Ангелы Бездны. Восхождение.

- Держитесь, Грунин, - сказал граф Монсегюр. И автомобиль рванул с места.       И мы вырвались в темноту, и мы улетели в ночь. Фонари, как звезды, мерцали вдоль дороги, словно мы летели ввысь по Млечному Пути.       Я кричал, как сумасшедший, высунувшись из окна автомобиля, я размахивал руками и скакал в кресле.       - Быстрее, ну, пожалуйста, еще быстрее!.. Ура, я – космонавт, я – почти Гагарин!.. Мы улетаем – нас не догонят!..       А он смеялся, и хрусталики его смеха, словно сверкающие бриллианты, рассыпались по ночному шоссе.       Луна, словно рыжий щенок, скакала за окнами: хотелось ухватить ее за холку и втащить в машину. Влажный ночной воздух бил в лицо, и аромат сирени кружил голову.       Я не знаю, сколько времени мы ехали, минуту или вечность, но машина вдруг остановилась – резко, с разбега, словно лошадь на краю обрыва. Граф Монсегюр вышел, я последовал за ним.       Конечно же, мы снова были на Воробьевых горах. За черным зеркалом реки сонно дышала в тумане желтых огней ночная Москва, а в небе прямо над нами щурилась огромная, ярко- оранжевая, с розовыми краями луна, словно перепачканная вареньем рожица из комикса.       - Полнолуние, - повторил граф, глядя в небо. – Ничему не удивляйтесь и ничего не бойтесь. Дайте перстень.       Я вынул из кармана рубашки (при первом же удобном случае куплю цепочку и буду носить его, как медальон, потому что ни на один из моих пальцев перстень монсеньора мне не лезет), я вынул рубин из кармана и протянул его моему другу.       Великий магистр надел перстень на мизинец и повернулся к луне лицом.       - Нэо, лео, тео, - вполголоса сказал он и вскинул ввысь руки.       В ту же минуту перстень на его руке вспыхнул и засиял, словно маленький костер, разгораясь прямо на глазах все ярче и ярче. И тогда случилось то, чего никто и никогда еще не видел на этой Земле – случилось чудо. Луна протянула свой желтый луч, словно руку, к перстню и, соединив свое сияние с его сиянием, спроецировала его, как прожектор, на вершину одного из покрытых лесом черных холмов.       Я ахнул и прижал руки к груди – сердце мое на секунду остановилось.       Лунный прожектор разбил, расщепил на молекулы бледное дрожание нашей земной реальности, вывернул ее наизнанку, как перчатку, и швырнул к ногам невозмутимо стоящего рядом со мной ангела. Вместо сосен и зарослей кустарника на вершине холма стоял храм, вернее, то, что от него осталось – РУИНЫ. Белоснежные, мощные, несокрушимые. Они напоминали одновременно и греческий храм Артемиды, и английский Стоунхендж, и развалины пирамид древних майя. И еще, еще что-то. Ах, да, конечно. Я улыбнулся, и на глаза мои невольно навернулись слезы. Он напоминал тот самый храм, на алтаре которого я и мой друг тысячу лет назад соединили свою кровь.       - Вспомнили? – тихо спросил монсеньор.       Я кивнул.       - Зачем мы здесь?       - Пойдемте со мной.       Трава растекалась, словно лунный нектар под нашими ногами, казалось, будто мы идем не по земле, а по лунному прожектору, скользя ногами по гладкой гальке облаков.       Да, вот и он, черный камень-алтарь в центре каменного круга. Он похож на простертую к небу гигантскую ладонь, в которую падают, струятся, стекают золотые лучи налившейся, словно спелый персик, луны.       Прекрасный направил перстень прямо в центр каменной ладони, и прямо на том месте, где в камень уперся луч, вспыхнул огонек, который уже через несколько мгновений превратился в самый настоящий костер. Алые языки пламени то растекались по камню искристой золотой лавой, то, вспыхнув почти в человеческий рост, тянули к небу свои дрожащие руки-лепестки.       - Либерра тинь сан, - сказал Прекрасный, делая в воздухе знак, похожий на инфинити.       Огонь заворчал, зашипел, словно живое существо и послушно склонился к его ногам, открывая перед нами сердцевину огненного цветка – алую, как кровь на ранах Спасителя.       Прекрасный крепко сжал мою руку.       - Не бойтесь, он не причинит вам зла.       И сделал шаг, потом еще шаг. Я следовал за ним, чувствуя в кончиках своих пальцев стук его сердца.       Едва мы шагнули в центр цветка, как огонь жадно сомкнул над нашими головами свои руки.       Я даже не успел испугаться, только тихонько вскрикнул, когда на мне вспыхнула и загорелась одежда.       Монсеньор улыбнулся и положил руки мне на плечи; одежда на нем тоже пылала, словно огненный шлейф кометы.       - Огонь уничтожит все ненастоящее, чужое, занесенное извне, искусственное. Сожжет шелуху и очистит вашу душу от сомнений. Он оставит только стержень – ту истину, которая всегда жила и будет жить в вашем сердце, сердце воина – верном, отважном, благородном и любящем.       Так говорил великий магистр, стоя в центре пламени.       И я рассмеялся, запрокинув к луне голову.       Языки пламени струились по моему телу, словно вода – я как будто стоял под дождем, горячим дождем из огненных лепестков, наслаждаясь чистотой и силой, которыми было пропитано и словно звенело мое тело.       Великий магистр улыбнулся – ласково и немного виновато.       - А сейчас, mon chere, вам будеn очень больно. Простите.       Он быстро, без предупреждения положил руку мне на грудь с той стороны, где билось и трепетало мое сердце. Я вздрогнул и пошатнулся - было ощущение, будто мне в грудь воткнули раскаленную спицу. Я почувствовал, как затрещала, лопаясь и плавясь под его рукой моя кожа. И тогда я закричал – пронзительно и дико. Мой крик улетел к луне, распугав, как птиц, золотые облака.       Луна из рыжей сделалась алой, а затем черной. Я потерял сознание.       …Когда я очнулся, мы лежали рядом в холодной ночной траве.       Но, не смотря на идущий от земли холод, тело мое горело, будто его только что сняли с кузнецкого горна. Я взглянул на свою грудь и ахнул: с левой стороны, под самым сердцем у меня была выжжена золотая рана-виньетка, буква «А» - иероглиф из прошлого и таинственный пропуск в будущее.       - Еще болит? – осторожно касаясь кончиками пальцев обожженной кожи, спросил граф Монсегюр.       - Нисколько, - мужественно солгал я и тут же с тревогой посмотрел на него. – А что скажут Высшие? Ведь вы не имели права этого делать. Ведь это – место Лотарингского, а отнюдь не мое.       Глаза великого магистра надменно блеснули.       - Они более не имеют права распоряжаться нашей судьбой – ни моей, ни вашей. Отныне я сам решаю, кого мне любить и за кого умирать. Лотарингский – это их выбор. А я свой выбор сделал тысячу лет назад и вот сегодня, сейчас сделал его вновь.       - Так значит, вы – мой, Александр? – забыв о ноющей боли от ожога, я потянулся к его губам.       - Я – ваш, mon chere. Я ваш и только ваш.       Он ответил на мой поцелуй, и уже через мгновение мы слились, сплавились, соединились, стали единой плотью и воспарили к небу.       …Когда я вернулся на землю, солнце еще не показалось из-за леса – о нем только оповещала розовая дымка тумана над землей.       Мы лежали в траве, которая, не смотря на утреннюю прохладу начала мая, была теплой, даже горячей от жара наших тел.       Волосы великого магистра расплескались по моей груди, а его дыхание сказочной бабочкой трепетало у меня на плече. Он спал, крепко обхватив, обвив руками мою талию.       Замирая от нежности, я откинул шелковую прядь с его лица и поцеловал его во влажный висок.       - Александр, - прошептал я и медленно, по буквам, нежа на губах каждый звук, повторил:       - А-лек-сандр…       Он улыбнулся, не открывая глаз, и чуть слышно сказал:       - Это хорошо. Сейчас мне это нравится.       - Что нравится? – не понял я.       Он приподнялся на локте и заглянул мне в глаза.       - Сейчас вы не смотрите на меня, как на пирожное. Вы больше не смотрите на меня, как на лакомство.       - А как? – прищурился я. – Как я на вас смотрю?       - Как? – из глаз его бархатными волнами струилась нежность, и я плескался в ней, я тонул в ней, наслаждаясь каждым взмахом его ресниц. – Вы смотрите на меня, как на того, чья кровь течет в ваших жилах и чье сердце бьется в вашей груди. Как на того, кому принадлежите душой и телом, и того, кто душой и телом принадлежит вам. Как на своего возлюбленного.       Ласково освободившись из моих объятий, он пошел к машине и вернулся с объемной сумкой-рюкзаком. Я не в силах был оторвать от него взгляда: сейчас, в розовом утреннем свете его тело казалось еще прекраснее, чем ночью – оно словно бы искрилось хрусталем и звенело при каждом движении.       - Я совсем забыл, какой вы, - виновато прошептал я, глядя, как первый солнечный луч скользит по стальному изгибу его спины на бедра и по ногам золотой змейкой сползает на землю.       - Ну, я надеюсь, что у нас еще будет время вспомнить подробности, - улыбнулся он и бросил сумку к моим ногам. – Одевайтесь.       - Так хорошо, что не хочется никуда идти, - я лениво потянулся и, улучив момент, протянул руку к лучу на его груди. Однако он быстро уклонился.       - Мне нужно выровнять пространственно-временной коридор, mon chere, - сказал он уже серьезно и даже с легким беспокойством. – Я и так держал его закрытым всю ночь. При злоупотреблении это грозит появлением временных дыр.       - Ну, так бы и сказали!..       Я откопал в сумке джинсы и майку и принялся одеваться. Монсеньор сделал то же. Затем он попросил меня отойти к машине и , став на то место на траве, все еще теплое от наших тел, протянул к небу руки.       - Мио ю сан! – негромко воскликнул он.       В ту же минуту воздух задрожал, как розовое вино в бокале, и по земле к центру холма отчетливо поползли золотые брызги-лучи. А затем туман исчез, и стало светлее – солнце почти до половины показалось над лесом, из-за реки послышался шум машин и звуки пробуждающегося города.       В автомобиле граф Монсегюр вернул мне кольцо.       - А, может быть, - возразил было я, - может быть, вы оставите его у себя?.. Вам оно нужнее.       - Нет, mon chere. Я подарил его вам. Ну, при надобности, вот, как сегодня ночью, вы мне его одолжите.       По дороге я задремал, прислонившись к плечу Прекрасного. Машина шла быстро и ровно, а за окнами, словно кинолента, струилась вдаль дорога.       Мы приехали как раз к завтраку. Домиан, Зингарелла, Мадлен, Виктор Волгин и бабушка расположились на террасе. Пахло кофе и сдобными булочками.       Слегка смущенный, я поднялся по ступенькам вслед за монсеньором. Честно признаться, я не знал, как себя вести: ведь, без всякого сомнения, все сидящие за столом отлично знали о том, где мы всю ночь пропадали и чем занимались. Я опасался зависти, ревности и насмешки. Однако ничего подобного не произошло. Да, едва мы вошли, все глаза обратились к нам. Но что-то похожее на ревность читалось только в глазах у Мадлен. Остальные же… Это была скорее радость, радость за нас плюс грустное сожаление о том, что никто из них никогда не сможет почувствовать и испытать того, что чувствовал и испытал этой ночью я.       - Доброе утро, монсеньор. Доброе утро, Грунин, - Домиан сделал движение к нам навстречу, но тут же сел на место. – Кажется, вас можно поздравить?.. Я имею в виду, - слегка покраснел он, - поздравить господина Грунина с тем, что к нему окончательно вернулась память?       - Ну, кого поздравить, а кому и уши надрать, - сурово нахмурившись, тут же бросила бабушка. – Влад, негодный ты щенок, - она посмотрела на меня с укоризной, но в глубине ее глаз отчаянно танцевали озорные чертенята. – Тебе ведь еще и семнадцати не исполнилось, а ты уже…отличился. Распутный ты мальчишка. А вы, молодой человек, - сдвинув брови, еще более сурово обратилась она к Прекрасному. – Я надеялась на вашу порядочность, а вы что же?.. Задурили голову мальчишке. Не могли что ли подождать годик-другой? Вот только подойдите ко мне – я устрою вам трепку.       - Виноват, мадам Ксения, - очаровательно улыбнувшись, Прекрасный быстро взбежал по ступенькам и, стремительно подойдя к бабушке, опустился на колени перед ее креслом. – Весь в ожидании вашей справедливой трепки, - сказал он и положил голову к ней на колени.       От неожиданности бабушка тихонько ахнула, а затем, видимо, не удержавшись, медленно, с наслаждением погрузила руку в сверкающие на солнце шелковые кудри сошедшего с неба ангела.       - Вы бесчеловечно красивы, юноша, и совершенно по-свински эти пользуетесь, - вздохнула она, жадно втягивая носом нежный сиреневый аромат. – Эх, была бы я помоложе, тогда – держись, внучек!..       Она снова посмотрела на меня – с легким, то ли сожалением, то ли насмешкой.       - Ладно, иди сюда, непутевый!       Я подошел к бабушке и опустился на пол с другой стороны кресла рядом с монсеньором. А она осторожно, словно волшебный Грааль, взяла в руки лицо Прекрасного и, наклонившись к нему, зашептала быстро, с едва сдерживаемыми слезами:       - Не обижайте мальчика, монсеньор. Пожалуйста, позаботьтесь о нем, берегите его. Ведь он всего лишь человек, да еще влюблен в вас, как последний болван. Он ведь только вами и дышит. Будьте бережны и терпимы к его чувству. Ну, а если я когда-нибудь узнаю, что вы его обидели или предали, я… Да я вам просто глаза выцарапаю, не смотря на всю вашу чертовскую красоту!..       Великий магистр ласково улыбнулся и прижался губами к прохладной, чуть подрагивающей от возбуждения бабушкиной руке.       - Не беспокойтесь, мадам Ксения. Я знаю, что такое любовь человека. Я буду беречь ее и хранить вот здесь, - он коснулся рукой печати на своем сердце. – До тех пор, пока я жив. Клянусь.       - Бабушка! – возмутился, наконец, я. – Ты говоришь так, как будто я грудной младенец. А я, между прочим…       - Молчи уж лучше, герой!..       Она махнула рукой, но уже через мгновение наклонилась и поцеловала меня в лоб.       - Не посрами своих предков, Влад. Ты знаешь, откуда ты родом, и что за кровь течет в твоих жилах. А любовь ангела – это не только неземное наслаждение, но и нечеловеческая, сумасшедшая, безумная ответственность.       - Я знаю, бабушка.       - Ну, все, все, - она потрепала меня по щеке и с трудом вынула руку из плещущихся на ее коленях волос монсеньора. – Довольно на сегодня телячьих нежностей, а то я расстроюсь, у меня схватит сердце, и вы, молодые люди побежите за валерьянкой.       Сзади негромко и выразительно кашлянул Домиан.       - Вообще-то я торт испек – вишню в шоколаде.       - Ну, так что же вы молчите, маг? – я мигом подскочил с колен. – Тащите его сюда! Да еще, чего там у вас есть на кухне. Я просто умираю от голода.       - Честно признаться, я тоже, - улыбнулся монсеньор.       - Вы?! – Домиан с искренним изумлением выкатил на него глаза.       Зингарелла уронила ложку. На лицах остальных отразилось такое же удивление, если не сказать растерянность.       Прекрасный, как ни в чем не бывало, пожал плечами.       - Оказывается, человеческие чувства и желания заразительны, как ветрянка. Но, в отличие от ветрянки, они… В общем, это довольно-таки приятно.       И он посмотрел на меня так, что я едва удержался, чтобы не запрыгать от восторга.       …Этот весенний майский день стал наисчастливейшим днем в моей жизни. За завтраком я смотрел на монсеньора, смотрел на солнечных зайчиков его улыбки, и, к всеобщему восторгу, то обливался кофе, то ронял шоколадный крем на брюки. Я видел, знал, чувствовал, что мой друг не менее счастлив, чем я, и сознание этого кружило мне голову куда сильнее, чем то шампанское, что мы распили за столом.       - Ох, молодость, молодость, - мечтательно шептала бабушка.       А Дафна, радостно поскуливая, вертелась у стола, выпрашивая лакомства.       - Слишком много сладкого вредно, милая, - сказал монсеньор и быстро с насмешкой взглянул на меня.       Я залился краской, но тут же нашелся:       - Зато это куда безопаснее, чем общение с Высшими.       Все рассмеялись, граф Монсегюр выразительно фыркнул.       После завтрака я, чувствуя, как в крови у меня бурлит шампанское, а, скорее, это все-таки была любовь, подхватил на руки Дафну и прыгнул в фонтан. Ко мне тут же присоединилась Зингарелла. Виктор и Домиан раскрыли рты, Мадлен покрутила пальцем у виска. А мы плескались в фонтане, как голуби в весенних лучах, фыркали, смеялись, брызгали друг на друга.       Монсеньор некоторое время наблюдал за нами, а затем сказал не-громко, с улыбкой, как бы обращаясь к самому себе:       - Вы – крейзи, Грунин. Я влюбился в сумасшедшего.       Днем мы гуляли по лесу. Прекрасный нашел целую поляну ландышей.       - Это вы, - сказал он, протягивая мне на ладони маленький белый цветок – стебелек с грустными головками-колокольчиками. – Почему вас прозвали Ландышем?       Я невольно покраснел.       - Ну, это давно было. В детстве. Соня говорит, что я такой же простой, и такой же наивный. И романтичный. И еще…       Я покраснел еще больше, а он, осторожно приподняв мое пылающее лицо за подбородок, тихо закончил:       - Такой же чистый? Это правда. Только я не пойму, от чего вы краснеете. Впрочем, в наше время чистота стала синонимом глупости. Это понятие опошлили, как могли. Ну, да что ж, это люди. Их ошибки – наша вина.       Он вздохнул и вложил цветок мне в ладонь.       Домой мы вернулись уже под вечер.       Сиделка, которую Домиан пригласил для бабушки, степенная, полноватая матрона лет 40-ка, вывезла бабулю в сад и, сидя рядом на низенькой скамеечке, читала ей «Унесенных ветром». Увидев графа, она не хлопнулась в обморок, только мужественно, изо всех сил вцепилась в книгу.       Мы поужинали в саду между вишнями.       Домиан и Виктор вынесли небольшой столик и несколько плетеных стульев, и мы расселись возле самой клумбы с розами. Аромат стоял такой, что в голове мутилось. Я то и дело бросал жаркие взгляды на монсеньора. Ах, как же мне хотелось в течение дня поймать рукой его руку, а губами его губы, однако я не решался даже лишний раз его коснуться – я знал, отлично знал о том, что граф Монсегюр не любит демонстрировать свои чувства окружающим. Он не желал дразнить воображение тех, кто был в него давно и безнадежно влюблен, смирившись с ролью друзей или просто наблюдателей. Да и потом, он считал, что любовь – это, как молитва, которую грешно творить в присутствии посторонних.       И только после ужина, когда все мы пожелали друг другу спокойной ночи, в ответ на мой умоляющий взгляд он улыбнулся и тихонько кивнул:       - Ну, с вами, Грунин, я не прощаюсь. Думаю, что вам будет, что сказать мне сегодня ночью.       И, не оглядываясь, он пошел в свою комнату.       О да, разумеется, мне было, что сказать ему! Я посидел в саду и подождал, пока в его окне загорится свет. А затем сорвал самую красивую, едва распустившуюся, ослепительно белую розу на клумбе и… Я вдруг почувствовал внутри себя такие силы, что, казалось, дай мне возможность, и я с легкостью переверну Вселенную вверх тармашками.       Я подошел к стене и посмотрел на балкон. А затем обломал колючки у розы, сунул ее в рот, подпрыгнул легонько, как возвращающийся с прогулки кот, и полез по стене. Уж не знаю, откуда у меня взялись умение и сноровка, но уже через несколько минут я был в объятиях монсеньора.       Он губами взял розу из моих губ, потушил свечи и распахнул в ночь все окна. А затем роза, шурша и роняя лепестки, упала на постель, и вслед за розой упали и мы.       …Это напоминало волшебный танец – танец то черных, то белых лебедей на зачарованном пруду. Танец, сводящий с ума – порою ускользающе бесплотный, а порой пугающий силой и беспринципностью своей страсти. И этот танец продолжался всю ночь с короткими, почти мгновенными перерывами, пока мои губы забывались легким полусном на его губах. А потом невидимый маэстро делал знак – и танец вспыхивал с новой силой и неистовством.       Иногда я куда-то уплывал, исчезал, отлетал, растворялся. И тогда губы монсеньора, такие теплые, любящие, родные, находили меня в ином мире и возвращали на землю.       Я заснул, когда за окнами уже стало светать – просто уронил голову на грудь монсеньору и отключился.       Мне приснилась мама. Я гулял с ней среди вишневых деревьев и ландышей, я рассказывал ей о своей удивительной, сумасшедшей, единственной в целом мире любви, а она слушала меня, кивала головой и улыбалась.       - Грунин, а, Грунин, - выплыл из-за деревьев бархатистый голос нового дня с первыми дорожками-колокольчиками солнца. – Просыпайтесь, mon chere, вы опаздываете.       - Только не говорите мне, что нужно вставать и идти в эту распроклятую школу, - сонно пробормотал я, ища руками Прекрасного.       Однако того в постели уже не было. Он стоял надо мной, одетый, и смотрел – ласково, но решительно. И эта его решительность не оставляла никакой надежды.       - Если вы сейчас же не поднимитесь, то следующую ночь будете спать в своей комнате.       - Что? Да никогда!..       Я отбросил простыни и вскочил не хуже стойкого оловянного солдатика.       - Ваша принципиальность не доведет до добра, господин Прекрасный. Ну, скажите, какая может быть школа после такой ночи?       Я потянулся к нему с поцелуем, но он легонько меня отстранил.       - Привыкайте, mon chere. Ночью – любовь, днем – война. Такова судьба каждого воина. Идите в душ, я буду ждать вас за столом.       Он исчез за дверью, а я вздохнул и потопал в душ.       За завтраком граф Монсегюр вел себя, как ни в чем не бывало: подшучивал надо мной со своей обычной ласковой иронией, дразнил Дафну и улыбался девушкам. В общем, держал себя со мной не как любовник, а как друг. Нравилось ли мне это? Не знаю. В этом была своя изюминка. Все мои жаркие взгляды, словно брызги о камень, разбивались об его добродушную невозмутимость.       Он даже кофе не дал мне допить – безжалостно вытолкал из-за стола, как до этого из постели.       - Опаздываете, Грунин. Да и много кофе, как и сладкого, вредно. Идите во двор, Зингарелла вас отвезет.       - А вы? – растерялся я.       - Я сейчас занят, - вкрадчиво ответил он.       - Но ведь вы будете меня ждать вечером, правда?.. Ведь будете?..       Он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде сквозь дружескую теплоту мелькнуло что-то – тот самый огонек всепоглощающей нежности, который я у него видел ночью.       - Буду, - сказал он, но тут же равнодушно добавил:       - Особенно буду рад, если вы не уснете на уроке, не схлопочете «пару» и не подеретесь на большой перемене.       А Домиан заботливо сунул мне в сумку огромный пакет с бутербродами.       - С «Макдональдсом» нужно завязывать, Влад. Так недолго себе и желудок испортить.       Зингарелла отвезла меня к школе и у самых ворот, снимая шлем, грустно на меня посмотрела.       - Ты счастлив?       Я ответил ей сияющей улыбкой.       - У Мадлен ночью была истерика, - не глядя на меня, негромко сказала она. – Домиан с трудом привел ее в чувство. Она ведь, бедная, все не оставляла надежды завоевать благосклонность монсеньора. Ты это…постарайся в ее присутствии не смотреть на него больше так, как сегодня за столом. А впрочем, не обращай на нас внимания. Мы все немного чокнутые – граф Монсегюр уже давно свел нас с ума, но мы привыкли. В конце концов, его счастье – в какой-то мере и наше счастье тоже.       Она укатила. Я вздохнул и пошел на уроки. Я, конечно, почувствовал себя виноватым после слов цыганки, но только на несколько минут. Счастливые и влюбленные почти все эгоисты, а мне, стоило вспомнить взгляд монсеньора, которым он проводил меня сегодня, хотелось просто плясать от счастья!..       Мое сияющее лицо вызывало любопытство, однако природа этого сияния была настолько неприлично ясна, что мне никто не осмелился задавать вопросы – после случая с Димычем на меня смотрели, как на нового Костю Дзю, кто заискивающе, кто с испугом. Те, кто раньше не обращал на меня внимания, спешили подлизаться, а девчонки вовсю строили глазки и улыбались с усердием вышедших на охоту живых «барби».       На физике я все-таки ухитрился уснуть, не решил задачу и схлопотал «пару». Я попросил разрешения выйти, отправился в туалет и сунул голову под холодную воду, пытаясь прийти в себя и проснуться.       - Да, занятия любовью и занятия физикой – вещи мало совместимые, - качнулся совсем рядом знакомый голос с нотками ядовитой иронии.       Я подскочил, ударился головой о кран и обернулся.       На подоконнике, сложив на груди густо украшенные перстнями руки, сидел Дрие. Сегодня он был не в сутане, а в дорогом сером костюме, покрой которого подчеркивал силу и грациозность его прямой стройной фигуры.       «Пират, он и в рясе пират. И в костюме пират», - подумал я.       - Что вы здесь делаете? – задал я дурацкий вопрос.       Он весело блеснул холодными серыми глазами.       - А зачем ходят в уборную, Грунин? Да, похоже, что любовь монсеньора отшибла вам последние мозги. Вот уж не понимаю я вкусов нашего прекрасного друга. Я, конечно, не знаю, что вы представляете из себя, как любовник, но не сообразительностью, не умом вы не отличаетесь.       - Вы явились меня оскорблять? – я почувствовал, как внутри у меня закипает гнев; этот человек бесил меня уже одним своим существованием, а когда открывал рот…       - Нет, - пожал плечами Дрие и вдруг в какие-то несколько секунд оказался возле меня.       Я и охнуть не успел, как он прижал меня к стене, надавив на горло локтем так, что я едва не задохнулся.       - Где перстень? – глядя мне в глаза, безжалостно спросил он.       Я задергался, как бабочка на булавке, однако хватка у господина аббата была стальная – недаром он тысячу лет назад слыл одним из лучших воинов на Святой Земле. Я молчал, но по моим испуганным глазам он без труда прочел ответ. Он разорвал на моей груди рубашку и сорвал с шеи шнурок с перстнем.       - Вот он какой, перстень власти, одной рукой продолжая давить мне на горло, Дрие поднял кольцо к свету – алые отблески рубина тут же залучились, засияли на стене и раковинах. – Такой же прекрасный, как и его хозяин. Слишком прекрасный для того, чтобы оказаться в руках тупоголового юнца. Ну, что ж, господин Монсегюр, мы еще поборемся.       Он спрятал перстень в карман пиджака и наконец-то меня отпустил.       Я пошатнулся и, закашлявшись, схватился руками за горло.       - Ничего, ничего, водички попей – пройдет, - ободряюще усмехнулся Дрие и повернулся к двери.       - Отдайте! – прохрипел я, сделал шаг и рухнул возле писсуара.       - Да, вот сейчас ты, наконец-то, на своем месте, - сказал отец Стефан, еще раз презрительно скользнул по мне глазами и вышел прочь.       Я готов был биться о стену головой от отчаяния. Ну, какой же я, к растакой матери, воин, если не сумел отстоять дорогую для меня вещь и отдал ее в руки врагу? И не просто дорогую для меня вещь, а сильнейший магический артефакт, который великий магистр отдал мне одновременно и как залог любви, и как знак наивысшего доверия. А я, слабак, безмозглый мальчишка, щенок!.. Мне бы только сутенеров бить да вправлять мозги таким же тупоголовым тинейджерам.       Нужно немедленно бежать за пиратом и… Я не знаю, как, но перстень я обязан вернуть. Сдохнуть, но вернуть.       Вне себя от отчаяния и злости, я выскочил на школьный двор, но Дрие, разумеется, и след простыл – станет он меня дожидаться, как же. Наплевав на оставшиеся два урока, я выскочил за ворота.       Куда, ну, куда он пошел?..       - Ты здесь джип не видела? – спросил я у безмятежно курящей на лавочке девицы.       Та вынула изо рта сигарету и с интересом посмотрела на меня.       - Нет.       - А мужчину?.. Отсюда только что вышел мужчина в сером костюме, высокий, с серьгой в ухе.       - Ах, этот! – она мечтательно затянулась. – Колоритный тип. Он туда пошел, - она слабо махнула рукой вниз по улице.       – Еще напевал «Bell» из «Собора Парижской Богоматери». Хорошо так напевал, я почему и внимание обратила.       Забыв поблагодарить девицу, я бросился в указанном направлении.