Dipper and the spirit

Треугольник кажется… обыкновенным. Это весьма разочаровывающе, особенно учитывая, что Диппер убил целый день, бегая и пытаясь выяснить о нем хоть что-то. Ни одного упоминания ни в одном из трех дневников. Мультимедведь, как представитель монстров, пожал плечами. Прадядь он решил не спрашивать — еще придётся объяснять, откуда такой интерес к простой вещице. В ломбарде сказали, что чистое золото, предложили пару сотен баксов. Когда отказался, предупредили, что обращаться нужно очень бережно — металл без примесей слишком мягкий, легко может погнуться или поцарапаться. Парень, услышав это, даже специально чуть поцарапал гвоздем — может, она сама починится или что-то вроде? Неа. Ни-че-го. Слишком просто для Билла Сайфера. И если всё вокруг говорит, что его подарок совершенно нормален, то это еще совсем не значит, что оно так и есть. Пайнс твердо намеревается выяснить, что не так с этой безделушкой, но день, наполненный новой тайной, непривычно быстро заканчивается, солнце скатывается за горизонт, и парню приходится вернуться в хижину. Спать Диппер ложится раньше, чем обычно. Он пробует почитать, как всегда, на ночь, но не выходит. Парень не может думать о детективе, когда он так устал за день, но что гораздо важнее… Диппер знает: Билл придет. И у него есть много вопросов к демону. И Сайфер приходит. — Что за ерунда, Билл? — хмурится парень, потирая глаза. На нагромождение помпезных зданий вокруг просто невозможно смотреть — слишком давящее ощущение. — Это импрессионизм, дурила! — смеётся демон, вертя в руках трость, — Тебе не нравится? Диппер в ответ многозначительно меняет пространство на привычную комнату — их гостиную в Хижине Тайн, садится во всё то же кресло. На этом фоне Пайнс хотя бы может разглядеть Билла: с прошлой их встречи тот заметно очеловечился. Перестал быть белым, став просто бледным, не говорит этим своим кошмарным голосом и даже дышит. Хотя веснушки оставил. Миленько. — Ну и ладно, — Сайфер ничуть не огорчён, — Какую сделку заключим сегодня, дорогая сосенка? Ты ведь хочешь узнать, что за побрякушку я тебе дал? Хочешь, я знаю. Пробегал сегодня весь день… — А взамен? — перебивает Диппер болтливого демона, глядя исподлобья, — Опять потребуешь поцелуя? — Ну зачем же? — самодовольно пожимает плечами тот, — Ведь это ты и так сделаешь. — Вот как. Повисает тишина. И только демон снова открывает рот, чтобы продолжать свои увещевания, как Диппер продолжает, мрачно и спокойно: — Это ты задумал. — А? Сайфер недоуменно моргает. Тон мальчишки ему категорически не нравится. — Чтобы я делал всё, чего бы ты ни захотел. По собственному желанию. Вопреки всяким объективным причинам. Так? Демон дергается, как от пощечины. Резко и сильно краснеет. Выдавливает из себя после нескольких секунд душащей тишины: — Возможно. И его голос вздрагивает. Когда парень успел стать настолько сообразительным? Как он мог упустить это?! Демон сверлит взглядом пол, пытаясь заставить себя начать судорожно придумывать хоть что-нибудь, но в голове упорно воцаряется пустота. Он ждет, что сейчас, вот сейчас, парень закричит, что никогда этому не бывать, никогда ты, жалкий треугольник, не заставишь меня… Этого всё не происходит. И на Билла внезапно обрушивается озарение. Диппер знает, что это не так. Он не может сказать этого, потому что отлично понимает, что нет, демон может заставить, и…! Мысль дальше думаться не хочет, и эта обреченность в парне почему-то совсем не греет душу. Атмосфера стремительно мрачнеет, свет — они же в измерении снов — становится глуше, тени — длиннее. — Зачем тебе это? Билл молчит. Он не знает, как Дипперу удалось сделать это — так перевернуть ситуацию, превратить её в чертов допрос, так испортить чудеснейший план. Он не знает, почему не может солгать, почему так теряется, когда победа, считай, у него в кармане. Он не привык не знать — и это угнетает его. — Почему ты начал это? Вопросы всё правильнее и правильнее. Парень действительно может стать отличным детективом. — Что случилось тогда, что ты забрал моё воспоминание? Тишина давит так, что, кажется, её можно потрогать. Слова Диппера разрезают её, но только для того, чтобы после них она стала еще гуще. — Это же ты его забрал. Это уже не вопрос. Билл ощущает взгляд парня на себе, и ему впервые в жизни хочется спрятаться. Что, черт побери, происходит? Он не понимает себя, и это настолько пугает его, что он даже не может злиться. — Что ты сделал той ночью, Билл Сайфер? Парень не повышал голос и не вставал с кресла, но демону кажется, что этот — последний — вопрос прогремел над ним. — Что ты сделал, Деревце, — выходит очень печально, и демон не узнаёт собственного голоса. Диппер вздрагивает всем телом. Билл ощущает мелкое, злобное торжество: надо же, понимает, чего мог натворить. — И что же я сделал? — осторожно и тихо спрашивает он хриплым голосом, в котором четко слышно плохо скрытое волнение. Билл не может ответить. Так же, как он «просто не мог» отдать воспоминание. Он жмурится, сжимает руки в кулаки, пытаясь собраться с силами, но почему-то продолжает не мочь. Он слышит, как Пайнс встает с кресла. Мягкие шаги отдаются в голове размеренным стуком, когда тот подходит к нему. Чужие ладони ложатся на напряженные плечи. — Успокойся. Теплый шёпот касается его губ, а в следующую секунду его целуют — мягко и бережно. Он моментально расслабляется и отвечает с неожиданной даже для себя готовностью, только сейчас замечая, как ужасно было напряжено это его человеческое тело, чуткое к каждой дурацкой эмоции своего хозяина. Словно он находился на самой крайней точке кипения. И, должно быть, выглядел кошмарно, раз Диппер осмелел до такого. Но чего-то очень плохого удалось избежать — и это главное. Поцелуй мимолётен — жалкие крупицы времени, не наскрести и на пару секунд. — Поцелуй меня, — упрямо говорит Билл, стараясь не думать о том, что творит. — Чт.. — Поцелуй меня еще! — он почти кричит, но не замечает этого. Слышит легкий смешок у уха. И он получает поцелуи. Много невероятных, нежных, почти невесомых поцелуев. Диппер покрывает ими всё его лицо — скулы, брови, подбородок, уголок рта, один – в кончик носа, лоб, снова скулы, легкий укус — за ухо (Билл слышит всхлип, но не хочет признавать, что он его), ладони Диппера поднимаются, Билл чувствует, как тот гладит большим пальцем щеку, а губы — опускаются, и когда они опускаются до шеи, поцелуи становятся тягучее и весомее, а его теперь существующее дыхание как-то внезапно и сразу сбивается — и Билл резко открывает глаза. Пайнс замечает это, чуть отступает назад — вон из зоны личного комфорта, и чудесные губы, руки — всё это исчезает. Билл встречает его неожиданно серьёзный взгляд и снова не знает, куда себя деть. Даже тот факт, что он смотрит сверху вниз, дающий приятный психологический бонус, не спасает. Он чувствует, что щеки начинают предательски гореть — дурацкое, дурацкое человеческое тело, в котором все эмоции как на ладони, — и старательно отводит взгляд, опять сжимая кулаки так сильно, что кожа на костяшках белеет. — Почему ты такой? — демона коробит от того, как жалко и обиженно звучит собственный голос. Он снова встречает взгляд Соснового Деревца, и, глядя ему в глаза, честно еле слышно признается: — Я не знаю, что происходит. Одна обреченность в глазах встречается с другой. Диппер горько усмехается. Билл срывается с места, порывисто и крепко обнимая его. — Я не знаю, что я… Я не знаю, я не знаю. Диппер сдается и обнимает в ответ. — И все же, — серьёзно спрашивает он через несколько секунд, — Что я наделал, что тебя так разрывает, Билл? Я чисто теоретически догадываюсь, но хотелось бы уточнить... — Тебе пора вставать, сосенка, — быстро, тревожно проговаривает Билл. И Диппер резко просыпается. Смотрит на часы. Серьёзно, «пора вставать» в четыре утра? — Это бегство, Билл. — А? Диппер? — Спи, сестрёнка, спи. «Я знаю, деревце. Я знаю.»