Грешники

«Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют». Первое послание к Кори́нфянам.

С самых малых лет Блейн Андерсон старался быть послушным прилежным ребенком, стремясь делать все, чтобы родители его полюбили. Он так отчаянно желал быть важным и нужным, что это стало чуть ли не навязчивой идеей — заслужить любовь. Кто знает? Может быть, это было просто невозможно, может быть, Блейн делал что-то не так, но где-то в глубине души он осознавал, что лучше он не может. Недостаточно хорош. А таким, какой он есть… Да кому он нужен? Когда Блейн понял, что родителям на него плевать (окончательно и бесповоротно), он решил искать кого-то, кому мог бы оказаться не безразличен, кому будет нужен, кто примет его со всеми его неидеальностями и недостатками. Так случилось, что судьба привела Блейна в церковь. Ему всегда нравилось, когда родители ходили с ним туда по воскресеньям, и ответом на вопрос, где спрятаться от мира, стало это место. Почему, он точно и не знал. Именно там он чувствовал какое-то ощущение правильности, чистоты, одухотворенности. Там он не испытывал одиночества. Он помнил, что сверху на него смотрел Господь, а это значило, что Блейн никогда не был и не будет один. Родители смотрели на его увлечение религией сквозь пальцы. Они не были святошами, атеистами — тоже. Им казалось это странным, но все их устраивало. Пока соседские дети распивали спиртные напитки, пробовали травку или что-то посильнее, Блейн пел в церковном хоре и участвовал в благотворительных акциях. По крайней мере, такой сын не вызывал проблем, а чета Андерсонов — занятые люди. Блейн рос в окружении чужих людей, которые с каждым днем казались ему роднее, чем его собственная семья. Он общался с прихожанами в церкви, со священниками, с другими хористами. Чем старше он становился, тем сильнее его сюда тянуло. Чем старше он становился, тем сильнее он ощущал, что с ним что-то не так. Сначала это проявлялось в каких-то мелких деталях. Он отметил, что у парня из хора необычайно красивый голос, даже когда тот просто говорил. Он обратил внимание на то, что мальчик из их школы достаточно симпатичен. Он засмотрелся на прохожего мужчину в супермаркете. Блейн понимал, что это, но всегда думал, что так может быть только с исключительно испорченными людьми. С людьми, которые беззаветно поддавались искушениям, которые не верили в Бога, которые не хотели быть порядочными христианами. Именно в то время Блейн осознал, что это не зависит от человека и его моральных качеств. Сначала Блейн опустил руки. Он решил, что такой, как он, Богу не нужен, что ему суждено гореть в аду за то, что он просто родился неправильным. Блейн перестал ходить в церковь, бросил хор и присоединился к компании подростков, которых не терпели его родители. Возможно, так и должно было быть. С самого детства Блейн никому не был нужен. Неудивительно, что теперь его постигло новое разочарование. Когда он сделал каминг-аут, новые друзья его не приняли, и он снова остался наедине с собой, наедине со своими мыслями. И если раньше он думал, что с ним всегда был Бог, Блейн знал, что теперь Бог от него отвернулся тоже. Родители долго кричали, мама плакала, отец ругался. — Ты всегда был странным ребенком, Блейн, но такое… — говорил мистер Андерсон. Он уже высказал много обидных для сына фраз и теперь начинал успокаиваться. — Слушай, может, сводить тебя к психологу? Он вытащит эту дурь у тебя из головы. Блейн не хотел ни к какому психологу. Он знал, что это не поможет. Ему ничто не помогало. Он же старался не думать о парнях, старался смотреть на девушек. Он всей душой хотел быть нормальным. Не получалось. К семнадцати годам, как часто бывает, Блейн влюбился. Не впервые, до этого ему нравились и другие парни, но именно в этот раз его увлечение было настолько сильным, что ему сложно было противостоять. Впрочем, противостоять Блейн и не пытался: он давно смирился со своей ориентацией и убеждал себя не унывать по этому поводу. Блейн был потрясен, сведен с ума, очарован. Самое притягательное в том парне, в Джеремайе, были глаза, голубые, как безоблачное небо, и волосы, которые, казались золотисто-солнечными. Он был старше на пару лет, и, может быть, в какой-то степени это было незаконно, но они старались не попадаться никому на глаза. Первое время, по крайней мере, точно. Джеремайя умел красиво говорить, он повторял Блейну, что тот особенный, что не встречал никого похожего на него, и Блейн охотно верил его словам. Впервые в жизни он почувствовал, что действительно кому-то нужен. Не родителям, которые, поняв, что он получился неправильным, забыли о его существовании, не Богу, который не принимал таких, как Блейн, не друзьям с соседней улицы, которые оказались гомофобами. Блейн был нужен одному-единственному, тому, кто тоже нужен был ему. И это было прекрасно. Блейн никогда не думал, что так может быть. Они любили, они грешили, и они были счастливы. В какой-то момент Блейн даже усомнился, а правильно ли это вообще, соблюдать законы Божьи. Люди многое теряют, если следуют им. Эта мысль была странной, и в последствии Блейн думал, что, возможно, именно из-за нее, а не из-за того, что он творил, Бог решил его наказать. Блейн не знал точно, но все равно был уверен, что думать так было глупо. Поздно вечером очередного весеннего дня, как и всегда, Блейн и Джеремайя гуляли. На улицах Лаймы в такое время почти никого не бывало, поэтому они, не боясь быть замеченными, держались за руки, разговаривали, смеялись. Целовались. Блейн и сам не понял, откуда они взялись. Он помнил только окруживших их парней, а следом боль, ругательства, крики. На утро он проснулся в больнице, не в силах осознать, что произошло. Сам Блейн довольно легко отделался, пара сломанных ребер и несколько сильных ушибов, но Джеремайя… Когда сказали, что у него черепно-мозговая травма, Блейн испугался. Это звучало серьезно и требовало длительного лечения. Когда Блейну объяснили, какая у него черепно-мозговая травма, он мало что понял из слов «внутричерепное кровоизлияние», но осознал только одно: все очень плохо. Если словом «плохо» можно обозначить смертельный исход. Блейном завладела паника. Его держали в больнице недолго, но он каждый, каждый божий день приходил к Джеремайе, которому никак не становилось лучше. Блейн вспоминал, как самонадеянно думал, что если Богу он не нужен, то и без него можно быть счастливым во грехе. Блейн сжимал руку своего парня, которого любил и который никак не мог очнуться. Он чувствовал свою беспомощность, когда бледные пальцы, которые он держал в своих, не подавали никаких признаков жизни. Они грешили — Бог их наказал. Это было жестоко, но правильно. Состояние Джеремайи было стабильно тяжелым. Казалось, если что-то слегка изменится в худшую сторону, его уже не спасти. Изредка он приходил в себя, что Блейна не могло не радовать, но он был настолько слаб, что тут же снова отключался. И каждый раз, когда он засыпал, Блейна охватывал животный страх, словно тот не спит, а умирает. Блейн снова вернулся в церковь. Он не был там уже больше года, но все казалось таким отдаленно знакомым и почему-то родным. Он вспомнил, зачем ходил сюда, как чувствовал умиротворение, успокоение только здесь, именно здесь. Блейн пришел в исповедальню. Он рассказывал святому отцу обо всем, что натворил, обо всех своих грехах, он говорил о Джеремайе. Блейн молился за единственного человека, которому был не безразличен. За того, кто принимал его таким, каким он был. Блейн готов был повторять слова молитвы беспрестанно, круглосуточно. Это единственное, что он мог сделать, и он знал, что если верить, то Бог поможет. Не выходило. Да, Блейн верил, он всегда верил, но Джеремайе не становилось лучше — только хуже. Андерсон впал в отчаяние. Он стал прогуливать школу, постоянно находился в больнице. Даже медсестры уже начали спрашивать, где он учится и почему он не там. А Блейн просто не мог находиться в школе, зная, что каждый новый вдох Джеремайи мог оказаться последним. — Слушай, парень, — как-то раз сказал ему лечащий врач. — Иди домой. Твой друг вряд ли выкарабкается, и твои приходы не сделают ему лучше. В тот вечер Блейн сидел в своей комнате и повторял заученные когда-то строки снова и снова. Слова путались, он не понимал, что говорил, он знал, что это его наказание за все, что он натворил. За все его грехи, за Джеремайю. Родители к нему не стучались. В последнее время Блейн видел по их глазам: они думали, что он совсем из ума выжил. Возможно, так и было, но он не мог это оставить, не мог опустить руки. Все, что было в его силах, это молиться, и он будет делать это, пока… Пока Джеремайя не умрет. Эта мысль резко и четко пронзила его разум, он поднял голову вверх, к потолку, и зашептал не своим, каким-то охрипшим от слез голосом: — Пожалуйста, — Блейн сжал кулаки, стараясь перестать плакать. — Спаси его, ты можешь. Ты все можешь, ты все видишь. Я обещаю, я больше никогда… я никогда не поддамся греху. Постараюсь не поддаться. Я буду праведным христианином, я посвящу себя вере, и я оставлю его. Я перестану с ним общаться, я отрекусь от этих греховных чувств, только… только пожалуйста, позволь ему жить. Блейн знал, что это все, на что он способен, максимум, но был уверен в своих словах. Он готов был исполнить эту клятву: отчаяние слишком сильно давило на него, и уже казалось, что ничто не может быть важным, кроме жизни человека, которого он любил и от которого пообещал отказаться. На следующий день Джеремайе стало лучше. Это был последний раз, когда Блейн зашел в больницу, чтобы убедиться. Врачи сказали, что состояние все еще не стабильное, но у Джеремайи есть все шансы на полное выздоровление. Блейн вышел из больницы с улыбкой на лице и со слезами на глазах. — Спасибо, — тихо выдохнул он, обращаясь к небу. Блейн старался больше не думать о Джеремайе. Он погрузился в учебу, ходил в церковь, вернулся в хор. Время бежало почти что незаметно, жизнь мелькала где-то на фоне, словно не слишком интересный фильм. Так пролетело два месяца. А Блейн не чувствовал ни недели. Однажды в дверь к нему позвонили. Он никого не ждал, а родителей не было дома. Блейн и не думал, что кто-то мог прийти к нему. На пороге, как бы странно это ни было, оказался Джеремайя. Он улыбнулся, спросил, почему Блейн не приходил к нему в больницу. Андерсон вглядывался в такие знакомые глаза, видел его растерянную улыбку и чувствовал, как снова хочет поддаться искушению. Ему нужно было только протянуть ладонь, коснуться пальцами такой знакомой на ощупь кожи, провести по щеке, к губам… Блейн не мог этого сделать. Просто не мог. — Я был занят, — выдавил он из себя, понимая, как жестоко звучали эти слова. — Слушай, прошло уже целых два месяца, и мне кажется, что… ты мне больше не интересен. Блейн хотел закрыть перед ним дверь и пойти в свою комнату, ненавидя все на свете, но Джеремайя подставил ногу, не давая ему этого сделать. — Я тебе не верю, — твердо произнес он. Весь его вид говорил об уверенности в собственных словах. — Что с тобой? Что-то случилось? Блейн поднял на него глаза. Наверное, он выглядел совсем напуганным и беспомощным, потому что не увидел во взгляде Джеремайи злости или негодования, только мягкую заботу и сильное беспокойство. — Ты знаешь, что я верю в Бога? — подал голос Блейн, понимая, как бредово это может звучать. И звучало это действительно не очень. Он чувствовал себя запуганным маленьким мальчиком. А речи запуганных маленьких мальчиков, по своему обыкновению, не блистали убедительностью. — Ну конечно, — мягко ответил Джер. Как может одна фраза содержать в себе столько тепла и понимания? Пусть Джеремайя не знал, в чем заключалась суть слов Блейна, Андерсон чувствовал, что тот мог бы принять все, что он скажет. Блейну был так необходим этот голос, это принятие. Единственный человек, которому он был нужен, стоял прямо перед ним, а Блейн просто не мог предать веру и Бога. — Такие, как мы, горят в геенне огненной. Мы уже достаточно нагрешили. Джеремайя удивленно вскинул брови. Это было искреннее удивление. Такое, с каким смотрят на маленьких детишек, когда они делают совершенно потрясающие выводы, отличавшиеся богатой фантазией, добротой и сказочностью. Блейн совершенно не хотел, чтобы на него так смотрели, он чувствовал себя глупо, хоть и глупости в этом никакой не было. — Ты что, серьезно? — выдохнул Джер. — Ты боишься попасть в ад? Из-за этого ты меня выгоняешь? Он был старше всего на два года, а вел себя так, будто Блейн дошкольник. Будто вера — это баловство, старая найденная игрушка. Малыш наиграется и забудет. Ерунда. — Нет, — возразил Блейн и опустил глаза. — Наказание может ждать нас и при жизни. И я не хочу, чтобы с нами что-то… — Боже, Блейн! У меня ощущение, что по голове ударили не меня, а тебя! Ну что за чушь?! Раньше же все было хорошо! Джеремайя не выдержал. Он старался быть милым, дружелюбным, осторожным, но теперь на его лице отражалось неподдельное негодование. Он искренне не понимал, в чем проблема. Блейн стиснул зубы и выдохнул. Ему не хотелось делать Джеремайе больно, но по-другому просто не выходило. — Пожалуйста, оставь меня в покое, — попросил Андерсон, поднимая на него умоляющий взгляд. — Спать с парнем — неправильно. Любить парня — неправильно. И я не хочу тебя любить, понимаешь? Ни тебя, ни других. Я хочу быть нормальным человеком, а не тем, кого Бог не принимает. Он слишком много сделал для меня, для нас. Это достаточное основание, чтобы жертвовать чем-то ради него. Ради того, чтобы просто быть праведным христианином. Джеремайя вздохнул, посмотрел на ботинки и опять на Блейна. Теперь не с удивлением — с усталостью. Он запрокинул голову, глядя в ясное небо, которое так походило на его глаза. — Это тот, кто ты есть, Блейн, — он снова посмотрел на Андерсона, и теперь в его взгляде читалось чуть заметное отчаяние. — Ты не можешь просто взять и перестать быть геем! — Не могу, — Блейн на мгновение замолк, перебирая в голове каждое слово, пытаясь найти что-то менее резкое и в то же время уверенное. — Но я могу ограничить общение с мужским полом. В том числе и с тобой. Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза, пока Джеремайя не подал голос: — То есть, ты меня бросаешь? Вот он, главный вопрос. Блейн слышал, как голос Джера незаметно дрогнул. Андерсон кивнул. Ему нужно было выдержать этот разговор до конца. — Именно так. Он обещал, он поклялся, он должен был исполнить все ради них обоих. Джеремайя заскрежетал зубами. — Отлично! Если тебе так дорога твоя вера… — он отошел от двери, пристально глядя на Блейна. В его глазах сверкнул какой-то гневный огонек. — Нет, — он покачал головой. — Я буду стоять здесь. Сутками. Стоять и кричать. А еще петь. Я ужасно пою, знаешь? Тебе придется либо убить меня, либо забить на всю твою религиозную чушь. И вообще, если тебе так хочется верить в Бога, то чем тебя не устраивает протестантизм? Либеральное христианство! Парни могут встречаться, венчаться и делать то, что они хотят, чего они достойны. Блейн не понимал, зачем все эти слова, будто они были обращены не к нему. Словно Джеремайя не знал, во что верит Блейн. — Я католик, — тихо выдохнул он. Конечно, он не мог сказать, что молил Бога каждый день и каждую ночь о том, чтобы его парень мог жить. Конечно, Джеремайя сказал бы на это, что он уже здоров, все в прошлом, и плевать на клятвы. Конечно, Блейн с радостью остался бы с ним, но он выменял их отношения на нечто более ценное. Никакие любовные страдания не стоят жизни. — У вас один Бог. Смени религию. Джеремайя продолжал говорить какой-то бред, который Андерсону никак не был понятен. — Так просто? — усмехнулся Блейн. Он даже не думал, что тот говорит об этом серьезно. Смена религии — страшнейший грех. И не просто грех, а ужасная глупость. — Католицизм — единственно правильная вера. Блейн покачал головой. Этот разговор ни к чему не вел. Так и должно было быть, в общем-то. — Да кто тебе сказал? — выдохнул Джеремайя. — Это не единственная ветвь христианства. Почему католицизм? Где доказательства, что именно он правильный? Так можно было сказать обо всем на свете, так и говорили всякие атеисты и им подобные, на которых Блейну было плевать. — Мне не нужны доказательства. Я просто верю. Блейну больше не хотелось продолжать этот разговор. Они бы все равно ни к чему не пришли. Он взглянул еще раз в глаза своему теперь уже бывшему парню и закрыл перед ним дверь. В течение нескольких минут он еще слышал возгласы с улицы, слова, просившие его одуматься и не идти на поводу у каких-то гомофобских учений, но его уже ничто не могло переубедить. Блейну было больно, однако он был благодарен Богу за то, что Джеремайя остался жив. Когда голос из-за двери стал громче, Блейн начал читать молитву, словно у него на пороге был не любимый, а демон. Родители, увидев его, подумали бы, что он помешался, но их не было рядом, чему Блейн был безгранично рад. В течение нескольких недель Джеремайя исправно приходил к его дому и просил выйти, кричал, пел, даже ругался. А в один день не пришел. С тех пор Блейн его больше не видел, и это было к лучшему. С каждым днем, с каждой минутой, с каждой секундой Блейн все четче осознавал слова своей клятвы. Он пообещал бросить Джеремайю, и страдания, причиненные ему этим поступком, безусловно, должны были очистить его душу. Он обещал посвятить себя вере, сам не совсем понимая, что могло это значить. Он все чаще и чаще появлялся в церкви. Блейн снова чувствовал то на время забытое единение с Богом. Андерсон опять впустил в свое сердце всевышнего, понимая, что нет, он не относится к «неугодным». Грешники — те, кто совершает грехи. У него были неправильные наклонности, были искушения, но он мог попробовать им не поддаваться, не грешить и вести праведную жизнь. Чем чаще Блейн посещал церковь, чем больше близился выпускной, тем лучше Андерсон стал понимать, что он сам имел в виду под той клятвой. Сначала он сомневался. Он не был уверен в том, что сможет. Блейн говорил со священниками, молился, прося у Бога уверенности в правильном выборе или подсказку в нахождении такового. Он наблюдал за служителями в церкви, в которой, казалось, все знал с самого детства. Раньше он видел это со стороны прихожанина, верующего, который хотел быть близок к Богу, теперь ему захотелось понять, каково это, служить ему. Когда Блейн отправил заявление на поступление в семинарию, родители высказали свое неодобрение, но в итоге отец произнес: — Лучше пусть богословие учит, чем с парнями трахается. Мать ахнула, попросив не выражаться при ребенке (которому, кстати, уже было восемнадцать), и покосилась на Блейна, сказав: — Ты же с парнями не… Андерсон ничего не ответил. Он фыркнул и ушел в свою комнату, услышав вслед мамино «Ну, слава Богу!» На самом деле, по этому критерию он не был так уж и чист. Конечно, когда они встречались с Джеремайей, дело поцелуями не ограничилось, да и потом были случаи, когда Блейн не удерживался от соблазна. Он больше не вступал в длительные отношения с парнями, боясь то ли навредить им, то ли вызвать гнев Божий, но удержаться совсем для него было непросто. Блейн понимал, что потом, когда он примет духовный сан, с этим нужно будет покончить, но сейчас Андерсон мог иногда и пренебречь запретами. Наверное, он был не слишком силен духом, и пока у него было время на то, чтобы исправиться. Блейн поступил в семинарию и отучился там, как и положено, восемь долгих лет. Постепенно он начал лучше понимать себя и религию. Его вера крепла изо дня в день и, поступив на службу в качестве дьякона, он уже не сомневался ни в чем. Ни в вере, ни в том, что сможет быть настоящим священником. В двадцать шесть лет Блейн Андерсон принял обет безбрачия и стал преподобным Джозефом, святым отцом католической церкви. Он вернулся в Лайму и начал служить в приходе, который посещал с самого детства. Бабушка оставила ему в наследство дом, он спокойно мог жить там, в одиночестве, не утруждая себя общением с родителями, с которыми он так и не смог наладить контакты. Блейн действительно чувствовал себя тем, кем он являлся. Да, не смотреть на парней, сохранять целомудрие, исполнять все обеты было тяжело поначалу, но Андерсон ощущал себя счастливым каждый раз, когда входил в церковь, когда разговаривал с прихожанами и вел мессу. Он видел столько разных людей: богобоязненных, которые ходили сюда лишь из страха, искренне верующих, в глазах которых сияли сила и уверенность, фанатиков, которые иногда пугали и самого Блейна своими псевдо-христианскими взглядами, искаженными настоящим безумием. Были здесь и скучающие, которые, казалось, совсем ко всему были безразличны, и отчаявшиеся, которым больше некуда было идти. Прежде Блейн и не замечал, какие они разные, но теперь, будучи человеком, в ком все видели не просто мальчишку, что сам когда-то сомневался, а священника, настоящего священника, он начал смотреть на все по-другому. Ему хотелось помогать людям найти их путь к истинной вере, если они его теряли, и позволить им открыть Бога в своем сердце. Через пару месяцев Блейн познакомился с Бертом Хаммелом, встреча с которым оказалось судьбоносной. Берт был обычным прихожанином, заглядывавшим в церковь не так уж часто. Он говорил о своей погибшей жене, о сыне, которого, по его словам, силками в церковь не затащишь, о работе. Берт был из тех людей, у кого единственным, ради чего стоило жить, были дети. Он любил Курта, говорил о том, каким взрослым тот уже стал. Еще несколько лет, и закончит школу. В церковь ходило много людей, которые были Блейну приятны в общении, но с этим человеком он был словно на одной волне. Пусть Берт и был совершенно другим, что-то в нем было такое, что Блейн хотел бы видеть в своих друзьях, если бы у него были друзья. Может, и были. Один так точно. Со временем Берт стал заходить гораздо чаще, что не могло Блейна не удивлять. Мужчина все больше говорил о своем сыне, словно боялся что-то произнести, и только через некоторое время он поведал: — Я умираю. Блейн не впервые слышал такие слова. Многие люди чаще ходили в церковь именно тогда, когда близился конец, но от Берта он не ожидал этого услышать. — У меня не хватает духу сказать Курту, — говорил мистер Хаммел. — Ему всего шестнадцать, и он уже потерял мать. Боюсь представить, что с ним будет. Я понимаю, тянуть время — неправильно, но каждый раз, когда я собираюсь начать этот разговор, я почему-то не решаюсь. Блейн осторожно взял его за руку и произнес: — Нужно сказать. В течение некоторого времени Берт еще ходил в церковь. Он рассказывал о том, как отреагировал Курт, как он сам справлялся с болезнью, словно справиться вообще было можно. Блейн прекрасно знал, что это не так, но участливо слушал каждое его слово. Блейна поражала способность Берта не унывать. Он был смертельно болен, а казался живее всех живых — в эмоциональном плане. Его одолевал громкий грудной кашель, иногда он задыхался, однако вел себя так, будто это простуда, не больше, пустяк. Когда Блейн впервые увидел его сына, ему стало искренне жаль парня. Берт уже не мог приходить в церковь, и Блейн навещал его в больнице самостоятельно. Андерсон видел Курта мельком, но этого кратчайшего мгновения ему хватило, чтобы понять: Курт не такой как все, и в приюте его сделают самой главной мишенью. Если он попадет в приют. Моника Грейтс, полная дама с холодным суровым взглядом, являвшаяся Берту сестрой, пообещала ему, что заберет Курта. Она клялась, что с мальчиком все будет хорошо, пока была у постели брата, держала его за руку, но выходила оттуда с лицом, полным безразличия и, быть может, толикой раздражения. Блейн и таких людей частенько видел. Монике не хотелось возиться с умирающим братом, но и бросить она его не могла. Что же скажут люди? Моника не вызывала симпатии у Блейна, зато теперь он понимал, что мальчик будет в какой-никакой безопасности. Самого Курта Блейн почти не видел, но успел обратить внимание на то, с каким отчаянием в прекрасных голубых глазах Хаммел-младший смотрел на всех, каким юным, напуганным и беспомощным он казался, несмотря на то, что всем своим видом старался выглядеть сильным. Это было самое ужасное и самое завораживающее зрелище на земле. Должно быть, так выглядят потерянные ангелы, которым обрезали крылья, которых отлучили от отца-создателя и бросили. Блейн не заметил, как часто он думал об этой ситуации, об этом невинном мальчике, который по воле Бога должен был остаться без родителей так рано. У Блейна были не лучшие отношения с семьей, но он даже представить не мог, что было бы, если бы он их потерял. А что станет с парнем, который лишится такого отца, как Берт? Блейну было больно даже думать об этом. Его сердце переполнялось жалостью, но он не мог ничего сделать, только молиться за то, чтобы Берт сильно не мучился. На исцеление Блейн даже не надеялся. Было слишком поздно об этом просить. Бог, однако, услышал его молитвы. Берт Хаммел ушел из жизни во сне поздней сентябрьской ночью. На его лице не отражалось муки — только спокойствие. Он не успел ни с кем попрощаться: ни с сыном, ни с сестрой. Блейн был последним, кто с ним разговаривал. Около полуночи ему позвонили из больницы. Сказали, больной требует к себе священника, дабы исповедаться и причаститься. Конечно, не сложно было догадаться, что ночью ему приспичило это сделать не просто так: это причастие будет последним. Блейн просидел с мужчиной почти всю ночь. Было видно, что Берту оставалось недолго. На вопросы, почему он не позвонил сыну, Берт говорил: «Утром… утром… нечего его будить». Он так и не дожил до утра. Незадолго до рассвета он испустил финальный вздох и отправился в лучший мир, чтобы воссоединиться с Богом. Даже в самые последние минуты Берт говорил о своем сыне. Блейн еще никогда не встречал такой сильной отцовской любви. Когда Блейн видел всех этих людей, собравшихся у гроба, он не мог оторвать взгляд от мальчика, бледного, как полотно, худенького, как щепка. Курт, казалось, даже не мог стоять, поэтому его держал за руку какой-то парень. Блейн читал молитвы, как ему и полагалось, и на мгновение его голову посетила мысль, что кожа у Курта белее, чем у покойного. Блейн быстро отмел эти странные, ни к чему не ведущие размышления и попытался не отвлекаться. Не сейчас, не тогда, когда он разговаривал с Богом. После церемонии Блейн подошел к Курту, сам не зная, зачем. Чтобы убедиться, что все в порядке? Что может быть в порядке у парня, который потерял отца? Он выразил Курту свои соболезнования, как и многие, вспомнил что-то про Берта и под конец спросил: — Вы же несовершеннолетний? Отправитесь к тете? Курт покачал головой. В его глазах Блейн разглядел не только горе, но и страх. Бесконечный, всепоглощающий. — Тетя не сможет взять на себя такое бремя, — ответил Курт. — Меня отдадут в систему. Блейн надеялся на что-то, что сможет его успокоить, что позволит думать: «У этого парня все образуется, он не пропадет», — но получил совершенно обратный эффект. Курт Хаммел отправится в систему и проживет там худшие (Блейн не сомневался в этом) годы в своей жизни. Внезапно захотелось как-то помочь. Конечно, Блейн мог молиться, но иногда бывают такие моменты, когда нужно действовать самому, а не уповать на помощь Господа. К ним подлетел парень, который держал Хаммела за руку во время церемонии, и забрал Курта, а Блейн уже знал, что будет делать дальше. Когда он вышел за пределы кладбища, он увидел, как Курт и тот парень садились в машину, оставив Монику наедине. Блейн быстрым шагом подошел к миссис Грейтс и воскликнул: — Вы не можете так с ним поступить! Он же сын вашего брата! Моника подняла на него изумленный взгляд и поморщилась. — А, это вы, святой отец, — она отвела взгляд в сторону, словно увидела что-то интересное там, вдалеке. — Знаете, дети — это обуза, а обуза мне не нужна. Где-то в глубине души Блейн понимал, что это бесполезно — разговаривать с таким человеком, но он попытается, Курту нужна семья. — Он же не дошкольник, он довольно взрослый. Не думаю, что он будет создавать вам проблемы. — Вот видите! — Моника встретилась с ним взглядами и развела руками. — Он уже взрослый. Сам о себе позаботится! — Вы обещали Берту, — напомнил Блейн, продолжая глядеть в лицо, на котором читалось полнейшее безразличие. Андерсон мог говорить все, что угодно. Все. Моника его не послушает. — Он умирал, преподобный Джозеф. Умирающим нужен покой. Ему и так хватило переживаний. Насколько интересно некоторые обличают свою трусость, безответственность и подлость в настоящую благодетель. Ведь все же делалось из лучших побуждений! Как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад. Правда, в самом деле, здесь и ими не пахло. — Значит, вы врали? — Блейн иногда не понимал, насколько чудовищны бывали некоторые люди. — И не исполните его последнюю волю? — Да, я врала, и нет, не исполню, — отрезала миссис Грейтс. — Довольны, святой отец? И пусть я сгорю в геенне огненной, но спиногрыза на себя не возьму! Блейн сжал кулаки, смерил ее презрительным взглядом и пошел прочь. Да, этой даме было впору гореть на самом жгучем, на самом издевательски-медленном адском пламени. Он терпеть не мог таких людей. Если бы Моника сказала сразу, может быть, Берт, обеспокоенный будущим сына, нашел бы ему опекуна. Хоть кого-то, кто мог бы о нем позаботиться, но теперь Курта отдадут в систему без какой-либо надежды на постоянный дом и относительное спокойствие. Внезапно голову Блейна посетила очень странная мысль. Он не знал, кто общался с Куртом и с Бертом, кто мог бы помочь, кто взял бы мальчишку к себе, кроме одного человека. И этим человеком был он сам. Это было похоже на безумие. Блейн путался в мыслях, взвешивал «за» и «против», вспоминал, что нужно помогать ближним и что он совсем не умел контактировать с подростками. В конце концов, Курт был уже почти взрослым, но в то же время и большой ответственностью. Блейн вспомнил, как сам же говорил Монике, что Курт не создаст проблем, ему просто нужна была крыша над головой. Кроме того, мальчику было бы проще остаться в своей школе, со своими друзьями в такое нелегкое для него время. Тогда Блейн Андерсон и решил, что Бог не просто так свел его с Бертом Хаммелом, и теперь он должен был помочь ребенку. Господь посылает нам испытания, и это испытание Блейн с готовностью мог принять. Курт Хаммел — невинный потерянный мальчик. Блейн просто не мог оставить его одного.

☨

Если поначалу Курт и казался несчастным падшим ангелом, то после Блейн убедился, что внешность бывает обманчива. Он грубил, дерзил и совершенно не хотел идти на контакт. Блейн помнил свои школьные годы, и издевательства его не обошли стороной, но на нем они отразились не так, как на Курте. Казалось, Курт сразу, с первой же секунды в любом предмете и в любом человеке видел страшнейшего врага. Он был зол на весь мир и от него так и разило… опустошением. Блейн ощущал эту огромную черную дыру, утягивающую парня все дальше и дальше во тьму. Свои дыры Блейн заполнял верой, а Курт… Курту их заполнить было просто нечем. Каждый раз, приходя в церковь, Андерсон чувствовал себя счастливым, каждый раз, приходя домой, он видел искалеченное жизнью существо, растерзанное изнутри и скрытое маской безразличия снаружи. Блейн не мог не ощущать этой боли на самом себе и вскоре начал замечать, что она преследует его даже в церкви. В единственном месте, где Блейн мог чувствовать себя в безопасности. Самое ужасное было в том, что Курт показывал свои страдания только через резкие фразы, споры и упрямство. Он не плакал, он с каждой секундой пропитывался ненавистью. Он часто улыбался, растягивая фальшь по алым губам, он храбрился, создавая вокруг себя безграничную атмосферу страха, он зарывал себя все глубже и глубже, а Блейн понятия не имел, как его вытащить, как его спасти. Но он знал, кто может. Блейн часто видел парня, с которым общался Курт. Себастиан — так его звал Курт. Блейн с ним не контактировал, но со стороны мог сказать, что Себастиан принадлежал к тому типу парней, по которым сходили с ума все девчонки. Ну, и мальчишки с нетрадиционной ориентацией тоже. Несложно было догадаться, какие узы связывали Курта и этого парня. С ним Хаммел улыбался, действительно улыбался в те редкие моменты, когда Блейн замечал их вместе. Сам Себастиан заходил к ним нечасто и буквально на пять минут, чтобы забрать куда-то Курта или наоборот, когда доставлял Хаммела откуда-то. Он словно не решался зайти в чужой дом. Блейн не был против его посещений, но не озвучивал этого. Он избрал свой путь, служение Богу, однако не считал отношения двух парней чем-то ужасным. Да, это грех. Да, это непристойно. Да, Блейну стоило бы сделать Курту замечание. Но он же не перевоспитывать его взял, Блейн просто хотел помочь ему пережить это время. В конце концов, когда-то он сам был влюблен в Джеремайю, пусть и прошло с тех пор целых десять лет. Как-то утром (Курт уже жил у него ни много ни мало месяц) Блейн проснулся с мыслью, что нужно позвать на ужин Себастиана. Да, его религия этого не приемлет, но это была его религия, его вера, и жизни Курта она почти не касалась. Ну, пока что. Потом-то всех грешников и атеистов будет ждать страшный суд. И все же, это было дело каждого. Если Курт выбрал попытаться стать счастливым на Земле, наплевав на ад и рай, это было его право. Блейн потянулся, выбрался из кровати и отправился в душ. Теплые струи воды обволакивали его тело, смывая все тяжелые мысли и оставляя какое-то умиротворение. Если бы Блейн не был священником и не познал бы свое счастье в церкви, в вере, он бы непременно мечтал бы родиться рыбой, которая плавала бы в глубинах моря и чувствовала эти прекрасные ощущения постоянно. Закончив с водной процедурой, Блейн двинулся на кухню и, не дойдя до туда, услышал голос. Высокий и чистый, он разливался по кухне с удивительной легкостью. Блейн на мгновение замер у двери, заслушавшись, а затем до его сознания начало доходить, что этот маленький чертенок пел. If you're gay, then you're gay/ Если ты гей — значит, ты гей*. Don't pretend that you're straight/ Не притворяйся, что ты натурал. You can be who you are/ Ты можешь быть тем, кто ты есть. Any day of the week/ Каждый день недели. Блейн понимал, что в этой песне вроде бы и не было какого-то плохого смысла, но… такие песни не поют в доме священника. Он вышел на кухню, наблюдая за Куртом, который готовил, напевая и слушая музыку в наушниках. — Курт! — громко произнес он, не получив в ответ никакой реакции. — Курт! Блейн быстро оказался возле него, и Курт наконец-то обратил на него внимание. Курт поднял на Блейна взгляд и улыбнулся. Снова эта фальшивая издевательская улыбка. Блейн потянул за провод и вытащил один наушник из уха Курта. — Ты не можешь петь такие аморальные песни в моем до… If you're straight, well that's great/ Если ты натурал, так, что ж, это здорово! Курт развел руками, продолжая петь. You can help procreate/ Ты можешь производить потомство And make gay little babies for the whole human race.../ И рожать маленьких геев для всей человеческой расы... — Курт! Make a world we can live in/ Создавая мир, в котором мы можем жить, Where the one who you love's/ Где тот, кого мы любим, — Not an issue/ Не проблема. Блейн замер. Тот, кого мы любим, — не проблема. Он больше не сказал ни слова, понимая, что каждое его возмущение будет наравне со школьными издевательствами. Берт был толерантен, и если он допускал такое, — пусть. 'Cause we're all somewhere in the middle/ Потому что мы все где-то посередине, We're all just looking for love to change the world/ Мы все ищем любовь для того, чтобы перевернуть этот мир. Блейн подошел к столу и сел, продолжая наблюдать за Куртом. Он действительно казался спокойным, расслабленным. Даже если он исполнял песню Блейну назло, это сказывалось на его настроении удивительным образом. Видимо, Курт любил петь, даже очень. What if the world stops spinning tomorrow/ Что, если планета перестанет вращаться завтра? We can't keep running away from who we are/ Мы не можем убегать от того, кем мы являемся. Курт стал накладывать завтрак на тарелки. Его движения были быстрыми, легкими, обычными. Блейн и не заметил, как привык к тому, что каждое утро это неземное существо готовило ему завтрак. Насчет того, из ада он или из рая, Блейн пока не определился, но ни на секунду не пожалел, что взял его к себе, потому что Курт готовил просто восхитительно. If you're gay, then you're gay/ Если ты гей — значит, ты гей. If you're straight, well that's great/ Если ты натурал, так, что ж, это здорово! Курт поставил одну из тарелок перед Блейном и мило улыбнулся, продолжая распевать. If you fall in between/ Если ты находишься посередине, That's the best way to be/ Это же лучший путь. Курт разложил приборы, поставил кружки с кофе и, наконец, сел напротив. You've got so many options/ У тебя есть столько вариантов, Every fish in the sea wants to kiss you/ Каждая рыбка в море хочет тебя поцеловать. Он отправил Блейну воздушный поцелуй, на что тот грозно нахмурился. Правда, видимо, это выглядело как-то забавно, потому что Курт усмехнулся, и его улыбка из обычной издевательской на мгновение стала искренней. Такой чистой, задорной. Такой, какой Блейн и не видел у него раньше. Блейн, сам не зная почему, улыбнулся в ответ. На мгновение Курт показался не таким уж и пустым. Если Блейн забивал дыры верой, Курт забивал их музыкой. Он продолжал петь, а Блейн смотрел на него, не отрываясь, забыв о завтраке, о еде, о молитве. 'Cause we're all somewhere in the middle/ Потому что мы все где-то посередине, We're all just looking for love to change the world/ Мы все ищем любовь для того, чтобы перевернуть этот мир. What if the world stops spinning tomorrow/ Что, если планета перестанет вращаться завтра? We can't keep running away from who we are/ Мы не можем убегать от того, кем мы являемся. Они смотрели друг другу в глаза. Блейн наконец-то понимал, что перед ним был живой человек, а не тень, оставшаяся после тяжелой утраты. И этот человек, сидящий перед ним, был действительно прекрасен. And we're all here in it together/ И мы все здесь такие, We're one step closer to breaking down the walls/ Мы на шаг ближе к тому, чтобы разрушить стены. Блейн не думал, какие там стены разрушали в песне, но ему показалось, что перед ним приоткрыли какую-то завесу. Everyone is gay. Hooray! / Все вокруг геи. Ура! Курт засмеялся, завершив свое мини-выступление, и поднял на Блейна любопытные глаза, видимо, ожидая упреков, ругани или наказания. — У тебя чудесный голос, — только и выдавил Блейн. Курт вскинул брови и насмешливо произнес: — Я начинаю подозревать, что ты один из нас, Блейн. Андерсон быстро отвел глаза, схватившись за вилку и забыв о молитве. — Не говори чепухи, — отозвался он. — То, что я стараюсь терпеть твои наклонности, не значит, что я такой же. Кстати, — он снова поднял глаза на Курта, — я хотел, чтобы к нам на ужин пришел твой парень. Я, пусть и против таких вещей, но должен знать, с кем ты встречаешься. Курт растерянно взглянул на него. — Парень? У меня нет парня. — А Себастиан? — Блейн покачал головой, вспомнив, что кое-что забыл. — Мы друзья, — отозвался Курт. Блейн кивнул. — Друзья так друзья, — Блейн отложил приборы. — В любом случае, я не против, если к нам будут заходить твои друзья. Теперь это и твой дом тоже. Курт открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Блейн так некстати наконец-то начал читать молитву под его недоумевающий взгляд. — Почему ты всегда это делаешь? — подал голос Курт, когда тот закончил. — Ты же постоянно молишься. — Может, потому что я священник? — усмехнулся Блейн. — Ешь, Курт. Приятного аппетита. Он принялся за свою порцию, чувствуя на себе недовольный взгляд Хаммела. Курт, в освою очередь, тоже больше ничего не сказал. Ни «спасибо», ни чего-то еще. Он просто ел, сосредоточенно глядя в тарелку, словно его ничего и не интересовало кроме. Блейн временами наблюдал за ним и думал, что, может быть, Курт и выкарабкается из этой ямы. Может быть, постепенно ему становится лучше. Со стороны судить было сложно, но сегодня Блейн видел его улыбку, а это уже шаг, небольшой и крошечный, но весомый шаг на пути к тому, чтобы исцелиться.