Грешники

Дети чувствуют, кто их любит. Иван Тургенев, «Отцы и дети».

Сколько Блейн молился о том, чтобы Джеремайя выжил? Сколько выстрадал из-за этакой несчастной любви? Единственной в его жизни, между прочим. Сколько он думал о том, что будет с Джеремаей дальше? И что потом? А потом он при первой же встрече, спустя много лет, ударил его. Надо правильно расставлять приоритеты. Курт поднялся в комнату с видом напуганного ребенка. Еще несколько секунд назад он был пьяным и веселым. Отчего-то было даже смешно, что кто-то подрался, а теперь он удалился на второй этаж не в самом лучшем настроении. В общем-то, так ему и надо. Нечего гулять непонятно где. Сегодняшний день выбил из Блейна последние силы. Он был долгим и утомительным. Хотелось забыть все увиденное: начиная от родителей и заканчивая пьяным Куртом. Лучше бы он вообще ничего не видел. Ничего не видел, не слышал и не чувствовал. Это сумасшествие началось после работы. Несколько часов назад, когда Блейн, как и всегда, направлялся домой из церкви, ему позвонила мама. Андерсон сначала даже не понял, кто это, хоть номер и высветился правильно. Ее голос казался таким слабым и напуганным, не свойственным ей: в нем звучали слезы. — У твоего отца инсульт, Блейн. Он в коме. Он готов был поклясться, случись что-нибудь с ним, она даже глазом бы не моргнула, не то чтобы плакать, а тут… Да, Блейн не исключал возможности, что его родители любили друг друга, но за все время проживания с ними, окончательно убедился: они просто не умеют любить. Его, по крайней мере, не умели. Вот он и не мог понять, чего хотела от него эта женщина. Чтобы он отправился в больницу? Зачем? Отец из комы его не услышит. А если бы и мог, он не хотел бы видеть своего «обожаемого» сыночка. Ехать в больницу не пришлось. Мама потребовала, чтобы он явился к ней домой. Андерсон вздохнул, сжал крепче мобильник, мысленно повторяя в голове одну и ту же заповедь: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе». — Хорошо, мам, я приеду, — произнес он, разворачивая машину, чтобы отправиться к родительскому дому. Агнес Андерсон была женщиной своеобразной. Даже в свои годы она сохранила остатки былой красоты, умела производить на окружающих впечатление милой добродушной женщины. Все ее обожали и продолжали обожать, потому что никто в целом свете ни за что бы не догадался, каким человеком она становится дома. А дома она была не слишком хорошим родителем, не самой заботливой женой, да и вообще не проявляла к близким ни капли той доброжелательности, которой могла бы поделиться с любым случайным незнакомцем. Весь вечер Андерсон «наслаждался» обществом своей матери. Это было странно, она говорила с ним вежливо, что-то вспоминала из его детства, напоила чаем и смотрела на него так, словно соскучилась. Но Блейн-то знал, что это невозможно. — Я здесь совсем одна, — говорила она. — Твой отец неизвестно когда поправится. Если вообще поправится. И у меня, кроме тебя, никого нет. Блейн не понимал, к чему она клонит. Она хочет, чтобы он иногда навещал ее? Агнес казалась такой несчастной, что, может быть, кто-нибудь другой уже сто раз бы пожалел ее, обнял бы, сказал бы, что все будет хорошо, но Блейн просто не мог этого сделать. Слишком уж глубоко засела детская обида, и по сей день Блейн никак не мог с ней справиться. — В пустом доме мне так не по себе, — продолжала миссис Андерсон. Ах вот оно что. Блейн поднял на нее удивленный взгляд, не имея представления, как она вообще посмела об этом думать, и переспросил: — Ты что, хочешь жить со мной? — Агнес молчала, лишь глядела на него то ли требовательно, то ли вопросительно. — Ты же меня ненавидишь! Это вырвалось само собой, но самое горькое было в том, что не сгоряча, — это было правдой. — Я тебя не ненавижу, Блейн, — покачала она головой. — Я просто хотела внуков. — Да тебя к детям вообще подпускать нельзя, — Андерсон шумно вздохнул. Не стоило так говорить с матерью, но его сердце само собой неосознанно наполнялось отвращением, злостью, обидой. Может быть, она и раскаялась, но прощать не так уж и просто. Осуждение во взгляде Агнес было слишком отчетливым, и Блейн прекрасно понимал, что ведет себя неправильно. Он должен был согласиться или даже сам предложить ей пожить у него на время отсутствия папы, но ему так нравилось жить без них и так не нравилось думать о том, что мама будет где-то поблизости. Андерсон мысленно поругал себя за такие эгоистические мысли. Помощь ближнему своему — самое главное. А кто может быть ближе мамы? Почему он не хотел помочь ей, если даже незнакомого парня буквально с улицы подобрал? — Неужели тебе нравится одиночество? — Агнес поджала губы, разглядывая лицо своего отпрыска. — Это же должно было стать невыносимым, Блейн. — Я живу не один, — отозвался Андерсон и, поймав вопросительный взгляд, пояснил: — Взял сироту из приюта. Агнес широко распахнула глаза и заулыбалась. — Блейн! Это же замечательно! — воскликнула она. — Почему ты не сказал, что у меня теперь есть внук? Или внучка? Он симпатичный? Сколько ему лет? Как ты с ним справляешься? Не тяжело? Знаешь, некоторые вещи о детях могут понимать только женщины, и я могу тебе помочь. Блейн просто не узнавал человека перед собой. Он даже никогда не предполагал, что мать может говорить нечто подобное о нем. О каком-то другом ребенке она думала с таким восторгом, а на собственного сына плевать хотела? — Мам, он уже взрослый, ему шестнадцать. Миссис Андерсон удивленно вскинула брови, с непониманием глядя на Блейна. — Зачем тебе шестнадцатилетний парень? — Я хотел помочь ему, — пожал плечами Андерсон. — Почему ты не мог взять другого ребенка? Не ему же одному нужна помощь, — она обреченно покачала головой. — Маленькие дети очень милые. А с подростками одни проблемы. Тем более, непонятно, кто его воспитал. Он же мог оказаться наркоманом или, например… — Геем? — горько усмехнулся Блейн. О, сколько приятных дней он провел в этом гомофобском доме! Во век не забудет. И мамины слезы, и папины крики, и те фальшивые слова, которые они говорили, выставляя их за заботу. — Именно! — кивнула она. — По своему опыту знаю, это почти не лечится. Что бы ты с ним делал? Сейчас такие дети… Они даже в церковь не ходят. И тебе пришлось бы вернуть его обратно. Ну, не терпеть же такого! Кстати, как его зовут? Да уж, Блейн не сомневался, что если бы на них косо не посмотрели, родители отправили бы его куда подальше или просто выгнали бы из дома, наплевав на то, что он вроде бы им сын. Родной, между прочим. Хотя как он мог быть в кровном родстве с такими людьми, Андерсон не понимал. — Его зовут Курт, — вздохнул Блейн. — Его воспитывал замечательный человек, а не «непонятно кто», и он гей, но меня это не смущает. Его жизнь — его выбор. Агнес сузила глаза и с подозрением на него посмотрела. — Это грех, сам прекрасно это знаешь. Почему закрываешь на это глаза? Ты же священник. Ты ведь избавился от своих… наклонностей? Избавиться от наклонностей. В ее настороженном голосе Блейну слышалось столько яда. Даже не потому, что она правда хотела его обидеть, а потому что он все воспринимал в штыки. — Мам, мне не могут перестать нравиться мужчины, — пожал он плечами. — Просто это больше ничего для меня не значит. Как не значит для любого другого священника интерес к девушкам. Мы все давали обеты, и мы не должны их нарушать, независимо от ориентации. — Хорошо, — кивнула миссис Андерсон. — Пусть так. Блейн был рад, что наконец-то они закрыли эту тему, а затем мама добавила: — Но лучше бы ты был геем, чем священником. Блейн поднял на нее недоумевающий взгляд. Она только что готова была вести целые гомофобские речи, а теперь говорила обратное. Все, лишь бы придраться к нему. Неважно, по какому поводу! Блейн не прокомментировал это замечание, даже не удосужившись выяснить, почему же его мама решила, что из двух зол, по ее мнению, гомосексуальность — меньшее. Они еще долго разговаривали, но все сводилось к одному: Агнес не хотела жить одна, Блейн не хотел селить ее с ними. Ладно, ему-то она ничего бы не сделала, он же мог просто выгнать ее обратно, но Андерсону было даже страшно представить, как она стала бы обращаться с Куртом. Наверное, как с ним самим, когда тот был подростком. В итоге Андерсон просто пообещал, что будет чаще навещать маму и подумает о том, чтобы взять ее к себе. Но только подумает. Врать и не сдерживать своих слов Блейн не хотел, поэтому не говорил больше того, на что был способен. В конце концов, прощение и сострадание — это главное, и Блейн искренне пытался ее простить, старался ей сочувствовать, но это как-то… не шло от сердца. Андерсон знал, что ему придется долго молить Господа, чтобы тот указал ему правильный путь, как обрести покой и снова отнестись к родителям с любовью, но пока что он не мог этого сделать. В его душе жило что-то негативное, что-то грязное, что несли в себе его родители и передали ему самому. Вернувшись домой, он обнаружил отсутствие Курта, а дальше весь следующий вечер, который и так уже был наполнен негативными эмоциями из-за встречи с матерью, пролетел как в тумане. Андерсон выпустил злость. Он так долго все в себе сдерживал, что, оказавшись в баре, просто ударил человека, которого когда-то любил. А потом дома еще припугнул и Курта. Все путалось в голове. Блейну было даже не стыдно за то, что он сделал, хоть и понимал, что Джеремайя вряд ли бы сказал такое, не будь он под градусом. Курт закрылся в своей комнате, Блейн продолжал кипеть от злости только от одной мысли, что с Хаммелом могло что-то случиться. Он не мог противостоять гневу, но усталость взяла свое, и вскоре Андерсон отправился спать. Как только его голова коснулась подушки, он провалился в небытие. В ту ночь Блейн впервые забыл перед сном помолиться.

☨

На следующее утро Курт проснулся с бесконечной головной болью и с еще более жгучей ненавистью. Он был зол, но на кого, так, в общем-то, и не мог сказать. Он сердился на Себастиана за то, что тот ему говорил, на себя за то, что опять напился, и на Блейна. Ну, а на Блейна он злился больше всего. Андерсон четко обозначил, что хочет выгнать его из дома. Раздобыв таблетки на кухне и как можно скорее приняв их, Курт уселся за стол, не в силах даже думать о завтраке. Он помнил, что Блейн должен был быть голодным, но в доме царила тишина, по которой Курт сделал выводы, что Андерсон спит. Ну, или уже ушел на работу. День только начинался, и каша в голове — не лучший старт. Курт заставил себя встать и поплелся к плите. Если Блейн дома — ему нужен завтрак, пусть и самому Курту сейчас меньше всего хотелось есть. А что-то готовить — тем более. Андерсон явился как раз тогда, когда Хаммел закончил. Его состояния хватило только на яичницу, но Блейн не комментировал ни предложенный ему завтрак, ни вид Курта. Хаммел разложил по тарелкам пищу и сел напротив Блейна, поставив их на стол, как и всегда. Ну, а дальше пошла традиционная часть. — Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь. Курт смотрел на Блейна, пока тот читал молитву. Смотрел в упор, не мигая. Тот принялся за еду, но Курт не торопился с приемом пищи. Ему все равно не хотелось есть, поэтому он продолжал смотреть и смотреть. — Что? — не выдержал Блейн, поднимая вопросительный взор на Курта. — Ничего, — Хаммел пожал плечами, но глаз не отвел. — Ты смотришь так, будто хочешь испепелить меня взглядом. Курт кивнул. Ему бы очень хотелось уметь так делать. — А ты ведешь себя так, будто это не ты угрожал мне возвращением в приют, — Хаммел поджал губы и сложил руки на груди. — Будто это не ты вчера подрался. Кстати, священникам вообще можно драться? — Нет, — Блейн опустил глаза в тарелку. — Не то что вообще нельзя, но… не в таком случае. Хаммел по его примеру уставился на свою еду. Было видно, что Андерсон чувствовал себя виноватым, в отличие от вчерашнего, когда он был настолько ослеплен яростью, что не мог контролировать своих чувств. Курту было даже любопытно, что связывало его опекуна с парнем из клуба, потому что просто так люди друг на друга не огрызаются, а Джеремайя говорил такие странные вещи, будто Блейн… Один из них? Хаммел не мог в точности утверждать, что слышал то, что помнил, все было несколько размыто и непонятно, однако в его голове остался какой-то странный след, и Блейн в его глазах начал казаться еще более загадочным. — Знаешь, если бы я был опекуном, а ты — моим подопечным, я бы тебя в приют не сдал, — Курт взглянул на Блейна, подперев щеку рукой. Перевести все в более дружественный разговор ему казалось лучшим вариантом. Если они опять начнут ругаться, Курта точно выгонят. — Я думаю, ты был милым ребенком. Он улыбнулся, разглядывая Андерсона, гадая, что же может твориться в его голове. — Ну да, конечно, — усмехнулся Блейн. — А что, нет? — Курт вскинул брови, склонив голову в бок и потирая шею ладонью. — Каким же ты был, когда тебе было шестнадцать? — Обычным, — пожал плечами Андерсон. Курт наградил его требовательным взглядом. Уж каким-каким, а обычным Блейна было трудно назвать. Вряд ли он в детстве был другим. Андерсон поймал его взгляд и сдался, добавив: — Ну, верил во всякую чепуху. — Ты и сейчас во всякую чепуху веришь, — хмыкнул Курт. Он различил в глазах Блейна осуждение и невинно улыбнулся. — Что, Бог разве не чепуха? — Знаешь, — Блейн отодвинул тарелку, сложил руки на столе и подался чуть вперед, — будь сейчас средние века, я бы отправил тебя в монастырь насильно. Курт ухмыльнулся странной угрозе. Блейн совсем не был похож на тех, кто заставляет кого-то что-то делать против их воли. Ну, разве что в школу ходить. — То-то мне кажется, что ты из средних веков сбежал, — заметил он, кивнув на облачение Андерсона. — Цивилизация тебя явно не коснулась. Блейн нахмурился и покачал головой. — Так в какую чушь ты верил, когда был подростком? — Курт с интересом глядел на Андерсона, сам уже не зная, хочет ли он настроить дружескую беседу или опять на что-то нарывается. В любом случае, худшим ему уже пригрозили. Хаммел даже думать не хотел о том, как окажется снова в этих стенах, а потом его снова отправят к какой-нибудь семье. И пусть священники — народ двинутый, Курт был уверен, что новые люди будут хуже Блейна. Не потому что лучше него никого нет, Хаммел бы ни за что не признал это, а просто хотя бы потому, что Андерсон не лез в его жизнь и не пытался перевоспитывать, исключая крайние случаи. — Ну, — Блейн улыбнулся, что показалось Курту маленькой победой, — я думал, что человек может все. Стоит только захотеть, постараться, приложить все усилия… — Разве не так и есть? — Хаммел удивленно вскинул брови, не понимая, почему подобные мысли могли бы относиться к чепухе. — Не все зависит от человека, Курт, — Блейн пожал плечами. — Не все в нашей власти. Я думал, что мне все по плечу, я смогу жить, как вздумается. Думал, что мне не нужен Бог. Он вздохнул, снова отводя глаза. — То есть ты не верил в Бога? — сказать, что Курт был изумлен, — значит, ничего не сказать. — Верил, конечно, — Блейн пожал плечами. — Я просто от него отдалился. У многих людей такое бывает. Кто-то не находит пути обратно, но я нашел. — А я нет, — Андерсон поднял на него непонимающий взгляд, и Хаммел пояснил: — Когда я был маленьким, я верил. А потом моя мама заболела, и Бог меня не услышал, когда она умирала. Тогда я понял, что его нет. Блейн поджал губы. Было видно, как ему не нравились слова Курта. Конечно, как вообще могут спорить убежденный католик и атеист? Тем более, ставя в пример смерти родных. — Он тебе не палочка-выручалочка, Курт. Он не приходит по каждому зову, не исполняет все, чего ты пожелаешь. Он делает только так, как считает нужным, потому что на все… — Воля Божья, — закончил за него Курт. — Мне столько раз об этом говорили, но я так и не смог понять, как он может считать нужным оставить ребенка без матери. И только не говори, что пути Господни неисповедимы, пожалуйста. — Хорошо, — Блейн кивнул. — Лучше скажи мне, зачем ты снова ушел и напился. Ты обещал так больше не делать. Курту было даже неловко думать об этом, потому что он ушел просто из-за того, что Блейн не вернулся домой с работы. Хаммел проявлял излишнее беспокойство об Андерсоне, и это было, наверное, неправильно. А может, просто глупо. — Мне было скучно, трубку ты не брал, пропал черт знает где… Ну, я и ушел веселиться, — Курт приобрел самый беззаботный вид, надеясь, что Блейн не поймет истинный смысл его слов, но тот, видимо, понял. — Пришлось после работы заехать к маме, — на лице Андерсона появилось виноватое выражение. — Я не слышал твоих звонков. К маме? Курт с удивлением посмотрел на Блейна, понимая, что совсем не знает человека, сидящего перед ним. Он пребывал в доме Андерсона уже пару месяцев, а о матери слышал впервые. — У тебя есть мама? — глупый вопрос, но Курт не мог не спросить. — Ты никогда не говорил о родителях. — Я стараюсь с ними не общаться. Это привело Хаммела только в большее недоумение. Он бы отдал все, лишь бы еще раз увидеть маму с папой, а Блейн просто не хотел со своими общаться. Слишком дико для человека, который зовет себя священником. — Тогда зачем ты к ней поехал? — Курт пристально глядел на Андерсона. Казалось, он был весь такой правильный, но, видимо, у всех есть свои темные стороны. Даже у таких, как Блейн. — С отцом случился инсульт, и она вспомнила, что когда-то у нее был сын. Курт почувствовал, как все похолодело внутри. Как можно было так спокойно говорить о том, что случилось с его родителем? — Он в порядке? — тихо спросил Хаммел. — Он в коме. Нет ничего страшнее подобных слов. Курту вспомнилось, как Берт пришел домой из церкви, в которую зачастил, попросил его сесть, а затем сказал, что жить ему осталось недолго. Тогда Хаммел не мог даже сообразить, как дышать, как реагировать, что делать. Ему думалось, что в одно мгновение весь мир обрушился на него одного. Блейн казался спокойным, но просто не мог не чувствовать того же самого! — Мне жаль, — Курт ненавидел эти слова, ему столько раз их говорили, но теперь он сам не нашелся, что сказать. — А мне нет. Голос Блейна был по-прежнему ровным, безразличным, взгляд не выдавал каких-либо эмоций, кроме, быть может, вины. В чем он считал себя виноватым, Курт понять не мог, но как-то это все не вязалось с тем, что случилось. — Я правда пытался, — продолжил Блейн. — Я хотел сочувствовать, сострадать ему. Ему и маме. Но у меня не получается. Каждый заслужил прощения, но у меня не выходит как-то… прощать. Курт не знал, что произошло между Блейном и его семьей. Это отправится в список загадок Блейна Андерсона. Загадок, о которых он даже не осмелится расспрашивать, потому что чувствовал, что не имеет на это права. — Ты пытаешься простить ради них, а не ради себя, — заметил он. — Но это правильно, — пожал плечами Блейн. — Тогда почему у тебя не получается? — Курт улыбнулся, прекрасно понимая, что в этот раз о правоте спорить не придется. — И это может хоть тысячу раз противоречить твоей религии, но человек должен жить ради себя, а не ради других. Андерсон улыбнулся ему в ответ, что Хаммела достаточно сильно удивило. — Если бы я жил ради себя, ты бы уже был в приюте, Курт. Подумай об этом, — Хаммел фыркнул, а Блейн встал из-за стола. — Он помогает тебе даже когда ты этого не просишь. Курт хотел было возмутиться, сказать, что Андерсон пророк хренов, но вовремя одумался. Тема приюта была опасная, и Хаммел предпочел избегать ее как можно дольше. Уж очень его не прельщала «шикарная» жизнь в системе. — Как ты узнал, что я был в баре? — напоследок спросил Хаммел. — Себастиан позвонил, — пожал плечами Блейн, как будто в этом не было ничего такого. — Назвал адрес, сказал, что ты с кем-то танцуешь. Уж чего-чего, а предательства со стороны Себастиана Курт никак не ожидал. Да, может быть, это и было сделано в порыве заботы, но такая забота никому к чертям не сдалась. Из-за нее его теперь могут вышвырнуть из дома, как надоевшего пса. Злость на Блейна тут же стала какой-то малозначительной по сравнению с тем, что Курт почувствовал к своему лучшему другу. Ведь Себастиан — единственный, кому он мог безоговорочно доверять. А теперь у Хаммела больше не было такого человека.

☨

Начало учебного дня было таким же ужасным, как утро. Голова не проходила, а Себастиан, который караулил Курта у его шкафчика совсем не был тем, кого сейчас хотелось бы видеть. — Знаешь, как работает система? — сразу начал Хаммел, принимаясь открывать шкафчик и не дожидаясь ответа. — Подростков просто швыряют от семьи к семье. И так их переправляют постоянно, потому что никто не выдерживает, никто не оставляет у себя детей надолго. Себастиан молчал, пристально глядя на него и слушая. — Эта дурацкая видимость временной семьи, по мнению государства, должна лучше сказываться на детях, оставшихся без родителей, — Курт скривился, распахивая дверцу и вытаскивая учебники. — То, что когда ребенка каждый раз возвращают обратно, он чувствует себя ужасно, и для него это, возможно, психологическая травма, всем плевать. Они подержат его пару недель в приюте, максимум, месяц, и высылают в другую семью, — Курт со стуком захлопнул дверцу, обозленно глядя на собственный шкафчик. — А люди уже привыкли, что это нормально — взять и вернуть. Курт перевел взгляд на Себастиана, сжав кулаки. — Но Блейн говорил, что оставит меня до совершеннолетия. Он обещал. Он не раз это повторял. А вчера сказал, что вернет меня в приют. Хаммел смотрел прямо на Смайта, мысленно жаря на самом ярком костре лучшего друга. Ведь от кого от кого, а от Себастиана он не ожидал, что тот просто сдаст его опекуну, словно в этом нет ничего такого. Смайт продолжал стоять с совершенно беспечным видом, пожал плечами и сказал: — Ну и пошел он к черту. — Как все просто! — воскликнул Хаммел. — Меня могут вернуть в приют, а дальше отправят к фостерной семье. И черт знает, какая это будет семья. И черт знает, в каком она будет штате! Ты серьезно думаешь, что я останусь в Огайо в таком случае? Курт почувствовал взгляды проходящих мимо учеников, но сейчас его это совсем не волновало. Пусть его хоть к директору отправят, хуже уже не сделают. — Зачем кричать? — поморщился Себастиан. — У самого-то от собственного визга голова не болит, пьяница? — Ты что, не понимаешь, что я говорю? — Хаммел раздраженно заскрежетал зубами. Видок у Смайта был настолько спокойный, что это не могло не бесить и не вызывать желания уйти куда подальше. — Я понимаю, что ты говоришь, — кивнул Себастиан. — Я только не понимаю, что ты до сих пор здесь делаешь, если тебя должны были сдать в приют? Курт вздохнул. Да, и на том спасибо «преподобному Джозефу», что не сдал его сразу. — Он сказал, что вернет меня, если я продолжу так себя вести. Ну, пьянствовать, ходить по клубам… — Припугнуть хочет, — вынес вердикт Себастиан, сложив руки на груди. — А вчера так быстро прибежал за тобой, сразу видно: беспокоится. В этом действительно был смысл, но Курт смотрел на Смайта с недоверием. — Только вчера ты говорил, что ему на меня плевать. — Я говорил не в том смысле. Я говорил о том, что ты в него влюблен, а он тебя не хочет, — пожал плечами Себастиан. Ну конечно. В каком еще смысле может говорить недоразвитый, озабоченный подросток, который почему-то является его лучшим другом?! Курт обреченно закатил глаза, не желая больше слышать этой чуши. — Еще слово в этом направлении, и я тебя прикончу, — строго произнес он. — И ищи себе нового лучшего друга, Смайт. Ты у меня уже сидишь в печенках. Звучало немного по-детски, потому что оба они знали, сколько раз Курт ни посылал бы Себастиана, тот никогда окончательно не посылался. Курт пошел прочь, но Смайт просто не мог не увязаться за ним, и в этом не было ничего удивительного. — Ты же это не серьезно! — возмущался Себастиан. А Курт понимал, что он прав. Как бы Смайт ни говорил и ни пакостил всем вокруг, Курт всегда находил в себе силы терпеть, смиряться и прощать. Или наоборот, не находил сил, чтобы послать его ко всем чертям. Весь оставшийся день Курт Себастиана игнорировал. Да, ненадолго, да, не окончательно, но проучить этого болвана все же стоило. А оставить его без какого-либо внимания — самое худшее наказание для Себастиана Смайта. После уроков Курт пришел домой, в этот раз не собираясь никуда сбегать и готовый сидеть хоть до ночи, если Блейн не соизволит прийти вовремя и предупредить его об этом. Так, как делал бы любой обычный подросток, который беспокоился за своего опекуна, а не думал, как бы ему насолить. Да, у Курта появилась новая причина злиться, но он просто устал. Устал и был, как выразился Себастиан, напуган. Во всяком случае, уловка Блейна удалась, если это была уловка. Под вечер Блейна ждал вкусный ужин. Настолько вкусный, что он даже удивился. Нет, Курт всегда готовил прилично, опыт жизни с отцом, не умеющим и яичницу сообразить, дал свой отпечаток, просто в этот раз он действительно постарался на славу. Блейн поглядывал на Курта с непониманием, тот иногда чуть смущенно улыбался, надеясь его задобрить и установить дружелюбную атмосферу. Они так и не обмолвились ни словом об этом, просто разговаривали на какие-то отвлеченные темы. И то, изредка. После ссоры, казалось, оба не были настроены на нормальную беседу. А уж о непринужденной болтовне говорить было нечего. Когда трапеза подошла к концу, и Курт знал, что Блейн сейчас встанет, поблагодарит за ужин и пожелает спокойной ночи, Хаммел наконец-то подал голос: — Ты же не вернешь меня в приют? Его интонации оказались чересчур нервными, хоть Курт и планировал быть спокойным, как удав. Впрочем, о спокойствии в такой ситуации и думать было смешно. Изначально ведь Хаммел вообще говорить об этом не хотел. Блейн поднял на него глаза теперь уже с пониманием. — Курт, я говорил это со злости, — его лицо тут же приобрело серьезное и в то же время виноватое выражение. — Я не думал, что тебя это так заденет, что ты воспримешь это… близко к сердцу. — Как еще я должен был воспринимать? — Курт отложил вилку, устремив на Блейна требовательный взгляд, пусть он и сам не знал, что хочет услышать. — Я понял это так, как есть. Ты один из тех опекунов, которые берут детей и возвращают. Просто потому что им так хочется! — Неправда! — возразил Андерсон, повышая голос, но тут же запнулся и заговорил спокойным тоном. — Я не хочу тебя возвращать, Курт. И даже не потому, что это неправильно и как-то попахивает предательством, а потому что я привык к тебе. Ты здесь совсем недолго, но ты так вжился в этот дом, сросся с его атмосферой в моих глазах, что без тебя здесь будет пусто, — Курт изумленно поднял брови, не веря тому, что действительно слышит это. Блейн мог тысячу раз повторить, что ему не плевать, но сейчас, сейчас, пусть это и были тоже только слова, но они звучали как-то… весомее. — У меня никогда не было нормальных отношений с родителями, я не имею представления о том, какой должна быть хорошая семья, и я вообще не планировал, чтобы она была. Но появился ты, и я рад, что ты здесь. Пусть ты и доставляешь кучу проблем. Курт неуверенно улыбнулся. Он опустил глаза и тут же снова обратил свой взгляд к Блейну. — Осталось только добавить пафосную фразу о том, что я тебе совсем как сын, — усмехнулся он, понимая, что смеяться над Блейном — не лучший выход, но ничего другого ему в голову не лезло. — Ну, не как сын, — протянул Андерсон, не скрывая улыбку, — но за младшего брата сойдешь. Все-таки я не настолько старый. — Нет-нет, никакой ты не брат! — замотал головой Курт. — Дед, в лучшем случае, учитывая, какой ты зануда. Блейн усмехнулся и встал из-за стола, забирая тарелку. Проходя мимо Курта, он потрепал его по волосам, на что услышал возмущенное «Эй!», потому что Курту совсем не нравилось, когда кто-то трогал его волосы. Казалось, все просто встало на свои места, конфликт был исчерпан, и теперь они снова были друг другу непонятно кем: то ли друзьями, то ли семьей. И то, и то были слишком громкими словами для того, чтобы обозначить отношения Курта с Блейном, но было в них что-то теплое, что-то, что заставляло улыбаться, несмотря на то, что ему устроили на голове гнездо. Блейн принялся отмывать посуду. Курт даже без желания мстить вручил ему то, что оставил после себя, но только их пальцы соприкоснулись, он зачем-то сказал: «Я помогу». И в этот раз не потому что он решил побыть примерным ребенком и показать, что его не надо никуда возвращать, а просто потому что захотелось. Бывает же такое. К тому же, их всего двое, гор посуды они за собой не оставляли. — Между прочим, мои волосы неприкосновенны, — заявил Курт, хватая губку и наливая на нее средство. — Мою прическу портить нельзя. Блейн покосился на него с усмешкой. — Ты же все равно сейчас спать идешь, — заметил он. — Или ты спишь в каком-нибудь супер-шлеме, чтоб они не растрепались? — Не бывает никаких супер-шлемов, Блейн, — отозвался Курт, закатив глаза и старательно отмывая тарелку. — А если бы были, ты бы в них обязательно спал, да? Насмешливый тон Блейна заставил Курта поджать губы. Смеяться над собой он никому не позволял, даже Себастиану, и этому возомнившему о себе непонятно что священнику тем более. — А сам-то, — буркнул он, вспоминая, как однажды в поиске книг, нашел старый школьный альбом Блейна. — Я видел твои фотографии. Чем ты волосы склеивал? Цементом? Андерсон удивленно вскинул брови, устремив на Курта взгляд в стиле «Так нечестно!» — Ну, мне не нравились мои волосы, да, — признал он. — Вьются не пойми как. Вот я и выливал на них тонны геля. На самом деле кудряшки Блейна были очаровательны, и зачем их скрывать, Курт не понимал. То же самое, если бы у него были от природы идеально лежащие волосы, а он бы взлохмачивал их каждое утро, потому что они ему не нравятся. Вот и кудри Блейна казались чем-то естественно-совершенным, не меньше, а тот над ними издевался. Хорошо хоть сейчас он не страдал манией убийства волос, не то Курту, как человеку с любовью ко всему прекрасному, было бы больно смотреть на это. — Значит, у тебя была куча комплексов? — Хаммел хитро ухмыльнулся, понимая, что теперь его очередь смеяться над Блейном. — У всех подростков есть комплексы, — пожал плечами Андерсон. — Не один же ты такой помешанный. Помешанный? Курт никогда, никогда в жизни не был ни на чем зациклен. А то, что он следил за собой, как раз таки не было плохо. Он же не фанател с чего-то там, у него просто было чувство стиля, которое Хаммел активно развивал, интересуясь последними модными новинками. Курт совсем не считал это зазорным и даже гордился тем, что выглядел всегда более, чем хорошо. — Знаешь, ты мог бы быть повежливей с человеком, который тебе готовит! — возмутился он, отложив губку. — А ты мог бы быть повежливей с человеком, у которого живешь, но… — Блейн усмехнулся, — чего нет, того нет. Курт сузил глаза и сложил руки на груди. — Ох, простите, ваше преподобие! — хмыкнул он. — Ума не приложу, как я допустил себе такое поведение. Впредь этого больше не повторится, обещаю. — Прекрати, — отозвался Блейн, откладывая домытую тарелку и беря полотенце. — Не то что? — Курт изогнул бровь, в ожидании глядя на Андерсона, зная, что тот ничем страшным угрожать ему не может. — Водой меня обольешь? Пеной испачкаешь? В раковине утопишь? Блейн вздохнул, вытер тарелки и обернулся к Хаммелу. — Нет, я сдам тебя экзорцисту, чтобы демонов изгнать, потому что ты — явное исчадие ада. Курт закатил глаза и заулыбался. — Значит, ты все-таки хочешь облить меня водой? Святой? — Я хочу, чтобы ты пошел спать и не мешался, — заявил Блейн как можно более строго. На самом деле строго он не выглядел, и Курт готов был поспорить, что тот сдерживает улыбку. — Как скажете, ваше преподобие, — Хаммел развел руки в стороны и издевательски ухмыльнулся. — Спокойной ночи, святой отец. Хороших снов. Курт отступил, развернулся и пошел к себе. Иногда Блейн казался ему таким до странности забавным, что он просто не мог не улыбаться. А еще, Блейн не собирался никуда его возвращать, и эта мысль не просто приносила облегчение, но и грела сердце.

☨

Когда Курт скрылся за дверьми кухни, Блейн вздохнул. Он даже не думал, что Курт так сильно обидится на его вчерашние слова и воспримет их всерьез. Он вообще удивился, что Курт их запомнил, не то что зацепился за них. В семье Андерсонов были привычны резкие высказывания по отношению к нему, и если Блейн в самом детстве еще обижался, злился, грустил и разочаровывался, то став чуть старше, он даже замечать перестал, что какие-то фразы были более ядовитыми или грубыми. Конечно, сам он не так уж часто язвил родителям, благотворное влияние церкви сыграло свою роль, но Блейн даже не думал, что некоторые слова для остальных неприемлемы. Он просто не знал, как общаться с теми, кто был действительно ему близок, а близких, по-настоящему близких, у него почти никогда не было, за исключением Джеремайи. Но Джеремайя — это же другое. Когда Курт появился в его жизни, Блейн был несколько растерян, потому что шестнадцатилетний мальчик, убитый горем, в его доме — это не то, к чему он был готов. Но время шло, и если отношения их не были гладкими, приобретали свои углы и имели в себе какую-то дистанцию на уровне знакомых, каким-то образом живущих под одной крышей, то теперь дистанция сокращалась, и слова, которые можно было бы бросить человеку, не воспринимающему тебя ни другом, ни родственником, ни вообще кем-либо значимым, уже могли действительно Курта задеть. Да, то, что Хаммел привязывался к нему, можно было бы назвать плюсом, если бы это так не пугало Блейна. Конечно, он хотел, чтобы кто-то был рядом, какой-то человек, с которым можно было поговорить, однако все это было настолько в новинку, что Андерсоном завладевала паника. Он страшился не просто воспитывать подростка, он не готов был идти на контакт. Слишком уж долго Блейн изводил себя одиночеством. А Курт к такому не привык. Не то чтобы он был открытым человеком, просто Блейн знал, что Хаммелу нужен кто-то, кому стоило бы довериться. И да, у него был лучший друг, но какой-то… сомнительный лучший друг. Андерсон не испытывал к Смайту даже самой элементарной приязни, ему не нравилось, что Курт дружил с таким парнем. Почему, Блейн не знал. Он был рад, что у Курта есть друг, но тому этого, видимо, было недостаточно. И если Смайта мало, то Курт мог искать какой-то поддержки дома, у человека, который назначен ему опекуном. А что же делает этот опекун? Обещает сдать его обратно. Осознание, какими в действительности были грубыми его слова, свалилось на Блейна только тогда, когда Курт уже был в своей комнате. Конечно, они поговорили, Блейн объяснил Курту что к чему, но он не сказал самого главного — он не извинился. Он просто говорил какие-то оправдания, только и всего. Но кому нужны эти оправдания? Мальчику, который потерял отца и думает, что он в целом мире никому не нужен? Ему необходима была обыкновенная родительская забота, а не вечно чем-то недовольный священник, который умудрился его еще и запугать. Блейн не был хорошим воспитателем, это и так было понятно, но он всем сердцем старался быть хорошим человеком, а для этого нужно было быть хорошим хотя бы по отношению к тем, кто рядом. Ведь добрым к чужакам быть проще. Его мать же казалась всем милой и дружелюбной, в отличие от того, какой она была дома. А Блейн меньше всего хотел быть похожим на нее. Чуть позже он направился в комнату Курта, не зная, спит ли тот еще, или, может, видит уже десятый сон. Он надеялся на то, что Хаммел все-таки будет бодрствовать. Ему не хотелось переносить разговор на утро. — Курт? — тихо позвал Блейн, чуть приоткрыв еле скрипнувшую дверь. В комнате горел приглушенный свет, а Хаммел сидел на кровати и что-то записывал в свою тетрадку. Он поднял глаза на Блейна и растерянно улыбнулся. — Можно? Хаммел кивнул, заинтересованно на него глядя. Блейн прошел в комнату и сел на краешке кровати рядом с ним, заметив, как Хаммел прикрывает тетрадь, словно там было что-то очень важное. Неужели Курт вел дневник? Хотя ему же не с кем было поделиться проблемами, когда он жил с таким черствым человеком под одной крышей. — Слушай, я вроде как объяснил свое поведение, но не извинился, — сразу начал Андерсон. — Так что прости меня. Я правда не хотел этого говорить. — Я знаю, — Курт выпрямился и накрыл его ладонь своею в знак поддержки. — Все хорошо. Извинения приняты. Это было как-то неловко, потому что тепло ладони Курта было чересчур приятным. Да, он брал его за руку раньше, и в тот раз Блейн тоже ощутил что-то не то, но сейчас в полуосвещенной комнате это казалось чем-то совсем неправильным. Блейн отогнал странные мысли прочь. Наверное, он просто переработал, переволновался, вот и лезет в голову всякая чушь. Курт глядел на него так странно, так доверчиво, что невольно вспомнились его пьяные слова: — Знаешь, Смайт, говорит, что я в тебя влюблен. Когда это воспоминание всплыло наружу, Блейн готов был отшатнуться от Курта, потому что сейчас это воспринималось действительно чем-то осмысленным, а не пьяным бредом, но Блейн не мог взять и показать, что тот ему неприятен. Нет, только не сейчас. Он выдавил из себя улыбку и тихо произнес: — Уже поздно, тебе пора спать. Курт кивнул, чуть крепче сжал его ладонь и отпустил, будто нехотя. — Спокойной ночи, Блейн — боюсь своих кудряшек — Андерсон. — Я их не боюсь, — возразил он, усмехнувшись. — Просто они мне не нравятся. — У тебя красивые волосы, Андерсон, — как-то слишком серьезно произнес Курт. — Уж кому-кому, а тебе о внешности беспокоиться не стоит. Блейн пожал плечами, даже не зная, как на это реагировать. Такое бывает, когда школьники, видя перед собой взрослого, авторитет, начинают испытывать к нему симпатию. Он помнил немало комедий, где глупенькие девочки влюблялись в своих учителей. И это нормально. Но что, если взрослый окажется вовсе не учителем, с которым можно было бы контактировать только в школе, а станет опекуном? И что, если девочка будет вовсе не девочкой и не помешанной, и совсем не глупой, а напротив, милой, симпатичной, интересующей? Он не хотел об этом думать и просто сказал: — Спокойной ночи, Курт. Не забудь поставить будильник, чтобы не проспать. Больше не говоря ни слова, Блейн встал и покинул комнату. Мысли о Курте его не отпускали. Неужели мальчик мог в него влюбиться? Только этого еще не хватало. Блейн вспомнил, что обещал записать его к психологу. Да, эта была просто угроза, но теперь ему и правда захотелось так сделать, ведь если у Курта не складываются отношения с друзьями и одноклассниками, то объектом его интереса действительно мог стать Блейн, а этого допускать, конечно, не стоило. Господь и так послал ему достаточно испытаний. Еще одно психика Блейна не выдержит.