И пусть ничто не потревожит сны

Его будто выталкивает из сна. Первые минуты мир почти полностью состоит из ощущений. Щекотное солнце под веками, грубая фактура простыней, живое тепло чужого тела. Не нужно смотреть, чтобы узнать, что мальчишка снова заснул рядом. Себастьян должен злиться. На удивительную детскую непосредственность и отрицание морали, которая клеймит нахождение ребенка в постели взрослого мужчины. На Рубена, прорастающего насквозь, и самого себя – за то, что больше не противится ему в любой из ипостасей. Он должен. Но не получается. Дыхание греет плечо – приятное, давно позабытое ощущение. Ступни теплые – видимо, мальчишка согрелся за ночь. Еще один факт о Рубене, которые Себастьян коллекционирует подобно причудливым иностранным монеткам – он не любит вставать рано. И Себу приходится ждать его пробуждения, старательно притворяясь спящим, чтобы сохранить эту стеклянную иллюзию незнания. И если в первый раз он находит того свернувшимся в неудобной позе у самого края, то теперь отчетливо ощущает, как затекло плечо, на котором мальчишка со странной быстротой привык устраивать голову. Удивительное ощущение, позабытое желание защищать. Уберечь то светлое, что пока еще есть в Рубене. Он чувствует себя Гумбертом Гумбертом, когда осторожно кладет ладонь на узкую мальчишескую спину. Сквозь тонкую ткань рубашки ощущает тепло кожи, плавный изгиб поясницы, будто Рубен даже во сне льнет к нему, стремясь соприкоснуться еще больше. Трогательное, невыносимо пугающее стремление к близости. Себастьян невесомо гладит Рубена по спине; думает о такой призрачной хрупкости и заброшенности. С внутренним трепетом касается шеи, там, где у Рувика темнеет след от ожога. И замирает, почти не дыша, когда тот сонно выдыхает – видимо, кожа очень чувствительная, если реагирует даже на такое мимолетное прикосновение. Чуть помедлив, поднимает пальцы на лицо; чужое плавкое одиночество гарью оседает на подушечках. Он ведет большим пальцем по скуле, мягко касается виска, просвечивающей жилкой. Аккуратно убирает прядь волос за ухо – еще один позабытый жест, созвучный чему-то глубоко личному. Себастьян почему-то не спешит отводить руку. С каждой минутой проведенной в этом доме рядом с Рубеном, внутри все больше разрастается что-то страшное и бездонно-глубокое. Не имеющее названия. Он думает, что сейчас больше всего хочет, чтобы Рубен оставался таким. Увлеченным, любознательным, немного странным - но только самую малость. Живым. Со странным удовлетворением понимает, что ради этого готов оставаться здесь, рядом с ним. Променять свою жизнь на слабое подобие существования в чужом разуме. Эта отчаянная серьезность сушит горло и тяжестью оседает в груди; Себастьян прикрывает глаза, раз за разом сбегая от этой глубины и значимости в спасительную сонную темноту. И делает вид, что совсем не замечает, как Рубен украдкой подвигается к нему еще ближе.