Грешники

Иногда единственный путь к победе — сдаться. Ричард Бах, «Карманный справочник Мессии»

Курт сидел в гостиной на полу по-турецки. На ногах у него лежал конверт, и он задумчиво смотрел на белоснежную бумагу с эмблемой Нью-Йоркской Академии Драматических Искусств. В одном клочке бумаги сосредоточилась вся его жизнь, он водил пальцами по краю, изучал каждый уголок, пытался подключить лазерное зрение, чтобы научиться читать сквозь конверты. — Может, ты уже откроешь? — Нет! — Курт вздрогнул и воскликнул это так громко, будто на него с ножом напали в темном переулке. Себастиан внимательно глядел на него, не скрывая своего недоумения. — Но тебе ведь придется его открыть. Курт замотал головой и услышал тяжелый вздох. Себастиан сидел напротив в том же положении, что и Курт. В отличие от него, Себастиан нетерпеливо глазел на конверт, и в следующую секунду, выпалив: «Дай сюда!», — выхватил его, как нападающий мяч у противника. Курт не успел ничего сказать или сделать, Себастиан подскочил на ноги, вскрыл конверт и принялся читать: — Уважаемый мистер Хаммел! — Курт встал и, гневно на него глядя, протянул руку, требуя вернуть письмо. — Бла-бла-бла. Бла-бла-бла! — продолжал говорить Себастиан с самодовольной ухмылочкой, которую сейчас не помешало бы стереть. Ботинком по лицу. Курт уже и правда думал избить его, но Себастиан замер, уставившись в листок, улыбка с его губ исчезла, он поднял на него глаза и тихо сказал: — Мне жаль. Курт ухватился рукой за рядом стоящее кресло и с силой сжал его подлокотник. Все, ради чего он жил, рушилось в одну секунду. Он не чувствовал ничего, все мышцы и эмоции атрофировались: ни кома в горле, ни покалывания в груди. Он стоял, как вкопанный, а Себастиан покачал головой и вздохнул: — Тебе придется целых четыре года торчать в холодном Нью-Йорке... — Ах ты засранец! — яростно воскликнул Курт, подлетел к нему, выхватил письмо и принялся читать. С каждым словом он все меньше понимал написанное, буквы поплыли, потому что когда общая суть до него дошла, на глаза навернулись слезы. — Бас, я... — Ты поступил, — подтвердил Себастиан, и Курт кинулся на него, готовый обнять не только его, но еще и полсвета. Ноги подкашивались, словно ему хорошенько вмазали по коленкам, пальцы, впивающиеся в футболку Смайта, нехило трясло — мир, который когда-то казался неосуществимой сказкой, обрушился на него реальностью. И Курт от неожиданности не мог перед ним устоять. — Как... Как это возможно? Америка полна мечтателей, рвущихся вперед, талантливых, смелых, и всего двадцать пять мест, которые могли занять только лучшие из лучших. — Ты старался, Хаммел, ты очень старался, — усмехнулся Себастиан, потрепав его по волосам. — Я же говорил, что ты их всех сделал. Когда-нибудь ты станешь звездой. Курт кивнул и прижался к нему. Он станет звездой. Хоть что-то в его жизни шло правильно. Хоть что-то, чего он в итоге смог добиться. Впереди еще множество трудностей, но он будет бороться. Как бы странно это ни было, он все еще хранил в себе надежду. Не сейчас, так потом он будет счастлив. Он будет безмерно счастлив, он будет работать, где мечтал, и обязательно обретет того, кто его полюбит. Того, кто не будет топтаться на нем, как Блейн. От мыслей о Блейне ему было не по себе. Сейчас они были не к месту, Блейн и так множество моментов ему подпортил. Пусть сидит и вымаливает свой рай, просит Бога и ангелов забрать его жизнь и сделать его несчастным. Курт покосился на старый темно-серый диван, на котором отец так любил смотреть футбол. Жить здесь снова было непривычно. Интерьер, знакомый с детства, никак не принимался в его голове. Отсутствие Блейна — тем более. Курт сбежал от него, наговорив гадостей по пьяни, и не должен был чувствовать себя ни за что виноватым. — Ты опять, — заметил Смайт, отстранившись. — Что опять? — тихо спросил Курт. — Ты опять о нем думаешь. И Курт стыдливо опустил глаза. Теперь их отношения с Себастианом изменились. На выпускном они сбежали в отель, чтобы сделать то, что никогда не сделали бы трезвыми. Их охватила страсть, они ввалились в номер, целуясь, желая забыть обо всем на свете, и Курт споткнулся, утянув Себастиана за собой. Кто начал смеяться первым, было сложно определить, но глядя на потолок, успокоившись и вздохнув, Себастиан выдал: — Мы слишком друзья для этого, Хаммел. — Мы слишком друзья, — согласился Курт. А потом они просто валялись на полу, не зная, зачем для этого сняли номер. У Курта развязался язык. Себастиану просто стоило спросить, какое отчаяние его могло привести сюда, пьяного, трахаться с лучшим другом. И в тайнах больше не было никакого смысла. Курт рассказал ему, он говорил всю оставшуюся ночь, и Себастиан молча слушал, не перебивал, потому что его едкие комментарии были бы совсем не к месту. Все метания Блейна, вся боль Курта выплеснулась в словах, а Себастиан только спросил: — Почему ты не рассказал раньше? — Ты бы сделал все, чтобы мне не было больно, — задумчиво выдал Курт. — А я, видимо, всеми силами пытался себе навредить. Никаких упреков, обвинений и споров не последовало. Себастиан просто поднялся с пола и помог встать Курту, посмотрел ему в глаза, а затем сказал: — Именно поэтому сегодня ничего не произошло. Я ни за что не сделаю тебе больно, Курт. Он не часто называл его по имени, обычно использовал всякие насмешливые «принцесса» и «Хаммел», и это имя из его уст звучало так по-другому, резко и быстро, тягучая блейновская «эр» как будто не существовала для речи Себастиана. — И ты единственный, у кого есть власть это сделать. Если Себастиан не оправдает его надежд, Курт больше никогда никому не сможет довериться. Они оба это понимали — это ужасно пугало. Утром они приехали к дому Курта на такси, и Себастиан, выйдя с ним, сказал: — Подожди, — Курт поглядел на него с сомнением. — В твоем доме отодвинута занавеска у окна, за нами наблюдают. Себастиан наклонился к нему и елейным голоском заговорил: — Сделай вид, что тебе приятно. — Мне и так приятно. Это был их последний поцелуй. Курт не понимал, почему с самым верным для него человеком, у него все сложилось так неправильно. То он использовал Себастиана, как способ вызвать ревность, то решался на что-то лишь нетрезвым. Он слишком боялся всерьез задуматься о чем-то большем, потому что это могло разрушить их дружбу. А Курт не выживет, если потеряет еще и его. — Хаммел, тебе нужно время, — вырвал его из воспоминаний голос Себастиана. — Время? — растерянно переспросил Курт. — Ты его забудешь, обещаю. Я же уже не страдаю по Хантеру, видишь? Курт кивнул, и Курт ему верил. Он забудет о Блейне. Что-то ему подсказывало, что осталось еще чуть-чуть. Курт уже начал исцеляться, а его жизнь как раз преподнесла ему мечту: новый город и новая обстановка напрочь выбьют из него эту влюбленность, от которой оставался выброшенный в помойку окурок — жалкий догорающий уголек.

☨

Три часа могут легко перевернуть всю жизнь и могут быть лишь дорогой в соседний городок, от которого совсем ничего не изменится. У Блейна было не три часа, а целый месяц, поэтому он просто сжигал бензин, на который тратил почти все свои деньги, и разглядывал бесчисленное количество деревьев, домов и автозаправок. Сначала он оказался в Кливленде, добрался до озера Эри в попытке найти там покой. Он любил природу, ему нравилось гулять по пустынному берегу, наблюдать за волнами и чувствовать уединение. Он понял, что потерял Курта. Наконец-то осознал, как все серьезно, уже ничего не сделаешь. Он совсем не представлял, что теперь будет с его жизнью, и просто бродил по берегу, боясь пустить в свою голову весь шквал дурных противоречащих мыслей. Блейн перебирался с места на место, забыв о цивилизации или пытаясь о ней забыть. Ел он мало, думал еще меньше. То время, которое он хотел посвятить на познание себя, уходило на обычные прогулки в местах подальше от скопления людей. Его дом практически пустовал, Блейн явился туда через пару дней, а вскоре умчался куда глаза глядят, снова. Спал он в машине, питался в дешевых забегаловках, которые попадались ему на пути. Ему совсем ничего не хотелось, только пустоты, тишины, спокойствия. Блейн не помнил, когда в последний раз молился, но сейчас ему необходимо было отвыкнуть не только от Курта, но и от церкви. Блейну нужен был перерыв во всем. Иногда ему встречались люди. Самые разные: от хиппи, которые душой застряли в шестидесятых, до молчаливых и угрюмых странников, которые ни с кем не хотели говорить. Блейн слышал самые необычные и удивительные истории от случайных знакомых и понимал, что никогда не услышал бы этого в церкви. Дело было в том, что народ в храме появлялся разношерстный, но все-таки принадлежал к особой группе, а теперь Блейн видел, какие разные бывают люди за пределами священной обители. Последний раз он сталкивался с этим в школьные годы. До чего же хорош был этот мир. И как же в нем не хватало Курта. Иногда Блейн представлял, что они могли бы вместе скитаться по штату и наслаждаться этим миром. Правда, Курт не согласился бы на такое, даже если бы они не расстались. Курт любил цивилизацию, шик, блеск, они влекли его, как ничто другое. Его влек Нью-Йорк. Творение человечества. Блейну были ближе творения Бога. Он по-прежнему старался не думать ни о Курте, ни о вере. Он хотел попробовать жизнь. И жить вот так ему нравилось. На второй неделе его выездов стала названивать Тина с сообщением о том, что она скоро будет в Огайо. Блейн был тоже в Огайо, но принялся сочинять, что занят, не может и вообще уехал. На третьей неделе, когда он снова был в Лайме, Блейн встретил Джеремайю на улице. И они поговорили. Впервые за все годы ему хватило смелости признаться в том, что он на самом деле сделал. Джеремайя улыбнулся, опустил глаза, спросил, как там Курт. Блейн ничего не ответил, и тот все понял. — Ты похож на отшельника, Блейн, побрейся, — бросил Джер ему напоследок, и это была почти самая странная прощальная фраза, какую он слышал. Страннее было только заявление Курта о том, что он с Себастианом переспал. Любые мелкие ситуации, как случайно взятый карамельный латте, вызывали мысли: «Курту бы это понравилось». Образ любимого человека все еще его преследовал — он ничего не мог с этим поделать. Безудержное желание бросить все и кинуться за Куртом сходило на нет. Это было ожидаемо, все странные и резкие мысли стоит только попридержать, и они рассеются, как мягкий утренний туман. Отпуск шел ему на пользу. В конце июля, когда Блейн вернулся в церковь, она показалась ему чужой. Почему-то снаружи он больше чувствовал себя частью вселенной, сотворенной Господом, частью мира. Блейн не должен был быть мирянином, он — служитель церкви. И он собирался открыть приходскую школу. Связавшись с епископом, Блейн договорился о встрече, зная, что такие дела не обсуждаются по телефону. Нужно было подготовить целую речь о том, как Лайме необходима эта школа, что в их городе достаточно католических семей, которые захотят отдать им детей на обучение. Ему назначили дату приема, Блейн несколько дней думал о том, как бы преподнести эту просьбу, ведь никто не будет вкладывать финансы церкви на бессмысленное дело. Он молился столько, будто хотел наверстать все его упущенное время, хотя прекрасно знал, что Бог не будет на него сердиться, ведь Блейн не делал ничего плохого, он просто странствовал. Когда Блейн пришел в назначенное время к епископу, он чувствовал себя, как никогда уверенно. Он мог обманывать себя до конца своей жизни, но сейчас он был спокоен, умиротворен. Блейн был обычным человеком в толпе таких же, как он. Никто не идеален, никто не безгрешен, и это не значит, что каждый проступок должен был испортить всю твою жизнь, замарать твою душу. Блейн был единицей общества, и он был нужной единицей общества. Он не был ничтожеством или сверхчеловеком. Недостаточно праведным, быть может, и пора было это принять. Его будет ждать в аду жаркий страшный огонь, но он же делал все не ради рая или ада. Он слишком долго искал и теперь знал, к чему шел и зачем. Когда епископ принял его у себя, Блейн поклонился и сел напротив. — У вас было ко мне какое-то важное дело, Джозеф. Блейн кивнул. — Очень важное. Епископ вопрошающе на него смотрел, желая услышать продолжение. В его мудрых глазах еще можно было заметить те толики просветления и добра, которые были присущи каждому верующему человеку. Он позволил бы устроить приходскую школу. Он бы точно это позволил. Блейн выпрямил спину, будто от его осанки что-то зависело, и сказал: — Я хочу сложить сан.