Грешники

Путь к ближнему для меня слишком дальний. Франц Кафка, «Ангелы не летают».

Что необходимо холодной зимней порой? Чашечка горячего какао, греющий плед и желательно кто-нибудь теплый. За не имением другой кандидатуры и с наличием тонны наглости теплым объектом Курт избрал Блейна и совершенно без зазрения совести обязательно обитал где-нибудь, где был этот занудный священник. Сначала Блейн, казалось, не замечал поведения Курта, что было, конечно же, хорошо. После нарушения негласного договора о неприкосновенности, Курт только и делал, что старался находиться к Блейну поближе. Просто с ним было… спокойнее? И, если честно, Курт просто привык, что отец проводил с ним много времени, в отличие от Блейна. Но постепенно Андерсон просек, что к чему, стал подозрительно на него коситься и отодвигаться, а Курт только обреченно закатывал глаза и вздыхал. Он же просто садился рядом, он не лез обниматься, не клал ему голову на плечо, не вдыхал его запах, и неважно, что ему хотелось — он же этого не делал! Однако у Блейна, видимо, был какой-то радар на подобные мысли Курта, и он всячески пресекал его попытки сблизиться. — Знаешь, — как-то вечером Курт опять приземлился на диванчике рядом с Блейном и заглянул в журнал, который тот листал. Он что, стащил его Vogue? Разве священники такое читают? Священники геи — может быть. Курт представил, как бы выглядел Блейн, разбирайся он в моде, и внезапно вспомнил школьные фотографии Блейна. Загеленные волосы, галстук-бабочка, рубашка поло и короткие штанишки. Курт бы умер от восторга, лицезрей он Блейна таким сейчас (не считая волос, кудряшки — это святое). Но сейчас Блейн, если и ходил не в одежде священника, то как-то намного более сдержанно наряжался. Хотя черный цвет, несомненно, ему был к лицу. — Что знаю, Курт? — вырвал его из раздумий Блейн. Хаммел даже растерялся. Он правда задумался о том, как выглядел его опекун? И… что он собирался говорить? — Твое поведение, — наконец-то выдал Курт. — Ты меня пугаешься. Не хочешь находиться рядом, — он поймал недовольный взгляд Блейна. — Личное пространство, да-да, но ты мне все-таки… ну, не чужой человек… — он замялся. — А шугаешься так, будто я заразный. — Я не «шугаюсь» тебя, Курт, — Блейн ласково улыбнулся, словно его подопечный — пятилетний мальчик. — Просто ты ведешь себя так… Как бы сказать? По-гейски. Глаза Курт расширились от изумления. — Ах так?! — он схватил подушку, лежащую как раз у него под боком, и ударил ею Блейна по плечу. — На себя посмотри! Да ты Vogue читаешь, старый педик! Блейн, очевидно, совсем не ожидал такой атаки, но после пары ударов все-таки перехватил мягкое оружие у Курта и повалил его на спину. — Во-первых, — строгим голосом начал он, ткнув Курту пальцем в грудь, — не выражайся. Не то рискуешь просидеть под домашним арестом до Рождества. Во-вторых, журнал все-таки не мой. И, в-третьих, где ты видел, чтобы парни-натуралы лезли обниматься ко всем вокруг? Ты, небось, еще с девочками за ручку ходишь. — Только с Мерседес, — усмехнулся Курт, глядя на него и хитро улыбаясь. — Почему тебя это так смущает? — А почему ты не ходишь за ручку с Себастианом? — Блейн отпустил его и нормально уселся, отложив подушку. Курт нахмурился. Ну, он, конечно, мог ходить и с Себастианом за руку. Только вот Хантер ему за это мозги вышибет, потому что подумает сразу что-то не то. Как и Блейн явно что-то не то подумал. Курт удивленно вскинул брови и произнес: — Да ты мне как дядя! — он поднялся на локтях и уставился на него. — Папу я всегда обнимал, почему дядю не могу? Добрый дядя Блейн, — Андерсон покосился на него с сомнением, и Курт фыркнул. — Ладно, занудный бесячий дядя Блейн. Так пойдет? Блейн только вздернул брови и покачал головой, а Курт закинул ему ноги на колени и снова развалился на диване, уставившись в потолок. — Боишься, я к тебе приставать начну? — хмыкнул он и усмехнулся. — Или ты ко мне? — он прикрыл глаза и задумчиво добавил: — Священник-педофил. Даже как-то банально. Блейн ничего не ответил, но Курт представил, как тот закатил глаза или посмотрел на него с осуждением, мол, как ты смеешь про меня так шутить, глупый несносный мальчишка. — Если серьезно, — снова подал голос Курт. — Почему ты такой замкнутый, хмурый и ни с кем не хочешь контактировать? Ты же добрый, Блейн. У тебя глаза добрые. — Да ну? — в голосе Блейна звучала усмешка. — Так уж и добрые? — Добрые, — Курт улыбнулся, представляя его лицо. — Как у щенка, который хочет обнять весь мир. Курт услышал, как зашелестели страницы — Блейн снова взялся за журнал. — Видимо, внешность обманчива, — отозвался он. Поджав губы, Курт произнес: — Нет, не обманчива. Просто ты вбил себе в голову, что никто тебя не любит, и решил никого не любить. Блейн снова ничего не ответил. Он не убирал ступни Курта со своих колен, не говорил и просто листал журнал — это было слышно. Курт глаз не открывал. Было тепло и спокойно. Да, эти вечные разговоры о зажатости Блейна ни к чему никогда не приводили, но Курту просто отчаянно хотелось в нем разобраться. — Я рад, что ты не уехал, — зачем-то сказал он. — Иначе Рождество стало бы каким-то грустным. Зато теперь сможем нормально отметить. Ну, знаешь, без всякого унылого настроя и прощаний. На мгновение воцарилась тишина, а затем вкрадчивым голосом Блейн ответил: — Курт, ты же знаешь, что я буду в церкви? — Ну, не весь же день, — хмыкнул Курт, в сознание которого закрались подозрения. Блейн почти каждый день бывал в церкви, зачем об этом лишний раз говорить? — На весь день и всю ночь. Курт открыл глаза и резко сел. — Ты что, издеваешься?! Блейн вздохнул, отложив журнал. — Курт, Рождество, в первую очередь, это христианский праздник, а не праздник для мальчиков, которые хотят получить подарки, сидя под елкой и даже в Бога не веря. — О, то есть, священники под елкой сидеть не хотят? — Курт, я слуга Божий, и… — Да мудак ты, а не слуга Божий! — воскликнул Курт, убирая ноги с его колен. — Учти, если ты, Бог, черт или какой-нибудь гребанный Санта-Клаус испортит мне Рождество, то судный день для тебя настанет уже на Земле. И после этого Сатана тебе покажется райским ангелом! Блейн покачал головой. Наверно, ему правда было жаль, но это не оправдание. — Я не виноват, что ты не ходишь в церковь на Рождество. — Мой отец не ходил, потому что знал, что я не пойду, а оставлять одного меня было бы по-свински! — Я не могу не идти, я свя… — Один раз Иисус перебьется! Курт понял, что переборщил, когда в глазах Блейна что-то переменилось. Это был такой взгляд, словно Блейна ударили в лицо, и теперь он жаждет незамедлительной расправы. — Ты серьезно ничего не понимаешь? — голос Блейна был на удивление ровным и спокойным, но глаза, в глазах сквозила такая ярость, что по коже Курта пробежал холодок. — Я никогда не просил тебя принимать мою веру или хотя бы считаться с ней. Ты подросток, ты выпендриваешься, как можешь, и я ни разу не осудил тебя за твое поведение, которое ой как противоречит моей религии. Но ты немножко заигрался, — Блейн не отрывал от него взгляда, и с каждым его словом Курту хотелось провалиться под землю. — Ты привык, что ты был центром вселенной для отца. Единственное счастье, волнующее его гораздо больше, чем Бог. Но вот тебе новость: твой отец мертв. И, между прочим, следуя моим убеждениям, можно сказать, что он ушел в лучший мир. Следуя твоим — все, что от него осталось, это гниющий труп на кладбище. Ты уверен, что эта религия нужна мне больше, чем тебе? Выпалив это, Блейн встал и пошел на выход из комнаты, оставляя Курта в одиночестве. Тишина давила на уши, в горле застрял ком, то ли намекающий на то, что пора поплакать, то ли напоминающий, что нужно дышать. — Блейн! — собственный голос казался чужим, но Курт был уверен, что его услышали. Не поднимая взгляд на дверной проем, в котором совсем недавно стоял Блейн, Курт выдохнул: — Лучше бы ты уехал в Лос-Анджелес, — и поднял глаза. В ту минуту, в которую он произносил это, он искренне верил в свои слова. Блейн не хотел и думать о том, чтобы Курт был для него важнее какого-то там Бога, собирался его бросить одного в Рождество и совсем не заботился о том, как Курту будет лучше, но теперь, встретившись с ним глазами, Курт замер. Ему захотелось перемотать время назад, извиниться или что-то добавить. Что-то, что оправдало бы его слова. Но внезапно все фразы закончились, как и мысли вперемешку с дыханием. Курт испуганно смотрел на Блейна, который никуда не ушел. Пока не ушел. Ему хотелось вскочить на ноги, но он сидел все так же неподвижно, наблюдая за тем, как Блейн скрывается в коридоре. Все ругательства, все злые и не употребимые слова, которые Курт когда-либо знал, мигом обрушились на него самого за такую глупость. Зачем он это сказал? Он вовсе не хотел обидеть Блейна. Ладно, хотел. Но он был зол. Он не был рад тому, что Блейна могли куда-то от него увезти. Меньше всего на свете ему хотелось с ним попрощаться. А что, если он передумает? Передумает и уедет? Курт был уверен (или просто верил), что Блейн остался не из-за того, что там что-то изменилось, а по своей инициативе. Слишком уж странно он себя вел. Слишком радовался. Курту вспомнилась его улыбка, и от этого захотелось самого себя ударить. Он все испортил. Блейн больше ни за что ему не улыбнется. А Курт просто хотел провести с ним Рождество. Рождество? Подумаешь! Как сравнится с одним днем все остальные, которые Блейн подарил Курту, отказавшись от перевода? К черту это Рождество. Главное, что Блейн никуда не уехал. Наверное, Курту нужно было догнать его, что-то сказать, но он и так наговорил уже достаточно. Он просто сидел, глядя в одну точку, и прокручивал этот дурацкий разговор, вспоминал его яростный взгляд, а затем тихо, еле переставляя ноги, побрел в свою комнату. Блейн, скорее всего, был слишком зол, чтобы с ним можно было разговаривать, да и Курт слишком устал, чтобы подобрать нужные слова. Он не раз слышал о том, как яро католики готовы были отстаивать свою религию, но никогда не замечал ничего подобного за Блейном. Блейн относился к нему, как к маленькому мальчику, который сам не понимал, что несет, и никогда не принимал его всерьез, но тут… его терпение лопнуло. Удивительно, как долго Блейн держался. Удивительно, как долго Курт не понимал. Блейн, в первую очередь, не человек. Блейн — служитель католической церкви. Это так глупо разменивать свою жизнь на какую-то веру, но Блейн верил. Верил настолько сильно, что посвятил этому всего себя, а Курт постоянно над ним насмехался. Следующее утро было тихим. Курт плохо спал, и ему совсем не хотелось есть. Ему было стыдно, и он боялся заговорить с Блейном. Блейн тоже был хорош. Задеть за живое, с такой издевкой говорить о смерти его отца. От воспоминания об этом Курта снова захватила ярость, но только на минуту, только до тех пор, как Блейн оказался на кухне. Уже одетый в свою дурацкую сутану, он заглянул в комнату и остановился на пороге, когда Курт накрывал на стол. — Сегодня много дел, я не успею поесть, — произнес он, и Курт со стуком поставил тарелку на твердую поверхность. — Сядь, — он смотрел на него неотрывно, а в его голосе было столько гнева и уверенности, что Блейн изумленно вскинул брови. — Сядь за стол, — потребовал он. — Тебе не кажется, что… — начал Блейн. — Сядь за стол и ешь, — повторил Курт, все так же упрямо на него глядя. — Я не собираюсь готовить, чтобы ты нос от этого воротил. Хватит быть маленьким ребенком, Блейн. — Ребенок здесь ты, — Блейн окинул его пренебрежительным взглядом и добавил: — Закатываешь истерики, обзываешься, психуешь и пытаешься что-то из себя строить. Всегда считал, что такие люди пустышки. Курт так и замер, услышав его слова. Блейн, казалось, даже сам удивился, что сказал это. Он попытался что-то еще произнести, судя по тому, как его губы разомкнулись, но Курт прервал его еще до того, как он начал: — Сядь и ешь. Блейн больше не стал сопротивляться. Он сел за стол, а Курт — напротив. За время трапезы Курт постоянно изучал его взглядом. Пустышка. Это что-то новенькое. Он уже был и геем, и глупым ребенком, и просто тем, кто ничего, кроме жалости, не заслуживает. Но пустышка — это точно уделает все определения, которые применялись к нему до этого. Оно включало в себя все и сразу. А в то же время — ничего, потому что пусто — это ничего, и Курт никто по мнению Блейна. Забавно, учитывая, что Блейн сейчас здесь, а не в каком-то Лос-Анджелесе. Курт прекрасно понимал, что Блейн говорил все со зла. Блейн совсем не хотел с ним войны, но эта ссора уже вела черт знает куда, и вместо того, чтобы сделать шаг к примирению, Блейн только усугублял положение. В конце концов, Курт понимал, что извиняться придется ему, это же он все начал. Хотя что он начал? Блейн взбесился на ровном месте! Вот пусть и бесится себе дальше, неуравновешенный кретин! Курт почувствовал, что слишком сильно сжал вилку, а затем встал, не доев, бросил приборы и вышел из кухни. С него хватит. Он не подписывался на травлю со стороны каких-то возомнивших о себе непонятно что священников. Блейн просто должен был извиниться. Но он этого не сделает, Курт понимал. Весь день Курт злился: и когда собирался, и когда ехал до школы, и на всех уроках сразу, и даже огрызался на Смайта, который отвечал ему едкими комментариями, что злило Курта еще больше. На сообщение Саймона: «Как насчет чашечки кофе после школы?» — Курт ответил: «Я не голоден». «Но кофе — это не еда», — поспешил возразить Саймон. Курт только заскрежетал зубами. Да что же он прицепился? Сейчас совсем было не до него! И тут Курт понял. Ему постоянно не до него. Какого черта Саймон вообще все еще ему пишет? Пока Блейн собирался уезжать, переводиться и писать отказы от Курта, они с Саймоном и не виделись, а на все его приглашения куда-то пойти Курт отвечал вежливым отказом. Какой же он идиот. За ним буквально бегает милый, очаровательный парень, а все, чем занят Курт, это злость на Блейна, грусть из-за Блейна и доставание Блейна всеми возможными способами. Блейн, Блейн, Блейн, Блейн. Браво, мистер Хаммел, и после этого вы удивляетесь, что даже у Смайта есть нормальный парень, а вы сдыхаете от одиночества. Курт собрал в себе все остатки чего-то милого и вежливого, что забилось в угол, не желая вылезать, и написал: «Кофе пить я тоже не хочу. Но ради твоей улыбки я не откажусь от маленькой чашечки». Вот так. Все правильно. Шел бы ты к черту, Блейн Андерсон. Свет клином на тебе не сошелся.