И пусть ничто не потревожит сны

Скулу саднит. Себастьян осторожно трогает пальцами яркий кровоподтек, морщится от вяжущей боли. Он не ожидал, что деревенские окажутся настолько озлобленными, что не побоятся напасть на полицейского. – У нас есть аптечка, – голос приглушенный, неуверенный. Себастьян чуть отстраняется в сторону, рассматривает оказавшийся в зеркале беспокойный мальчишеский силуэт. Чужая привычка совсем незаметно оказываться рядом в самый неожиданный момент стоит ему нервов. – Не нашел, – глухо отзывает он. Холодная вода неприятно стекает по шее, розоватыми потеками-пятнами остается на воротнике. Себастьян болезненно морщится – рубашку можно выбрасывать. – Она у меня. Отражение Рубена маячит у самого края зеркала, касается слишком внимательным взглядом синяков и кровоподтеков. Себастьян чувствует себя той самой собакой, разложенной на столе. Скальпель еще не разрезал кожу, но контуры уже намечены. – Решил, что иглы и скальпели тебе нужнее? Усталость и тупая боль выходят бессильной язвительностью. Себастьян никогда не умел принимать помощь, всегда предпочитал зализывать раны в одиночку. Рубен оказался рядом совсем не вовремя. Мальчишка напряженно поджимает губы. Слишком легко забыть, что он ненормально чувствителен к насмешкам. Себастьян устало трет руками лицо. На ладонях остаются яркие разводы. – Извини. Я не хотел тебя обидеть. Рубен отступает назад. Его отражение ускользает из поля зрения – как не пытайся, не получается ухватить. Себастьян оборачивается – впервые за все время этого недодиалога – но видит только пустой дверной проем. Полуоткрытая дверь, узкий луч света из коридора – ни следа его персонального призрака. Злость на самого себя накатывает с новой силой. Рувик верно рассчитал, отправив его сюда, в самое сердце своих воспоминаний. Вода заливается за ворот, щиплет веки и содранную кожу, когда Себастьян сует голову под кран. На языке пощипывает металлический привкус. Сеанс самоистязания заканчивается резко и неожиданно. Сначала Себастьян даже не понимает, что происходит. Запоздало ощущает чужое присутствие; понимает, что это Рубен закрыл воду и теперь настойчиво тянет его на себя. Удивление не оставляет его и потом, когда мальчишка усаживает его на край ванной, когда раскрывает аптечку. На языке вертится вопрос: почему вернулся, закрыв глаза на обиду и обостренную гордость? Рубен кажется предельно сосредоточенным, когда отрывает бинт, смачивает его жидкостью из пузатого флакона темного стекла. Себастьян никогда не видел его во время вскрытий, но уверен, что Рубен-Рувик именно такой: внимательный, сосредоточенный, немного отстраненный. С полной отдачей делу. Себастьян выдыхает сквозь зубы, когда смоченный бинт плотно прижимается к содранной коже на виске. Боль сводит половину лица. Запоздало приходит мысль, что антисептиком в чужом понимании может выступать спирт. Сосредоточенность на лице Рубена на мгновение – неуловимо короткое, но яркое – сменяется испугом. Бинт тут же отстраняется одним резким дерганным движением. Себастьян всматривается в него, ища подтверждение своей догадки. Замечает неуверенно сведенные брови, напряженно сжатую линию губ. – Ты что, никогда не работал с живыми людьми? Чужая рука снова дергается, и Себастьян молчаливо радуется, что задал вопрос, когда бинт находился далеко от его лица. – Я исследователь, а не медик, – вполголоса огрызается Рубен. Уголки губ ползут вверх сами собой: странно слышать такие слова от мальчишки, едва достающему ему до плеч. И отчего-то удивительно приятно наблюдать, как жизнь фразами-лучиками пробивается сквозь замкнутость и вынужденную отстраненность. – Не нужно быть врачом, чтобы уметь обрабатывать бытовые травмы, – по инерции возражает Себастьян. – Ты же не вызываешь медика, потому что расшиб коленку? Молчание у Рубена уязвленное. Себастьян запоздало вспоминает, что любой намек на свое незнание тот воспринимает поразительно остро. Будто оскорбление. К этому трудно привыкнуть. – Обычно этим занимается мама. Или Лаура. Рубен не смотрит на него, нервно теребит в руках бинт, уже начавший расползаться неровными краями. Себастьян откидывается назад, удивленный самим фактом ответа, тем, что мальчишка противится желанию забраться обратно в скорлупу, избегая тем самым выглядеть смешно или глупо. – Сначала обработай кожу вокруг раны, – Рубен мешкает, но потом все же подчиняется, нерешительно ведет влажным растрепанным бинтом по виску. Спирт немного пощипывает, мягкие прохладные касания успокаивают. Себастьян прикрывает глаза, мимолетно поддаваясь порыву; темнота под веками затягивает водоворотом. – Больно? В голосе нет ни намека на сочувствие. Не хочется открывать глаза и наталкиваться на препарирующий интерес, который Рубен зовет исследовательским. – Нет, – Себастьян, забывшись, качает головой, пытаясь сбросить мутную усталость. Рубен как-то иронично хмыкает. Как-будто он на самом деле что-то понимает и осуждает такое бессмысленное геройство. Его рука замирает, успокаивающая прохлада у виска становится отчетливее. Так хорошо. Себастьян погружается в щекотное пощипывание, тонет в податливости ткани и ритмичности сердцебиения – своем, чужом ли, не разобрать. На самом краю сознания чувствует пальцы Рубена – странно сухие, жесткие, совершенно не сочетающиеся с такой невинной внешностью. Себастьян с сожалением выталкивает себя из марева ощущений. Нельзя поддаваться этой слабости. Он успевает заметить выражение глаз Рубена – странно внимательное, задумчивое – прежде чем мальчишка отводит руку и снова становится самим собой. Движения вновь приобретают размеренность и собранность, касания бинта делаются скупыми, быстрыми. Ни одного лишнего жеста. Себастьян замечает резкую линию между бровей – ругает себя за непрофессионализм? Жалеет о порыве? Он поворачивает голову, чтобы Рубену было удобнее обрабатывать разбитую скулу. Мальчишка все так же и остается для него загадкой. Чем-то вроде любимых Майрой невозможных фигур – завораживающих, но недоступных его пониманию. Боль вспыхивает совсем неожиданно – Рубен слишком сильно вжимает бинт в кожу. Возвращает себе причитающееся внимание – Себастьян ни за что не поверит, что у него просто соскользнула рука. – Ты узнал, что хотел? Себастьян снова забывается, кивает, за что получает хмурый взгляд и новую вспышку боли. Запоздало удивляется: неужели Рубен осведомлен о его провальных попытках что-то изменить? – Более-менее. – В следующий раз ты можешь сначала спросить меня, – будто невзначай замечает Рубен. Лицо у него отстраненное, говорящее лишь о полной отдаче делу; но Себастьян готов спорить, что уязвленность в голосе ему не померещилась. – И много ты знаешь? – он не скрывает своего удивления. Может, тем самым хочет получить ответную откровенность. – Достаточно, – Рубен убирает бинт в сторону. Себастьян замечает кровавые разводы, успевает увидеть, что мальчишка не выбрасывает кусок ткани, а аккуратно прячет в глубине аптечки. – Меня… часто не воспринимают всерьез. – Большая ошибка, – отвечает Себастьян мелькнувшей обиде. Отводит плечи назад, разминая спину и приводя себя в рабочее состояние. И только потом продолжает, – Почему твои родители не пытаются договориться с рабочими из деревни? – Из принципа, – Рубен аккуратно убирает спирт, заматывает остатки бинта. Иногда кажется, что ему физически тяжело смотреть на собеседника. – Отец намерен не давать им ни цента. Себастьян хмуро трет подбородок. И без того непростая ситуация с каждым днем усложняется все больше. Должен существовать иной путь развития событий, хотя бы в одной из реальностей – пусть насквозь иллюзорной, выстроенной Рувиком специально для него. Рубен должен иметь право на нормальную жизнь. Без ожогов, без призрака сестры за спиной и повторения знаменитого сюжета По. Без напыщенных наставлений Хименеса, даже не представляющего настоящего веса своих слов. Себастьян обязан попытаться.