Обито из клана Учих

      Пробуждение оказалось на удивление отвратительным: мало того, что он уснул прямо за столом, так еще и проснулся из-за ужасной боли в горле. Боль была почти настолько же сильной, как и в момент ожога, а во рту появился неприятный металлический привкус. Соображать получалось с трудом, но, тем не менее, Обито все же понимал, что при всей его нелюбви к больницам без помощи ирьёнина было, увы, не обойтись. Окинув взглядом фоторамку на столе, он, повинуясь порыву, достал из нее фотографию и вложил в найденную ранее книжку – носить с собой фото Итачи просто так, безо всякого прикрытия в виде книги, казалось неуместным, все же теперь он считался нукенином.       Положив книгу обратно в карман, Обито бросился прочь из дома, стремясь как можно скорее покинуть квартал Учих; из-за этой спешки, он частенько врезался в мирно снующих по улицам людей, краем сознания ужасно жалея о том, что не может даже извиниться перед теми, кого так неосторожно сбил. В какой-то момент его схватили за плечо, наверняка один из пострадавших из-за его неосторожности; дернувшись несколько раз в безуспешной попытке вырваться, Обито обернулся, тут же замирая при виде такой знакомой серебристо-белой шевелюры.       - Эй, смотри куда бежишь, - с ленцой в голосе напутствовал его прохожий.       Ошалевший от неожиданной встречи Обито вскинул голову вверх, встречаясь с Какаши взглядом, и беззвучно хмыкнул, увидев на нем его неизменную темно-синюю маску. Вот уж кто не изменился за все эти годы, так это он!       - Этот шрам, - с некоторой долей озадаченности продолжил Какаши, явно заметив порез, а то и вовсе отсутствующий глаз. – Тебя нужно отвести к ирьёнину.       Радость от встречи с товарищем по команде тут же испарилась, и Обито мысленно обозвал себя идиотом за наивность; да почему он вообще вдруг решил, что старые товарищи его тут же узнают даже в этом теле? Конечно же, этот дурак Какаши его не узнал, он же умер у них на глазах, да и сам Обито не был садистом и должен был только порадоваться тому, что тот не провожает каждого проходящего мимо Учиху взглядом побитой собаки, но все равно было почему-то ужасно обидно. Желание разговаривать пропало и, воспользовавшись тем, что хватка на его плече немного ослабла, он снова рванул вперед и бежал, не останавливаясь, прямо до самого госпиталя.       Мысль о том, что Какаши за все эти годы мог попросту забыть о нем, вычеркнуть его из своей жизни, была не менее болезненной, чем пылающее горло.       В госпитале перед Обито остро встала проблема коммуникации, ведь на первый взгляд он и болен-то не был: ни тебе переломов, ни потеков крови, которые он оставлял бы за собой на полу, только воспаленный порез на лице и пустая глазница. Нет, ему бы, конечно, оказали бы первую помощь без особых вопросов, но его же беспокоило обожженное изнутри горло, а в собственной способности объяснить это на языке жестов Обито все же немного сомневался. К счастью, пока он искал что-то, способное справиться с той же задачей, что и письменные принадлежности в целом, его окликнула смутно знакомая медсестра. Игнорируя ее причитания о том, что в таком состоянии покидать палату было крайне неосмотрительным шагом, он потянул ее за рукав халата, чтобы привлечь ее внимание, и указал на горло, в надежде, что она поймет его правильно.       К счастью, этого оказалось достаточно, и вскоре Обито вновь лежал на больничной койке, бережно завернутый в одеяло, и наслаждался тем, что благодаря обезболивающим горло у него больше не болело. Женщина, которую он вначале принял за медсестру, оказалась полноценным ирьёнином, и в какой-то мере он был даже рад, что она так и осталась в неведенье относительно его ошибки - в подобных ситуациях куноичи иногда переклинивало и они жестоко мстили за каждое действие или слово, которое казалось им проявлением шовинизма. Куноичи вообще были ужасающими созданиями, что лишь подтверждали примеры бешеной в гневе Анко и скорой на расправу Тсунаде. Даже подруга сенсея, Кушина-сан, и то порой казалась жуткой, благодаря чему Рин представала перед Обито в самом что ни на есть выгодном свете.       Не подозревая обо всей той каше, которая в тот момент творилась у Обито в голове, ирьёнин, даже не дожидаясь вопросов, начала рассказывать о его ранениях. Так он узнал, что глаз сохранить не удалось, потому что, чтобы избежать инфекции, остатки глазного яблока пришлось удалить. Как ни странно, но известие об этом перенести оказалось куда проще, чем казалось на первый взгляд; возможно, в силу того, что на фоне всех происшедших событий это было не самой большой проблемой. Ведь разве мог Обито так уж сильно переживать из-за потери глаза, если ему уже довелось пережить собственную смерть? Впрочем, это не значило, что отсутствие одного глаза не повлияло ровным счетом ни на что. Вовсе нет: кроме психологического дискомфорта, когда ему постоянно казалось, будто ему достаточно лишь открыть левый глаз и все встанет на свои места, у него появилась и «слепая зона», которая означала, что любая атака с левой стороны может в один день стать для него фатальной, потому что он ее попросту не заметит.       Сильнее всего по генину ударило отсутствие голоса; впервые за всю свою жизнь он задумался о том, как же много он привык говорить. Сейчас же, даже находясь под воздействием обезболивающего и не чувствуя боли, Обито чувствовал ужасный дискомфорт из-за того, что ему теперь недоступна даже обыкновенная вежливость – максимум, на что он теперь был способен, это кивки и поклоны. Ирьёнин, впрочем, клятвенно заверила его, что голос вернется, если он не будет пока напрягать голосовые связки, и торжественно вручила ему чашку с еле теплым бульоном – достаточно холодным, чтобы не раздражать горло, и достаточно теплым, чтобы при этом не чувствовать к нему отвращение.       Едва лишь пригубив еле теплую жидкость, Обито почувствовал головокружение и слабость. В момент, когда бульон коснулся слизистой, он не смог отогнать ощущение, будто в глотку залили кипящей смолы; его хватило лишь на то, чтобы сложиться пополам, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, не в силах даже закричать из-за страха, что вместо крика из горла вырвется шар огня. Закрыв глаза, Обито видел вспышки света, мысленно переносясь то к мосту Каннаби, то к сражению с Итачи, грезя наяву бесчисленными поединками, для победы над противниками в которых ему приходилось использовать дзюцу огня, которое раз за разом изнутри обжигало его горло.       Кто-то постучал его по спине, отчего Обито зашелся в кашле: потеряв в какой-то момент связь с реальностью, он все еще чувствовал, как давится собственным пламенем.       - Саске-кун! Саске-кун! – донесся до него чей-то голос, преодолевая даже огненную стену, и обжигающее его пламя как будто чуть утихло.       Голос был явно женским, он был совершенно не похож на ангельский голосок Рин, да и на нарочито недовольное ворчание Кушины-сан походил мало. Тем не менее, Обито он был откуда-то знаком, пусть даже и звали не его, а какого-то Саске.       …Ох, верно. Ведь теперь его так зовут – Учиха Саске.       Сморгнув непонятно откуда взявшиеся слезы, он хотел было машинально вытереть лицо рукавом, но его руку перехватила цепкая рука ирьёнина. И от платка, и от помощи Обито отказался – чай, не маленький уже, поэтому попросту сделал вид, что его крайне заинтересовала стена, а когда ирьёнин окликнула его – зыркнул на нее и демонстративно скрылся под одеялом.       Собственная реакция на теплую пищу его испугала: до этого момента он даже не подозревал, что единожды подвевшая его техника так сильно на него повлияет. Однажды, еще во время первого экзамена на чунина, он подавился конфетой и дзютсу огня, которое он пытался применить, попросту не получилось, вылетев из его уст просто столпом ало-красных искорок, но тогда эта ошибка не стоила ему кошмаров и отказа от конфет. В данном же случае кислород, который Обито собирался выдохнуть, благодаря стихийной чакре вспыхнул слишком рано и, хотя он сам был благодарен за то, что поджарились не его легкие, а всего-навсего глотка, последствия все равно оказались слишком суровы. Конечно, Обито надеялся, что когда слизистая горла перестанет с такой чувствительностью реагировать на температуру, он перестанет корчиться в припадке, воображая, будто его пытаются поджарить изнутри, но слишком на это полагаться не давали совесть и чувство долга. Это Учиха Обито мог опаздывать всегда и везде, реветь почем зря и вообще быть полным неудачником, а Учиха Саске был гарантом того, что люди и через сотни лет будут помнить клан Учиха как самый сильный в Конохе. В конце концов, будет попросту глупо, если лет через пятьдесят, когда его благородные седины будет скрывать шляпа Хокаге, найдутся умники, которые вспомнят, как он в детстве пытался победить врагов не дзюцу огненного шара, а своим полупереваренным завтраком.       Обито завозился под одеялом, пытаясь лечь поудобнее, и в конце концов свернулся, обнимая колени. Он чувствовал себя уязвимым. Как бы он ни хорохорился, но себе можно было и признаться, что все вокруг в одночасье стало чужим: его тело когда-то принадлежало совсем другому мальчишке, как и его новое имя, даже новоявленный брат и тот достался ему по ошибке. Пусть немного, но изменилась Коноха, а еще, что самое жуткое – стал чужим и Какаши. За все время их знакомства они успели побыть и соперниками, и товарищами по команде, и, пусть и совсем недолго, лучшими друзьями; но никогда прежде Какаши не был к нему абсолютно равнодушен. Конечно, Обито знал старого товарища очень даже хорошо, так что подружиться с ним заново, пожалуй, не должно было быть так уж сложно даже с учетом внушительной разницы в возрасте, но это будет только потом, а сейчас, лежа в одиночестве на койке в госпитале, он чувствовал себя ужасно одиноким. Подозрительно шмыгнув носом, Обито потянулся к тумбочке, на ощупь находя на ней «Повесть о настоящем шиноби». Открыв книгу на все той же сцене сражения Наруто за похищенный свиток, он, тем не менее, читать не стал, вместо этого задумчиво глядя на похищенное фото, где был запечатлен один из моментов чужой жизни, к которой он имел лишь смутное отношение. Но даже не смотря на это у Обито осталось кое-что, что все еще принадлежало ему и только ему; что-то, от чего Итачи отказался так просто - у него был клан. Пусть он и состоял теперь из, по сути, одного человека, но Обито уже чувствовал, что только от него зависит его будущее.       Это ведь не могло ничего не значить, верно?