яркими лучами солнца, Блейн встретил Курта в прихожей с чемоданом. Он должен был уехать только в конце месяца, и внезапно изменившиеся планы застали Блейна врасплох, как внезапные грозовые тучи неподготовленного туриста. Почему он не сказал? Почему он вообще должен был говорить, ведь они не общались? Изумленно глядя на Курта, Блейн понял, что не может вымолвить ни слова. Ощущение того, что между ними еще была какая-то слабая, еле держащаяся ниточка после крушения всех мостов, внезапно испарилась. Курт переезжает. А вскоре он покинет и город. Блейн его больше не увидит и потеряет самое дорогое, что когда-либо было в его жизни. Он так упорно старался игнорировать мысль о том, что они больше не вместе, что сейчас для него это стало открытием: он уже его потерял. Курт пытался застегнуть чемодан, который был достаточно маленьким, чтобы засунуть туда все на свете (что он, видимо, и планировал), а закончив свой бой, глубоко вздохнул и сел на него. — Не думал, что ты так скоро уедешь, — подал голос Блейн, но Курт лишь покосился на него и ничего не ответил. — Я знаю, я поступил с тобой ужасно, и... — И тебе жаль, я помню. Сейчас как-то не время для исповеди, ладно? Курт сердито уставился в телефон и принялся что-то печатать. Блейн замолк. Он не мог понять, что Курт делает. Зачем он тут сидит? Ждет чего-то? Что Блейн в последнюю секунду скажет: «Не уезжай, я люблю тебя»? Курт резко встал, схватил ручку чемодана и направился к двери. Все происходило мгновенно. Блейн четко решил для себя, что не повернет назад, но… — Прости меня, — выпалил он. Курт распахнул дверь и в этот раз даже не посмотрел на него. — Я вижу, тебе просто не терпится избавиться от чувства вины, но я не доставлю тебе такого удовольствия. Надеюсь, оно когда-нибудь сожрет тебя с потрохами. А пока наслаждайся моим отсутствием, Блейни. Скоро меня здесь совсем не будет. Этими словами Курт закончил и удалился с гордо задранным носом, оставив за собой гнетущую тишину. Блейн удивленно смотрел ему вслед. Дверь захлопнулась. Он подошел к окну. На улице Курта ждал Себастиан рядом с огромным черным внедорожником. Он открыл Курту дверь заднего сидения, забрал чемодан, забросил в багажник и залез с другой стороны. За рулем находилась женщина, светловолосая, чем-то напоминавшая Себастиана — возможно, разрезом глаз. Машина тронулась с места, а автомобиль Курта спокойно остался стоять возле дома, как брошенный, никому ненужный щенок. Вспомнился маленький чемодан, слова, что скоро его совсем не будет — не прямо сейчас. Блейн поднялся наверх и заглянул в его комнату. Большинство вещей Курта было на месте. Так куда он отправился? Самое ужасное: Блейн не имел никакого права спросить. Он не был ответственен за Курта и знал, что его отправят в далекое путешествие к черту, если он попытается поинтересоваться. Беспокойство, неведение и шипящие остатки раскаленного чувства вины — это раздражало. Он сам связал себе руки невозможностью хоть как-то проскальзывать в жизнь Курта, пусть даже осторожным внимательный взглядом. И только к вечеру, наткнувшись на брошюру из голливудской студии, Блейн вспомнил, что Курт должен был поехать на соревнования.

☨

— Ты так и не сказал, куда хочешь поступать. Они сидели в номере, который им выделили на двоих. Всех остальных селили по трое или по четверо, но у Смайта хватило наглости выбить им номер без лишней компании. Комнатка была маленькой, похожей на те, что бывают в лагерях, судя по рассказам Себастиана. Курта никогда в такие лагеря не отправляли. Здесь стояли две односпальные кровати, пол был покрыт дешевым линолеумом, занавески не самого опрятного вида, но тут была душевая, и в ней было чисто. Спасибо мистеру Шу, нашел не совсем помойку. — Я хочу оставить это в тайне, — Себастиан загадочно улыбнулся, и в его глазах на секунду зажегся коварный огонек, как у закоренелого авантюриста. Зная, что тот не расколется, Курт представлял самые безумные варианты развития событий. От бродячего татуировщика до известного математика. — А я считаю, — Курт поерзал на своей кровати и обратил к нему любопытный взгляд. — Тебе не помешал бы дружеский совет… — От тебя? — Себастиан изумленно вздернул бровь. — Что же ты мог бы мне посоветовать? Что-то такое, чего я не знаю? Курт нахмурился и опустил глаза. Конечно, секретными и эксклюзивными знаниями в области поступления он не обладал. — Ты же не останешься в Лайме? — Смайт молчал. — Может, Нью-Йорк? Поехали в Нью-Йорк! Будем снимать квартиру вместе и напиваться по выходным. Звучит неплохо, правда? — У меня несколько вариантов. Посмотрим. Курт знал, что если у Себастиана другие планы, он не будет менять их ради кого-то. На мгновение его собственное предложение показалось глупым. Все знают, что, оканчивая школу, ты прощаешься с целой эпохой. А друзья ее большая неотъемлемая часть. Они въехали сюда только утром, и Себастиан без всяких зазрений совести тут же занял лучшую кровать. Лучшую, по его мнению. Курту они показались одинаковыми. Генеральную репетицию мистер Шу назначил на дневное время, и теперь у них было немножко свободы, которую они почему-то просиживали в номере, ведя бесконечно занудные и бессмысленные разговоры. Себастиан всегда мог его развеселить, будучи активным, заносчивым и беспардонным, но сейчас он, видимо, думал о чем-то серьезном и впервые казался притихшим. Сколько бы Курт ни пытался разгадать эту внезапную загадку, ему не доставало ни проницательности, ни мудрости, ни хитрости. Он наблюдал за Себастианом так пристально, что тот не выдержал, поднял на него глаза и стал следить за ним в ответ. — Что? — Себастиан чуть склонил голову вбок, подозрительно улыбнулся, отложил свой телефон, который вертел в руках, и подался вперед: — В гляделки играем, Хаммел? Себастиан сидел от него в нескольких метрах, на другой кровати, но Курту внезапно почудилось, что он вторгся в его личное пространство. Как странно, Себастиан никогда не доставлял ему дискомфорт и мог находиться так близко, как ему вздумается, но теперь Курт немножко отпрянул, не отводя заинтригованного взгляда. — Просто хочется понять, о чем ты думаешь, — пожал плечами Курт. — Знал бы ты, как часто я размышляю так о тебе. О чем ты думаешь? Курт улыбнулся, не менее многозначительно и коварно, чем Себастиан, но ничего не ответил. — То-то и оно, — подытожил Смайт. — Мы с тобою стоим друг друга. Здесь была не такая хорошая изоляция, и слышались звуки соседей, из окна светило яркое лос-анджелесское солнце, изо всех щелей просилась жизнь, а они сидели, как затворники, в этой комнатке, и Курт подумал, что это здорово — быть ненормальным с кем-то. Кажущееся спокойствие, которым он пытался обзавестись в последние дни, постепенно перетекало в реальное. Все остальные заботы и проблемы остались за гранями существования. Они были далеко-далеко, где-то в маленькой никому ненужной Лайме. Курт наконец-то мог вздохнуть с облегчением и хоть чуточку отдохнуть.

☨

— А я говорила, надо было дать соло Курту! — восклицала Сантана. — Курту? Он же поет, как девчонка! — возмущался Пак. Сантана уперла руки в боки и пронзила Пакермана таким взглядом, что он должен был задымиться. — Он хорошо поет, как девчонка. И не только, как девчонка. А еще он весь год убил на пение, готовясь к поездке в Нью-Йорк. Хоть кто-нибудь из вас занимался так, вы, ленивые скотины? — Тебя же не было на половине репетиций, — встряла Куинн. — У меня были дела поважнее! — огрызнулась Сантана, Себастиан усмехнулся, а Курт закатил глаза. Ему, конечно, льстило то, что так внезапно вспомнили про его певческие таланты, но теперь-то что? После драки кулаками не машут. В этом бою они проиграли. Может, и не потому, что Курта держали в сторонке, а просто потому что они очень «сплоченный» коллектив. Случилась неудача, а они уже готовы кинуться друг на друга и обвинять всех подряд. — Как думаешь, сегодня будет драка? — шепнул ему на ухо Смайт, с энтузиазмом глядя на жалкие попытки Финна всех успокоить. Мистер Шу ушел утешать плачущую Шугар и оставил зверинец на произвол судьбы. — Ну, если я сейчас громко сообщу, что ты слил всю информацию про нас другому хору, тебя точно изобьют без разбирательств. Себастиан фыркнул. — Ты просто мечта, а не друг. Как же мне с тобой повезло. Курт тихо хихикнул, когда его несильно ткнули пальцем в бок в отместку, и поймал себя на мысли, что ему поразительно все равно на этот провал. Ему не дали соло, он торчал где-то на задворках сцены. Это было не его соревнование. По крайней мере, так думать было лучше. Зачем вспоминать о том, что ты принадлежишь к кучке неудачников? Когда ему откажут в НЙАДИ, он об этом вспомнит, а пока — нет. Жизнь хороша и приятна, если старательно отгораживаться от ненужных мыслей. А это у Курта, к его удивлению, начало получаться.

☨

Все подозрительно походило на инверсию привычного. Блейн утратил баланс, равновесие, сон и спокойствие. Он искал призраков там, где их нет, и постоянно заглядывал в комнату Курта или смотрел по сторонам, думая, когда же он вернется. Так, будто собирался ему что-то сказать. Так, будто им есть, о чем разговаривать. Курт вернулся через несколько дней. Вкатив чемодан в прихожую, он принялся тащить его наверх, а Блейн стоял и наблюдал за ним, не решаясь подойти, помочь. Ему столько всего хотелось сделать. Забрать этот дурацкий чемодан у Курта, забрать самого Курта к себе, в свою комнату, обнять, попросить прощения. И теперь Блейн изредка начинал понимать Курта, когда тот в отчаянии решил отказаться от всего, что ему дорого. Когда не видишь других выходов… Блейн ловил себя на страшных мыслях. Все это ограничивалось лишь рассуждениями, призрачными образами, возникающими в его голове, как вспышки. Блейн прекрасно понимал, что стоит ему совершить попытку вернуть Курта, как снова ему захочется передумать, он испугается, решит, что Бог его накажет, хоть жизнь без Курта и так наказание. Однажды ночью ему приснился настолько странный сон, что он в ужасе подскочил на кровати. В том сне он умолял Курта вернуться. Он поймал его в прихожей, прижал к стене и принялся целовать. Курт вырывался, требовал прекратить, но Блейн лишь повторял: — Курт, ты же знаешь, что я сделаю все, что ты попросишь. — Я хочу, чтобы ты ушел! — отвечал Курт, а Блейн почему-то этого не понимал, не отпускал, целовал его скулы, шею, ключицы. Он делал все, что обычно приводило Курта в восторг или хотя бы усмиряло его злостную ненависть. — Блейн! — Крик возмущения перешел в полустон. Такой знакомый, такой родной, такой желанный. Курт обмяк в его руках и сдался. Он тяжело дышал, упираясь ладонями Блейну в плечи. — Все, что я попрошу? — уточнил он, шумно сглотнув. — Все, что попросишь, — Блейн притормозил и заглянул в его глаза, горящие неподдельным интересом, желанием и страстью. Он знал, что цена будет безмерно высока, но он готов был на что угодно. — Я хочу, чтобы ты был со мной, — Блейн согласно кивнул. — Хочу, чтобы ты больше не бросал меня. — Хорошо, — он улыбнулся и ласково поцеловал его в уголок губ. — А еще я хочу…. чтобы ты отсосал мне, — Курт усмехнулся, Блейн закатил глаза, не сдерживая улыбки, и осторожно, послушно встал на колени, ухватившись за пряжку его ремня. — Я хочу, чтобы ты любил меня. — Я люблю тебя. Блейн уверенно расстегнул его штаны и, спустив их вместе с боксерами, предвкушающе посмотрел на него. Каждый раз, как и теперь, Блейн восхищался тем, какой Курт у него совершенный. Властный и возбужденный — ему это шло. — Я хочу, чтобы ты извинился. — Прости меня. Блейн осторожно коснулся губами его головки, прошелся по ней языком. Это сводило с ума. Он снова здесь, ему снова можно так делать. — И я хочу, чтобы ты ушел из церкви. Блейн резко вобрал его член в рот, но Курт схватил его за волосы и потянул обратно, заставляя оторваться. — Я хочу, чтобы ты ушел из церкви, — повторил он, больно оттягивая его волосы и ожесточенно на него глядя. Блейн покорно улыбнулся и тихо ответил: — Как скажешь. Он резко распахнул глаза, хватая воздух ртом, потому что его катастрофически не доставало. Все тело было напряжено, а понимание того, что подкинуло его подсознание, не умещалось в мыслях. После этого сна Блейн решил, что сошёл с ума. Он не мог найти себе места, не решаясь признать, что же с ним происходит. Он озабоченный, помешанный на сексе, на Курте, предатель, которому даже в голову не должно было приходить такое. Он превратился в маньяка, издали наблюдавшего за своей жертвой, а Курт всеми силами старался не попадаться своему маньяку на глаза. Это была игра в прятки, в которой периодически выходил первым то один, то другой, и так по кругу. Находя Курта в доме, Блейн ничего с ним не делал. Не просил вернуться обратно, не говорил, что сделает ради него все. Он просто следил за тем, как проходят дни Курта, но не собирался в них вмешиваться. Иногда Курт пропадал у Себастиана, иногда носился по дому в панике, готовился к экзаменам и, очевидно, через некоторое время их сдал. Блейн не интересовался и не спрашивал, просто в один прекрасный день Курт никуда не пошел, и Блейн мог бы поздравить его с окончанием школы, пусть выпускного еще не было, мог полюбопытствовать, как дела с поступлением — он хотел знать все, но молчал. Временами, когда Блейн слышал разговоры Курта по телефону, слышал, как тот смеется, ему становилось чуточку легче. Он скучал по Курту, по его смеху, улыбке, объятиям и поцелуям, но больше всего на него наседало то, что он сделал Курту больно. Именно из-за этого Блейна посещали сомнения, мог ли бы он пойти на уступки, но теперь, когда Курт начал отходить, хотя бы с виду, в этом не было смысла. Блейн начал подумывать о том, чтобы взять отпуск. Он уже не был в силах здраво рассуждать и состыковать свои мысли со своей религией. Ему нужно было отдохнуть от всего: и от церкви, и от Курта. Когда Курт уедет, он сможет остаться наедине с собой, наедине с Богом. Порой нужно закрыть глаза на правила, на формальности, на церковь и вспомнить о том, что даже без этого всего Бог будет с тобой. Он будет в твоем сердце. Блейн не всегда вспоминал об этом, повторяя машинальные молитвы, придуманные другими людьми, считавшими, что их это соединяет с Ним. Надо вкладывать смысл, а Блейн растерял все эти смыслы, не понимал, зачем он живет и почему. Человеческая жизнь священна, это дар Господа, и она ценится, как ничто другое, но иногда к Блейну приходила идея, что если кто-то прострелит ему висок, будет... не очень жалко. Блейн отдал свою жизнь в служение Богу, однако сейчас она была нужна ему. Он должен был что-то понять или сделать, он должен был обрести хоть какую-то ценность. Блейн должен был избавиться от целого мира, отдохнуть и с новыми силами продолжить жить. Он давно хотел организовать приходскую школу. Возможно, время пришло, это нужно обговорить с епископом, но сейчас — отдых.