I think I saw you

Так мокро. Так мокро. Почему так мокро? Все мое тело липнет. Мои волосы, как губка, пропитанная водой. Почему так мокро? И почему так темно? Нужно открыть глаза. Вот так. Ночное небо надо мной, звезды. Кто я? У меня же было имя. Мое имя. Точно, Гарри! Меня зовут Гарри. Что сегодня за день? Что сегодня было? Школа и дом, все как обычно. И кажется еще что-то… Вечеринка? Это была вечеринка. Пьяная Кэрри, ее первый секс, красные стаканы, металлическая лоза…и парень. Почему так мокро? Небо, небо, звездное небо. Зачем я лежу и смотрю наверх? Надо вставать, иначе простужусь. Еще и в какой-то воде лежу… Мама будет недовольна. Вся одежда мокрая. Вот попадет от нее... Почему так тяжело встать? Давай, Гарри, поднимайся. Вот так. Ого, что это? Почему здесь куча полиции и реанимация? А сколько людей в форме…Странно, они все шевелят губами, но я ничего не слышу. Постойте…Почему я ничего не слышу? Ничего, кроме собственных мыслей. Как-то жутковато. - Эй! Странный у меня голос. Как-будто вовсе и не мой. Такое чувство, что он в записи. Ненавижу свой голос в записи- какой-то девчачий. Уф, ноги подкашиваются. Как-будто тоже не мои. Как там управлять ногами? Ну вот, вроде иду. А куда иду? Нужно спросить у врачей, что со мной. Почему я чувствую себя так, словно я облако? Почему у меня ощущение, что вот вот подует ветер и меня унесет прочь от этого места? И почему я ничего не слышу, кроме самого себя? Наверное, что-то со слухом. Неужели все-таки застудил? Похоже, сейчас не лучшее время обращаться к этим врачам. Им явно не до меня. Они чем-то тут заняты- носятся туда сюда, суетятся. И полицейские тоже собрались кучкой, что-то пишут, обсуждают. Интересно, что здесь случилось? И почему я был здесь и ничего не заметил? Странно это все. И мокро. Очень мокро. Все вокруг в формах - в белой, зеленой и грязно-синей. Хотя нет- вон там среди кучки полицейский мелькает что-то красное, чье-то платье. Подойду поближе, может, спрошу у полицейских, что случилось. Если конечно услышу их ответ. Надеюсь, мне выделят хоть одного медицинского работника. Красное платье. Красивое. Такое же, как у моей мамы. Стоп. Похоже, прорезается слух. Может, вовсе и не нужен мне врач… Боже, какой кошмарный звук! Кто-то так жутко плачет. Лучше б я и дальше ничего не слышал. Кошмар, этот крик у меня в голове! И всхлипы. И причитания. Женский голос. Женщина рыдает. Та, которая в красном платье. Я знаю этот голос. Я знаю это платье. Только оно должно быть светло-розовым, а теперь оно красное. Ярко-красное. И не полностью, а местами. Пятнами. Мама. Что ты здесь делаешь, мам? И почему ты так плачешь? Почему кричишь, вместо того, чтобы просто говорить? Почему твое платье стало красным? И сейчас ведь ночь. Разве ты не должна спать? - Что случилось, мам? Я подошел достаточно близко, а она меня не слышит. Это все полицейские. Они слишком громко ей что-то говорят. Теперь я их тоже слышу. Словно бы сквозь вату в ушах, но слышу. - Мэм, я попрошу медсестру принести вам еще успокоительного. - Господи…. Господи…. - Мэм, присядьте. - Господи боже… За что??? Как же жить дальше??? Как раньше, мам. Как раньше. Ведь ничего не изменилось, да? - Простите, можно пройти? Я должен пройти. Моя мама не в себе. Пропустите, пожалуйста. Я стою прямо позади полицейского и говорю ему это достаточно громко, а он даже не оборачивается. - Простите, вы меня слышите? А он не слышит. Нужно постучать его по плечу. Тогда обернется. Что такое? О Господи, что с этим полицейским? Почему у него такое плечо? Почему у него такое все? Он как дымка. Он призрак? Что за кошмарный сон? - Мистер? – я иду к другому полицейскому, все еще косясь на того. – Мистер, вы должны мне помочь. Я снова кладу руку на его плечо, и она проскальзывает сквозь него. Я в ужасе отшатываюсь назад. Что это за… - Ма-а-ам! – мне страшно. Я хочу, чтобы мама объяснила мне, что происходит.- Мам! Мам, что с ними со всеми? Что с тобой? Почему все такие странные? Она меня не слышит, продолжает рыдать. К ней идет медсестра и несет ей таблетки. Она проходит мимо меня. Точнее, слишком близко, почти сквозь. Медсестра отодвигает полицейских руками и под ней они не растворяются. Как это возможно? Я проскальзываю в образовавшийся коридор из людей и достигаю мамы. - Мамочка! Я налетаю на нее, заранее зная, что сейчас выплесну всю воду из стакана в ее руке. Но нет. Она подносит его к дрожащим губам и пьет. А где я? Как я оказался позади нее? Почему я обнимаю себя руками, вместо того, чтоб обнять ее? Такое чувство, что меня чем-то накачали на вечеринке, и теперь я вижу слишком жестокие галлюцинации. - Мама? Я с осторожностью поправляю локоны, прилипшие к ее мокрым от слез щекам, но они не двигаются с места. Мама тоже дымка. Как и все они. Я отхожу от них, словно загипнотизированный и трогаю все, что попадается мне на пути: людей, полицейские машины, какие-то носилки, машину реанимации- все словно сделано из пара, сквозь который свободно проходят мои руки. Я замираю, когда вижу суету внутри машины реанимации. Точнее, ее окончание. Я вижу, как все спешат, спешат, а потом раз! и перестают. Внутри машины много красного: какие-то простыни на полу, перчатки медсестер, инструменты. Мне становится интересно, и я подхожу ближе. Ничего себе. Парень похож на меня. Один в один. Просто копия. Лежит и не двигается. Только весь красный и волосы слиплись. Лицо слишком разбитое. И такое чувство, что голова у него из пластилина, который мяли и придали странную форму. Темно-красного пластилина. - Бедный парень, - слышу я разговор медсестер.- Пожить не успел. Семнадцать лет и все, конец. Мне тоже семнадцать. - Мэм, нам придется отвезти его в морг. Мы позвонили вашей сестре, она скоро приедет за вами. - Я не поеду!- мама кричит не своим криком, и мне становится больно. И это странная боль. Она должна быть в разы сильнее, ведь я никогда не видел мою маму такой. И я хочу прижаться к ней, успокоить ее, понять, что ее так растревожило, но не могу. И эта моя боль смешана с внутренним умиротворением. Мне так хорошо, меня ничего не заботит. Но я слышу ощущение боли, ощущение страха, ужаса, непонимания, смятения. Я чувствую все, но только словно бы через какую-то стену. Словно до меня доносятся не сами чувства, а их отголоски. - Я поеду с сыном!- кричит она сквозь слезы. - Поехали, мам! Уедем отсюда! Поехали домой!- кричу я ей в ответ и бегу навстречу, но она проносится сквозь меня. Я останавливаюсь от ужаса. Оборачиваюсь и вижу, как она прыгает в машину реанимации. Вижу, как она ложится на того красного парня, еще сильнее пачкая свое платье. Вижу, как она целует его разбитое лицо, и подхожу ближе. Это меня она должна целовать. Почему его? - Гарри! Гарри, сыночек…- причитает она, и в меня начинает вселяться понимание происходящего.- Не уходи, родной! Не покидай меня! Это я виновата… Это я отправила тебя гулять… Я! Прости меня! Я так тебя люблю, сыночек! Гарри, пожалуйста…прости меня…Не уходи… О, господи боже…

***

Я дома. Мой дом такой же, как и всегда. Чистый, теплый, опрятный. Здесь пахнет выпечкой и мамиными духами. Мама сидит в гостиной. С ней моя тетя и кузина Лоран. Мама плачет не переставая. Тетя Дэбби успокаивает ее, старается быть сильной для нее, но я вижу, как он плачет вместе с ней. Лоран куда-то ушла, и я иду ее искать. Смотреть, как мама плачет по мне и не иметь возможности ее утешить - самое страшное, что я мог когда-либо себе вообразить. Лоран в моей комнате. Я ненавижу, когда кто-то лазает в моей комнате. Хочется вытолкать ее отсюда, обозвать, как я всегда это делал, получить от нее пинка в ответ, как всегда делала она. Но я не могу. Я всего лишь призрак. Я ничего не могу поделать- они не слышат меня и не видят. Вот, как это бывает. Вот, что оказалось на самом деле. Это не они все были странными, а лишь я. Они остались быть нормальными, а я вот нет. Я всего лишь странная субстанция, которая не понимает ничего происходящего. Которую они оплакивают. Я- причина их горя, и я не могу избавить их от него. Лоран проводит пальцами по моему комоду, оставляя на его поверхности длинный след из стертой пыли. Я всегда забывал об уборке. В этот раз даже не успел убраться. Она задерживается возле фотографий, висящих на стене. На них мы с мамой, я маленький, еще одно фото, где мы маленькие вместе с Лоран, голые, стоим по щиколотку в море. Она улыбается, глядя на нее, и начинает плакать, закрыв ладонью рот. Из ее глаз струятся слезы. Я тоже помню это, Лора. Помню, как и ты, все эти дни, когда мы сводили с ума родителей своими выходками, когда кормили друг друга песком, думая, что это каша. Помню, как мы сбивали себе коленки, падая с велосипеда. Помню твой розовый, с разноцветными кисточками на руле. Помню, как ты хвасталась домиком на дереве, который сделал тебе твой папа. Я всегда завидовал, что он у тебя есть. И я говорю не о домике. Дядя Бен замечательный папа. Я буду скучать по нему. У меня никогда не было отца, а он его мне заменял. Помнишь, как ты дразнилась из-за этого? Уверен, сейчас тебе стыдно. Не хочу, чтобы тебе было стыдно. Не хочу, чтобы ты в чем-то себя винила. Никогда. Лоран смотрит на фото, где мы с Кэрри. Интересно, она уже знает, что меня больше нет? Она еще пьяная или может, успела протрезветь? Как прошел ее первый раз? Так жаль, что я так никогда и не узнаю, было ли ей больно, была ли кровь, был ли он нежен и встретятся ли они еще. Лучше бы она уже знала. Не хочу стоять здесь и представлять, что ей вот вот сообщат это. Не хочу видеть, как она приходит в наш дом, как плачет на плече у моей мамы. Не хочу. Мне мокро. Мне мокро каждый раз, когда они плачут. Как только они сообщают новость о моей гибели кому-то еще, мне становится еще мокрее. - Нет, Лора, нет!- кричу я, но меня не слышно.- Лора, только не туда, умоляю! Она лезет под мою кровать и достает оттуда коробку. Там все самое дорогое и памятное. Она скрещивает ноги и открывает ее. Я сажусь напротив в такую же позу и смотрю, что будет дальше. Она достает диски с музыкой. Моя самая любимая музыка. - Отличный выбор, - всхлипывает она с улыбкой, прочитав название. - Я знаю, - отвечаю я, словно она меня услышит. - Это моя любимая группа. - Поставь ее. Хочу послушать в последний раз. Она встает на ноги и несет диск к проигрывателю. Я опешевши смотрю на нее. Мне даже на миг кажется, будто она меня услышала, но это лишь совпадение. Из колонок доносится звук, и я закрываю глаза. - Сейчас будет мой любимый момент, - говорю и пропеваю его вместе с солистом. - Боже, ты все еще хранил их! Ее голос заставляет меня открыть глаза. Она снова сидит напротив меня, а в ее руках маленькая баночка с ракушками. - Лето 2006го. Помнишь, как много их было на том берегу? Это все, что мы успели забрать до начала грозы, - говорю я. - Все, что мы успели собрать до грозы, - не ведая того повторяет она, перебирая их пальцами. Слезы падают прямо на ракушки. Наверное, они чувствуют себя как дома, когда соленая влага касается их шершавой поверхности. - Ух ты, - говорит она, шмыхая носом и вытирая щеки рукавом.- Твои комиксы. Прости, что смеялась над твоей мечтой быть Халком. Он, правда, смешной. Зеленый… - Зато супер сильный! Я бы мог открутить голову любому твоему бывшему или порвать его на кусочки. Мне тоже хочется плакать, но кажется, призраки лишены этой возможности. - Нет, нет, нет!- протестую я и по инерции тянусь к коробке, чтобы закрыть ее. Но, увы, я умер, а духи коробок закрывать не умеют. Приходится, смерившись, смотреть, как моя кузина достает со дна коробки самое ужасное. Самое меньшее, о чем бы я хотел, чтобы узнали родные после моей смерти. Это вырезки из журналов всех гейских пар, которые когда-либо меня вдохновляли и давали надежду на мое счастливое будущее. Лоран внимательно рассматривает фото целующихся и обнимающихся парней, а я слежу за ее реакцией. - Серьезно? – шепчет она с улыбкой. – Я догадывалась, а мама не верила. - Ты обсуждала это с тетей Дэбби? О боже… Я хватаюсь за голову. Это же унизительно! - Тот парень из лагеря…. Как там его? Майкл? - Микки. - Я же видела, как ты пялишься на него! Мог бы и сказать кузине. Я бы все равно ни на секунду не перестала любить тебя. Может только подразнила бы немного. Ладно, много. - Я люблю тебя, Лора, - шепчу я, и сейчас мне так хочется ее обнять.

***

Это так странно - снова видеть свое тело. И я выгляжу дико и неестественно. У меня желтый цвет лица, подкрашенные губы, а в голову явно засунули что-то, чтобы она не была такой смятой, как после того, как меня сбила машина. Я лежу среди белого атласа и белых цветов. На фоне этого цвета цвет моего лица напоминает воск. Мне не нравится видеть себя таким. Но еще больше мне не нравится видеть здесь свою маму, которая за пару дней ослабла настолько, что ее ведут под руки. Ее цвет лица еще страшнее моего- бледная, с синими губами и красными от слез глазами. Я вижу на кладбище всех родных и знакомых. Многие из них плачут. Не знаю, возможно ли это, но у меня сжимается сердце, когда я вижу слезы дяди Бена. Мужские слезы всегда казались мне показателем самой сильной боли. Здесь для меня уже приготовлена ямка в точности такой же формы, как гроб. Мне нравится это место. Меня похоронят прямо под кустарником сирени. Люблю сирень. В середине лета всю мою могилу укроют осыпавшиеся цветы. Это так красиво. Жаль, я ничего уже не увижу. Интересно, когда меня похоронят, я, то есть моя душа, уйдет в небытие? Или я так и останусь призраком? Разве души не должны отправляться на суд божий, чтобы потом попасть в рай или ад? Останется ли мое сознание со мной или я просто стану дымкой и растворюсь в воздухе, навсегда потеряв самого себя? Я чуть не опоздал на церемонию своего погребения, пока размышлял о том, что ждет меня уже буквально через полчаса. Я чувствовал страх, словно он был настоящим, живым. Неизвестность всегда пугает нас. Хотя пугала ли она бы нас меньше, если бы мы точно знали, что произойдет что-то страшное? Так у нас хотя бы есть надежда на лучшее. Выходит, мы не неизвестности боимся, а того, что наши надежды не оправдаются. Все прощаются со мной, по очереди подходят к гробу и прикасаются ко мне. Меня не покидает ощущение, что я должен все это чувствовать - это же мое тело, в конце концов. Но видимо теперь это просто оболочка. Вот он я - кто всегда сидел внутри того, кто отражался в зеркале каждое утро. И меня никто не касается. Никто не прощается со мной, хотя настоящий я не там, в гробу, а здесь, невидимый и незамеченный. Я подхожу ближе к своему телу, чтобы слышать, что мне говорят. В основном, все просто желают мне небесного царства и землю в виде пуха, но самые близкие не обходятся этим. - Ты был хорошим парнем, Гарри. Я всегда мечтал о таком сыне, как ты. Надеюсь, там ты нас не забудешь. Дядя Бен говорит вкрадчиво. У него необычный голос. Я привык к нему веселому, а здесь он словно робот. - Приходи ко мне, ладно? Надеюсь, ты не злишься за то, что взяла пару твоих вещей себе. Мне нужно помнить тебя, всегда. Лоран не договаривает и уходит, разразившись рыданиями. Я готов отдать ей все, все свои вещи и всю свою душу, лишь бы она не была так несчастна, но душа- это все, что у меня осталось. Мама ничего не может сказать. Она ложится на мое тело, целует мои щеки, лоб, губы. Ее слезы скатываются по моему жуткому лицу, и я так хочу почувствовать их тепло, так хочу еще разок ощутить мягкость ее губ, ее нежные руки, обнимающие меня, и я, правда, пытаюсь плакать, навзрыд, но не могу. Словно мои слезные железы изъяли из моих глаз. - Я люблю тебя, милый!- единственное, что я могу понять из ее бессвязной речи и всхлипов, прежде чем ее отводят от моего тела. - Я тоже люблю тебя, мамочка. Очень сильно люблю. Я вижу Кэрри. Она, ссутулившись, идет ко мне и опускается на колени перед моим гробом. Она не падает на мое тело, не разражается рыданиями. Она лишь держит меня за руку и долго долго смотрит на мое лицо. Такой любви в ее взгляде я не читал даже тогда, когда согласился подружиться со Стивеном- парнем, который так ей нравился, чтобы потом рассказать ему о ней. Ее пальцы гладят мою холодную кожу, а по ее щекам, не переставая, струятся слезы. Я вижу, насколько опухли ее глаза и потрескались губы. Видеть своих родных в таком состоянии - вот настоящий ад. Так что, даже если я попаду туда после того, как меня похоронят, я буду считать его раем. - Мы так много не успели, - говорит она еле слышно. – Все должно было быть не так. Мы должны были поехать в колледж. Вместе. Заселяться в общежитие, перевозить вещи. А теперь ты здесь, останешься лежать под землей, а я должна ехать без тебя. Она срывается на рыдания, трясется, прислонившись лбом к гробу, но вскоре успокаивается и снова смотрит на меня. - Я не хочу жить без тебя, Гарри. Я не могу представить себя без тебя. Ты словно моя лучшая часть, понимаешь?- она снова рыдает, и вытирает глаза.- Тут позади меня собралась целая очередь, так что… наверное надо прощаться. Я должна сказать тебе кое-что, что никто еще не знает. Как раньше - только между нами. Я беременна, Гарри. После того раза на вечеринке. У меня будет ребенок. И больше всего на свете я мечтала, чтобы ты подержал его на руках. А теперь я мечтаю, чтобы твоя душа нашла пристанище внутри моего малыша. Это будет лучший подарок. Я хочу тебя рядом с собой. Всегда. Я люблю тебя, дружище. Черт, боже, ты ведь так и не нашел своего единственного…черт! Кэрри падает на землю и плачет, а ее папа поднимает ее и уводит в сторону. Я стою, как вкопанный и смотрю ей вслед. У нее будет ребенок. Господи, у нее будет ребенок, а я даже не увижу его, не узнаю, какого он будет пола! Он будет расти, учиться ходить, произнесет свои первые слова, пойдет в школу, впервые влюбится. Он будет жить. Все они буду продолжать жить, меняться, отмечать праздники и новые события. Однажды Лоран выйдет замуж, и все они будут гулять на ее свадьбе. Когда-нибудь мама, как и всегда мечтала, продаст старый дом, чтобы купить новый. Она соберет всю семью и друзей за одним столом, чтобы отпраздновать новоселье. Тетя Дэбби в один прекрасный момент разрешит дяде Бену купить огромного сенбернара. Он будет счастлив. Будет бегать с ним по пляжу, отпустив с поводка. Будет смеяться, когда шершавый язык пса станет облизывать его лицо. Я все пропущу. Все. Какая-то незнакомая женщина пробирается в толпу. Я не знаю, кто она, но на ней траурная одежда. Она старается не смотреть на мое тело, словно не хочет переживать эту боль. Я замечаю в ее руках свитер. Она неуверенно сминает его, поглядывая на мою маму, и в ее глазах я вижу сожаление. - Простите, я не знаю, к кому обратится…- говорит она нашей соседке на ухо, и я не слышу, о чем она шепчет ей потом. Я наблюдаю, как соседка с жалостью смотрит на женщину и ведет ее за руку к тете Дэбби. Что-то говорит ей, а тетя передает это моей маме. По маминому лицу похоже, что ей все равно. Она лишь отрешенно кивает, не сводя взгляда с моего тела. Я вижу, как тетя Дэбби спешит к священнику и иду туда, чтобы узнать, в чем дело. - Эта женщина говорит, что к ней во сне пришел покойный парень . Он сказал, что ему там холодно и попросил передать свитер. Она очень просит положить его к нашему Гарри, чтобы он передал. - Конечно, - отвечает священник.- Это нормально. Кладите в ноги. Когда меня накрывают крышкой и погружают под землю, когда священник отпевает меня и читает молитвы, я смотрю, как горстки земли накрывают мой гроб. Я смотрю туда и вижу парня, который так хотел жить и который так мечтал быть счастливым с кем-то таким же, как он сам. Мой любимый, я так и не нашел тебя, так и не встретил. Наверное, я был прав, говоря, что на свете нет моей второй половинки. Зачем она тому, кто вот вот умрет? Я всегда жил лишь половиной и умер половиной. Я так и не обрел свою судьбу, так и не успел почувствовать, какого это, когда тебя любят без памяти. Не успел узнать, какого это - целовать любимые губы, запускать пальцы в растрепанные волосы, вдыхать аромат родного тела, гладить руками кожу и слышать, как из-за тебя у кого-то учащается сердцебиение. Мне так и не сказали: «Я люблю тебя, Гарри», а я так и не ответил: «Я тоже люблю тебя, любимый». Все мечты, надежды- все скрывалось под землей на моих глазах. И я понял - умирать не больно. Больно быть мертвым.