И пусть ничто не потревожит сны

От запаха подсолнухов внутри разрастается тяжелое и горькое. Еще не состоявшаяся трагедия с каждым днем все сильнее сковывает мысли и чувства. Рубен чувствует его тревожность, пусть до конца и не осознает ее, и от этого ластится еще больше, разрастается изнутри раковой опухолью, расходится метастазами по всему организму. Ожидание с каждым днем душит все сильнее и сильнее. Из окна библиотеки слишком хорошо виден амбар, и Себастьян не знает на что больнее смотреть: память о будущей трагедии или бледного – теперь он знает, что это потому, что тот постоянно сидит за книгами – мальчишку, теплого, восприимчивого, не знающего своей участи. Рубен читает, склонив голову к плечу, приоткрыв губы. Увлеченный более чем полностью. Факты-монетки уже складываются в ровные высокие столбики, и Себастьян осторожно прибавляет к ним еще одну. Если при родителях он держит спину прямо, то с ним же всегда сутулится, будто становится меньше и покладистее. Удивительный жест доверия. Себастьян снова переводит взгляд на амбар, на горящие цветом подсолнухи. Ему не понять, как в такую погоду можно сидеть за книгами, в склепоподобной тишине библиотеки. – У тебя есть семья? Себастьян выныривает из размышлений, поворачивает голову в сторону голоса. Машинально касается металлического ободка на пальце – заметил, как же мог не обратить внимания, если он никогда не снимает кольцо. У Рубена взгляд внимательный, нарочито отстраненный – как и всегда, когда он говорит о чем-то, чрезмерно ему интересном. Сжатые ладони лежат по обе стороны от книги, ноги стоят слишком прямо. Себастьян закусывает уголки губ – мальчишке никак не удается прятать эмоции. Мягкая прохлада покалывает пальцы; он напряженно перебирает варианты ответа. Вся проблема в том, что он сам не знает, какой из них правильный. Рубен ждет, не торопит. В рассеянном ожидании укладывает подбородок на соединенные пальцы. Взгляда не отводит. – Они мертвы, – коротко отвечает Себастьян. Рубен задумчиво кивает. Легко соскальзывает со стула – иногда кажется, что кости у него полые, птичьи – незаметно оказывается рядом. От него тоже пахнет подсолнухами. Рубен аккуратно поворачивает его кисть – пальцы прохладные, очень приятные – рассматривает гладкий, без украшений, ободок кольца. Нитка сухой травы – опять играл с Лаурой в амбаре – дрожит у него в волосах, у самой шеи, и Себастьян почему-то не решается ее снять. Он может чувствовать себя польщенным – редко что помимо исследований удостаивается такого пристального внимания. Себастьяну невыносимо хочется дернуться, отстраниться поспешно, а от того неловко, когда чужие пальцы бесцеремонно касаются полоски металла, проходятся в задумчивом жесте. Холодная дрожь прокатывается по спине, собирается напряжением между лопаток. Сам того не осознавая, Рубен касается очень личного, старательно хранимого в глубинах памяти, в развороте ребер. Чуждые друг другу миры – лучистое семейное счастье и кровавая пелена кошмара – встречаются на границе аккуратных подушечек пальцев и ободка кольца. У Рубена расширенные зрачки и по нервному влажные губы – интересно знать, что же он себе представляет. Себастьян чувствует себя гранитной церковной статуей – холодной, равнодушной и недвижимой. Но все же он совсем оказывается не готовым к тому, что Рубен потянет кольцо на себя. На пальце остается полоска светлой, не выгоревшей на солнце кожи; мальчишка, забывшись, досадливо фыркает. Себастьян не обращает внимания, слишком занятый своими эмоциями, ощущениями. Без кольца он чувствует себя обнаженным. Очередным подопытным – со снятой кожей, расплетенными мышцами, раскрытой клеткой ребер. Совсем ошеломленным. Именно этим он объясняет себе то, что не перехватывает пальцы мальчишки, когда тот окончательно снимает кольцо. Рубен взвешивает на раскрытой ладони металлическую полоску, наверняка нагретую его прикосновениями. Держит осторожно, но одновременно с тем как-то скованно. Будто в его руке лежит отвратительное насекомое. Впервые Себастьян видит в его мимике и жестах нечто, похожее на брезгливость. – Тогда почему ты его носишь? Голос переливается нездоровым интересом. Рубен понимает, что вопрос неприятный, болезненный, странный, но все равно лезет безжалостным любопытством внутрь, в самые темные уголки памяти. На короткое леденящее мгновение становится Рувиком. Себастьян машинально протягивает руку, стремясь вернуть частичку себя обратно, но тот неожиданно закрывает ладонь, отводит ее назад, прижимая к груди. Требует ответа на вопрос, почему-то такой значимый для него – Себастьян давно научился распутывать его змееподобные клубки эмоций-жестов. Он задумчиво трет светлую полоску на безымянном пальце. Взгляд у Рубена все такой же пристальный и тяжелый, но теперь переполненный каким-то голодным ожиданием. – Чтобы помнить. Чтобы добиться расплаты несмотря ни на что. Чтобы... – он осекается, совсем некстати вспомнив, что говорит это ребенку. Себастьян устало трет лицо; застарелая, уже покрывшаяся корочкой боль поднимается илистой мутью. Не стоило так часто идти на поводу у Рубена, забывать, чем он является. Сначала он думает, что ему кажется – настолько прикосновение легкое, невесомое. Но когда опускает глаза, то натыкается взглядом на чужие пальцы, сжавшиеся на локте в нерешительном жесте поддержки. Рубен выглядит почти удивленным, будто сам от себя не ожидал подобной решительности. Он молча протягивает все еще закрытую ладонь к Себастьяну. Тот принимает ее с осторожной признательностью; чуть помедлив, мягко разжимает чужие пальцы, неожиданно безвольные, совсем не сопротивляющиеся. Как будто снова оказывается перед давним выбором: положить свою жизнь на алтарь памяти или мучительно учиться существовать дальше. Себастьян ведет плечами – наверняка подсознание снова играет с ним злые шутки. Он берет кольцо аккуратно, двумя пальцами, но все равно невзначай соприкасается с чужой ладонью. Стараясь не отдернуть руку слишком рано, отводит ее чересчур поздно – судит по тому, как Рубен нервно ведет плечами, спазмически вскидывает голову. А потом, когда Себастьян наконец забирает кольцо, прячет одну ладонь в другую, трет подушечками места соприкосновения кожи с кожей. Странная реакция. Он ждет, но тот так и не спрашивает, что с ними произошло. Ощущает странную смесь страха и благодарности – можно снова жить дальше, противясь желанию напиться, пока струп времени еще до конца не отошел под бесцеремонными вопросами. Рубен пугает его жадным интересом, одержимой привязанностью, затягивающей все больше и больше пустотой внутри. Подсолнухи отчего-то пахнут особенно горько.