Ангелы Бездны. Восхождение.

      …Мне снились иные миры, не похожие на наш, с ожерельями лебедей-планет и с алмазами чужих солнц в далеких скоплениях звезд.       Я просыпался по утрам, храня на своих щеках свет этих звезд – их лучи, словно пальцы, скользили по коже. А, может быть, это вовсе были не звезды, а чьи-то глаза – такие же прекрасные, как звезды, или даже еще прекраснее. Словно кто-то смотрел на меня – сквозь сон, сквозь время, наперекор и вопреки сну и времени, и этот взгляд…Что-то внутри меня вспыхивало, как свеча, и сгорало мгновенно, как спичка, и я просыпался в слезах, но, замирая от счастья, с бешено бьющимся пульсом и с идиотски блаженной улыбкой на губах, жадно втягивая носом неизвестно откуда взявшийся аромат сирени.       Это началось в 14-ть лет. Как-то во время такого пробуждения меня застукал отец, нахмурился, пощупал мой раскаленный лоб и в тот же день повел меня на прием к участковому терапевту.       Мрачная, сонная тетенька-терапевт, по жизни угнетенная маленькой зарплатой и пьяницей-мужем, мельком взглянула на меня, пощупала пульс, постучала по спине, заглянула под веко (белки у меня были красные, как у кролика, а на губах – все та же идиотская улыбка, я ничего не мог с собой поделать), буркнула что-то вроде «это не грипп!» и стала выписывать рецепт. Когда же отец, сбиваясь и теребя пуговицы на манжетах, попытался объяснить, в чем дело, она, подозрительно кося глазами в мою сторону, задумчиво констатировала:       - Переходный возраст. Половое созревание. Видимо, у мальчика с этим проблемы. Обратитесь к психотерапевту. Или к психиатру. Могу даже адресок дать.       И она вложила в мою карточку изящную визитку с виньетками и цветочками, где было четко выведено золотом по голубому: «Петраш В., доктор медицинских наук», адрес и телефон.       - Она – приятная женщина и замечательный специалист, - с заметным оживлением предупредила терапевт. – Вы и ваш мальчик останетесь довольны.       По ее воодушевлению и тому, как она мигом проснулась, я сообразил, что мадам В. Петраш, скорее всего, отстегивает ей некоторую внушительную по размерам ее зарплаты сумму за подобные рекомендации.       Предварительно созвонившись, мы отправились по данному адресу в тот же день. Кабинет находился на Малой Бронной, в начале улицы, за перекрестком.       Мадам В. Петраш оказалась немолодой, неприятной, болтливой особой, безвкусно и броско одетой, с облезлым маникюром на коротких толстых пальцах и, не смотря на жару, в приплюснутой изумрудной шляпке, по форме и фасону напоминающей шляпки моей прабабки на фотографиях. Впрочем, мода имеет особенности возвращаться.       Покуда отец, хрустя пальцами, смущаясь и то и дело запинаясь, объяснял ей суть проблемы, мадам Петраш не сводила с меня своих маленьких, цепких, словно паучьи лапки, глазок.       «Ну и взгляд, - подумал я тогда. – Смотрит, словно хочет разобрать меня на косточки и съесть».       А она, выслушав отца, сложила на груди свои пухлые руки и задумчиво констатировала:       - Сложный случай, но отнюдь не безнадежный. Мальчик у вас слишком нервный и впечатлительный. А подростковый возраст всегда чреват проблемами, как сексуального, так и психологического плана. Плюс ко всему, здесь, по-видимому, не все в порядке с наследственностью. Извините, но мне придется спросить напрямую: среди ваших родственников были психически неуравновешенные люди с…как бы это аккуратнее выразиться…с неразборчивыми сексуальными связями?       Отец побледнел, как покойник, и едва заметно кивнул.       Я понял, что речь идет о моем дедушке, который сразу же после рождения моего отца ушел из семьи, и говорить о котором у нас дома было строжайшим табу. Ну, а, если отец вдруг к слову упоминал о нем, то непременно с приложениями вроде «гнусный кобелина» или «старый распутник». Прабабка же о нем вообще никогда не говорила, а на замечания отца только жевала губами и странно улыбалась. Впрочем, врачи еще несколько лет назад признали у нее старческое слабоумие.       «Бабушка, а люди летают?» - спросил я ее как-то после очередного моего сна.       Она внимательно посмотрела на меня.       «Некоторые летают».       «Это разные там йоги, маги, индийские факиры?»       «Не обязательно. Летают те, кто посвящен»       «Это как же?»       «Те, кого за руку держит ангел».       Отец случайно (а, может быть, и не совсем случайно) услышал этот разговор – ох, и влетело же нам!..       - Здесь необходим сеанс гипноза, и обязательно нужно оградить мальчика от сомнительного влияния друзей и родственников, - по-прежнему глядя на меня, как удав на кролика, сказала мадам Петраш. – За мальчиком необходим серьезный присмотр, иначе…       Она не сказала, что «иначе», отец додумал сам, побледнел еще сильнее и тут же дал согласие «хоть на 10-ть сеансов, лишь бы помогло». Он вышел из кабинета, оставив меня один на один с «вампиршей» - так я с ходу окрестил докторшу, сам не зная почему.       - Нравится ли тебе имя Александр, мальчик? – сосредоточенно постукивая по столу толстым указательным пальцем, вдруг спросила она.       Я кивнул, не понимая, к чему она клонит.       - А что ты еще видел во сне, кроме чужих миров?       - Я не помню. Каких-то рыцарей с крестами на плащах. И замок… Он назывался как-то странно. И еще было ощущение чуда – как будто бы это чудо совсем рядом, дышит мне в затылок и улыбается моей улыбке. И запах сирени. Нет, больше я ничего не помню.       Она нахмурилась, на мгновение ее взгляд сделался почти зловещим.       - Это хорошо, что не помнишь. Хотя ты, мой дорогой, и так вспомнил слишком многое. Мы, признаться, на это не рассчитывали. А бабушка твоя тебе ничего не рассказывала о хранителях? О перстне и еще одной вещи, которая принадлежала твоему прадеду?..       - Каких хранителях?.. Какой вещи? – удивился я.       - Значит, не говорила. Ах, мальчик, мальчик, ну почему от тебя всегда столько хлопот?.. Ладно, постараюсь тебе помочь. Ложись на кушетку и закрой глаза.       Она сжала указательными пальцами мне виски и зашептала, вернее, забормотала что-то неразборчивое.       «Как молитву читает», - подумал я и тут же, как я яму, провалился в сон.       Очнулся я уже дома – меня привез на машине отец. С тех пор я больше не летал по ночам, а бабушку через два дня отправили в лечебницу для душевнобольных.       «Здесь за ней некому ухаживать, - объяснил свой поступок отец. – Сестра вкалывает, как проклятая, я – неделями в разъездах, а нанимать сиделку нам не по карману».       «Давайте оставим бабушку! – чуть не плакал я. – Я буду сам за ней ухаживать»       Отец посмотрел на меня, как на полоумного.       «Ты что же собираешься ухаживать за пожилой женщиной, ты – взрослый парень?.. Мыть ее, выносить горшки?.. Нет, у тебя и вправду мозги не на месте».       Бабушку отвезли в лечебницу. Она не возражала, только крепко, изо всех сил вцепилась руками в старую обтрепанную кошку-игрушку (по слухам, единственный, сохранившийся в относительной целости подарок моего прадеда времен романтической юности) и, пока санитары выносили ее из дома, она, ни на кого не глядя и ни слова не говоря, прижимала кошку к груди.       Со слезами я схватил бабушкину руку с синей паутинкой вен.       - Я буду приходить к тебе, обязательно.       Она спокойно и даже как-то равнодушно скользнула по мне глазами.       - Когда-нибудь ты проснешься и увидишь, что мир изменился. Когда-нибудь.       Бабушку увезли. А сны мои прекратились. Более я не путешествовал по иным мирам, не летал среди звезд, не просыпался по утрам от чужого дыхания на щеке и у меня не бегали по спине мурашки от того, как удивительно звучит имя Александр.       Сеанс мадам Петраш помог, однако у меня было ощущение, будто меня бесстыдно, безбожно, жестоко обокрали.       Бабушку я навещал по воскресеньям, а иногда и среди недели перед школой, в те дни, когда сестра, по самое горло занятая своей карьерой (она работала в туристическом агентстве помощником менеджера и изо всех сил старалась, ну прямо из кожи вон лезла для того, чтобы стать главным менеджером), не успевала к ней заехать.       Бабушка чаще всего меня не узнавала, а, если и узнавала, то не подавала виду. Она всегда вела себя немного странно, а сейчас, когда ей уже вот-вот должно было стукнуть 98-мь, ее странности сделались обычным делом.       С тех пор прошло два года, даже чуть больше. Мне вот-вот должно было исполниться 17-ть лет.       Девушки у меня до сих пор не было. Была - так, подружка Верочка, с которой я ходил в школу и с которой мы как-то целовались в подъезде. Кстати, целоваться мне не понравилось – мокро, скользко, слюняво, да еще и пахнет пончиками на сливочном масле. И что тут хорошего?.. Однако томление было – томление по любви. Не по той любви, о которой принято говорить матерно и которой пестрят похабные журналы и телепередачи, а по ЛЮБВИ. Да-да, по ЛЮБВИ с большой буквы – той любви, отголосок которой я когда-то пытался поймать в своих снах.       Странное желание для современного юноши, скажете вы, физически здорового и вообще не дурака?.. А я вообще странный. С детства.       «Не от мира сего»,- говорила мама, когда я с упоением рассказывал ей о том, что цветы на самом деле вовсе не цветы, а заколдованные люди, те, кто умер, но так и не добрался до небес.       «Тебе бы стихи писать, романтик!»- презрительно фыркала сестра.       А отец смотрел на меня с откровенной жалостью.       Учился я из рук вон плохо, прогуливая школу с завидной регулярностью. Дома не занимался вообще, хотя читать любил и при случае читал много, но уж слишком выборочно. Как ни странно, предпочтение я отдавал не детективам и фантастике, а мифологии, истории и философии. Так что необразованным меня назвать было нельзя – иногда даже своей эрудицией я ставил в тупик школьных учителей. Я прекрасно разбирался в греческой мифологии, многое знал о древних египтянах, инках, майя и шумерах, с увлечением мог рассказывать об Атлантиде и пирамидах, но я ни черта не смыслил в теоремах, уравнениях, законах, квадратах, синусах, тангенсах, биномах, геномах, реакциях и фосфорицидах. Я был полным профаном в естественных науках, математике, физике и химии.       Отец пробовал нанимать мне репетиторов, но это была лишь бесполезная трата времени и денег. Я был гуманитарием чистой воды, а в остальных же предметах с трудом переползал с «двойки» на «тройку».       В конце концов, на меня просто махнули рукой.       «Дедушкина кровь, - мрачно констатировал отец. – Такой же мечтатель и тупица. Ах, если бы дедушкино влияние только этим и ограничилось!..»       Он не объяснил, что он имел в виду – у нас не было принято распространяться о дедушкиных странностях, а бабушка (она еще тогда жила с нами) в ответ на тираду отца вдруг засмеялась – вызывающе, просто-таки непристойно громко и визгливо.       …В то утро в первый раз за два года я проснулся утром от одуряющего запаха сирени и странного ощущения, будто щеки моей коснулось крыло чудесной птицы или – шелковая волна чьих-то волос. Я даже руку протянул, смутно ощущая пальцами шелковистые пряди черных локонов-волн. Но, должно быть, это были остатки сна – рука моя рухнула в пустоту, я застонал от сладкой истомы во всем теле и проснулся.       Улыбаясь, я смотрел в окно на розовое весеннее солнце второй половины апреля и думал: «Какой удивительный сегодня день – словно день рождения или Новый Год!.. Не пойду в школу».       Сказано – сделано. Вместо школы я отправился гулять на Воробьевы Горы, пообедал в Макдональдсе горячим картофелем и пирожками, покатался по реке на теплоходе, а, когда стало темнеть, спустился на набережную к самой воде, сел на ступеньках и стал смотреть на небольшие, робкие, словно причесанные невидимым гребнем, волны.       …Он появился неожиданно и словно бы из неоткуда – мужчина лет 30-ти в черных джинсах и белой куртке-ветровке. Я увидел его только, когда почувствовал на плече его руку.       - Что? Что такое? – от неожиданности я даже подскочил.       - Пойдемте со мной, - без предисловий кратко и быстро бросил он.       Его светло-русые волосы были собраны сзади в хвост, а зеленовато-серые добрые глаза смотрели внимательно и слегка грустно.       - Пойдемте, вам не следует здесь сейчас находиться, - повторил он.       Ни черта не понимая, я уже хотел было сказать, что он, должно быть, обознался, и что я не знаю, о чем речь, но тут…       Вот тут-то и началось самое странное.       Где-то сверху на дороге раздался пронзительный визг тормозов и огромный черный джип, величиной со средних размеров танк, остановился прямо над нашими головами.       Рука стоящего рядом мужчины замерла и буквально окаменела на моем плече.       - Не отходите от меня ни на шаг, - быстро шепнул он. – Черт, ОНИ все-таки нас выследили!..       Дверца машины медленно открылась.       Первое, что бросилось в глаза – сапоги. Высокие, доходящие до бедра ботфорты со шпорами. Я потер глаза – ну, прямо, как…нет, не помню, в каком веке такое носили. Обладатель ботфортов между тем облокотился о перила и с насмешкой сверху вниз смотрел на нас.       Это был мужчина лет около 40-ка, темноволосый, поджарый, смуглый, с глазами цвета обнаженной стали. Должно быть, в машине были еще люди, но он вышел один.       - Добрый вечер, уважаемый Домиан, - слегка наклонив коротко остриженную голову в знак приветствия, сказал он стоящему рядом со мной молодому человеку. – Я вижу, вы решили погулять вечером над рекой. Не удивительно – погода сегодня чудесная. Как поживает Прекрасный? Передайте ему, что я соскучился.       Мой спутник крепко стиснул кулаки, но ответил довольно-таки любезно:       - Да, люблю прогуляться перед сном. Что же до Прекрасного, Дрие, то, я так думаю, что все дела между вами закончились, а потому то, что вы скучаете – это всецело ваши проблемы.       Мужчина в ботфортах медленно подошел к ведущим вниз ступенькам. Кроме странных сапог, на нем был не менее странный пиджак какого-то чудного покроя – не то камзол, не то сюртук, и кружевные манжеты. На руках его сверкали перстни, в ухе – серьга.       - Не нужно хамить, Домиан. Вы – сильный маг, но со мной еще четверо.       Он сделал знак, и из чрева танкоджипа показались четверо молодцов, одетых так же странно, но попроще – без кружева и драгоценностей. Молодцы были невысокого роста и на Геркулесов отнюдь не смахивали, однако, взглянув внимательнее в их лица, а особенно – в глаза, почему-то захотелось убежать подальше без оглядки.       «Или фильм снимают, или криминальные разборки», - подумал я, осторожно вертя головой в поисках камер.       Однако камер нигде не было видно. Значит – второе: наша московская мафия выпендривается. Ох, ты, господи, и зачем только меня сюда занесло – сидел бы сейчас дома, решал задачки по физике.       «Если пронесет, никогда больше не буду прогуливать школу!» - мысленно пообещал я неизвестно кому.       Между тем противники оставались по-прежнему каждый на своем месте, не спуская друг с друга настороженных и испытывающих взглядов.       - Что вам от меня нужно, Дрие? Кроме привета Прекрасному? – первым нарушил молчание стоящий рядом со мной молодой человек.       Его противник с видимым равнодушием пожал плечами.       - От вас ровным счетом ничего, Домиан. Можете идти, куда шли. Нам нужен юноша.       Вот тебе и раз! Мне заметно поплохело. Кому это я, а, главное, когда? успел перебежать дорогу?.. Черт, а, может быть, я до сих пор сплю у себя в комнате под алым плакатом с предзакатными развалинами Стоундхеджа?..       По высокому бледному лбу молодого человека со странным именем Домиан пробежала тень.       - Вы же знаете, Дрие: если хотя бы один волосок упадет с головы юноши, Прекрасный вас из-под земли достанет.       - Ну, это уже мои проблемы, - снова пожал плечами высокомерный г-н со шпорами. – Ступайте своей дорогой и не вздумайте нам мешать.       - Даже не надейтесь, г-н аббат!..       Один легкий, почти не заметный взмах руки – и над его головой прямо из воздуха материализовался меч – длинный и тонкий, словно золотая струя реки под луной. Я захлопал глазами и снова завертел головой – а, может, все-таки фильм?.. Но вокруг никого не было. Вообще – никого! Невероятное дело: обычно в хорошую погоду после 8-ми вечера в этом месте на Воробьевых горах собирается разнотусовочная молодежь самых ярких направлений – от скинхедов до эмо…       Гуляют по набережной или культурно сидят на траве под деревьями – слушают музыку, кушают картофель-фри, чипсы и хот-доги, пьют колу из баночек, а кое-кто втихаря – и что-нибудь покрепче. Девчонки ходят табунами, хохочут и строят глазки всем и каждому, кто хоть сколько-нибудь вышел из младенческого возраста.       А сегодня – темно, тихо пусто. Только река осторожно, словно крадучись, катит куда-то свои черные воды, да то здесь, то там вспыхивают на небе белые веснушки звезд.       Ну, прямо – колдовство какое-то!..       Между тем мужчина с еще более странным именем Дрие жестко прищурил свои стальные глаза.       - Значит, не хотите по-хорошему, Домиан? Ну, что ж – сами напросились!..       Он взмахнул рукой, достав откуда-то из-за спины меч, длинный и широкий с тяжелой рукоятью (ну, прямо, как в кино про рыцарей!) и сделал знак остальным. Мгновение – и на фоне догорающего над рекой розового заката сверкнули пять мечей – словно пять свечей под куполами храма.       Я зажмурился – все это, черт возьми, до смешного напоминало фильм «Горец» с последующими его телеверсиями. Вот только кто здесь Дункан Макклауд, я пока еще не разобрался.       Домиан резко дернул меня за руку и подтолкнул к себе за спину, так, что позади нас оказалась только река. Его противники бесшумно и быстро, словно тени, спрыгнули вниз, и буквально через считанные секунды безмолвие апрельского вечера нарушил звон скрестившихся клинков.       Бой был коротким и жестоким: Домиана оттеснили к самой воде, а затем одним коротким прямым ударом Дрие раскроил ему плечо. Кровь, самая настоящая, густая, алая мгновенно залила белоснежную куртку молодого человека и заструилась на мостовую. Он пошатнулся, но не выпустил меча, продолжая наносить и отражать удары пятерых нападающих.       - Вот упрямец! – мрачно сквозь зубы бросил Дрие, сделал легкий, почти незаметный выпад, и меч Домиана со звоном покатился по ступеням к реке.       Растерянно оглянувшись, тот поднял здоровую руку, делая в воздухе какой-то знак; его бледные, как мел, губы, слабо шевельнулись, словно для заклинания, однако Дрие быстро ударил его рукоятью меча по голове, и молодой человек рухнул лицом вниз на мостовую.       Г-н Дрие повернулся ко мне. Несколько секунд стальные искры его глаз прощупывали меня – каждую черточку, каждую линию, каждый мускул. Он словно изо всех сил старался что-то найти, но не находил.       - Жалкое зрелище, - пробормотал он, обращаясь словно бы к самому себе. – Всегда был жалким щенком, сопливым юнцом, папенькиным сыночком, а сейчас… Просто-таки какая-то квинтэссенция ничтожества!..       Я был, конечно, с ним не согласен, но возражать у меня не было ни малейшего желания. Вместо этого я попытался выдавить из себя самую что ни на есть приятную улыбку и дрогнувшим голосом (вернее, его отсутствием) спросил:       - Кто вы? Что вам нужно?.. Честное слово, я не понимаю, о чем речь.       - Еще бы ты понимал, ничтожное создание! – задумчиво глядя на меня, Дрие поднес меч к самому моему лицу – я зажмурился. – Уж мадам основательно прочистила тебе мозги. Тебя спрятали в этом русском Вавилоне, тебя начисто лишили памяти, а ОН все равно тебя нашел – вон даже вассала своего прислал. Ну, да ладно – кто не успел, тот опоздал. Пойдем, малый, потолкуем.       - Я никуда с вами не пойду! – я отступил к самому берегу, с отчаянием подумывая, а не броситься ли мне в воду; плавал я хреново, но еще хреновее было оставаться один на один с этим живодером и его сатрапами.       - Пойдешь, как миленький, куда ты денешься, - Дрие тихонько взял меня за локоть, и я едва не закричал от боли – пальцы мужчины, словно стальные щупальца, сдавили мне руку так, что у меня даже дыхание перехватило.       Я и сам не понял, как, но через минуту я уже оказался в автомобиле – рухнул на заднее сидение, куда меня пихнули и, несколько раз отчаянно дернувшись, замер между двумя невозмутимо равнодушными сатрапами, которые, убрав мечи, выглядели теперь, как обычный криминал.       - Поехали, - садясь спереди, приказал Дрие.       Машина тронулась было с места, но тут…       Небеса разверзлись, словно рассеченные огромным кривым мечом. Я не знаю, как сказать по-другому – может быть, я рехнулся, но выглядело это именно так.       В одно мгновение погас закат – рухнул куда-то за реку, но вместе с его последними искрами над черной водой словно бы разлилось серебристое сияние, так, будто лучи всех существующих на свете звезд внезапно слились в один-единственный, и теперь этот луч, тысячу раз усиленный и возведенный в квадрат, ударил в асфальт прямо перед колесами автомобиля.       На мгновение нас ослепило вспышкой, так, словно в асфальт ударила молния. И откуда-то из центра только что рожденной пылающей сверхновой вышел человек. Мужчина. Нет, юный воин, пришедший с небес и рожденный звездой, потому как… Мама дорогая! Мои глаза моментально ослепли от сумасшедшего, дикого, нереального сияния его неземной красоты!..       Нужно сказать, что сидящие рядом со мной были в том же состоянии, что и я: широко распахнув глаза и раскрыв рты, они, растерянно и молча, пялились на явившееся их глазам чудо. Исключение составлял, пожалуй, один лишь Дрие.       - Прекрасный, - сказал он тихо; его стальные глаза на мгновение подернулись серебристым туманом глубокого и тайного чувства, а голос едва заметно дрогнул. – Ты все-таки пришел. Сам. Браво! Ты опять нарушил соглашение: ведь ты же знаешь, что тебе лично запрещено вмешиваться в воспоминания мальчишки.       - А я и не собираюсь никуда и не во что вмешиваться, - ответил незнакомец.       Я вздрогнул. Его голос. Есть ли на свете что-нибудь более удивительное?.. Неожиданно низкий с то и дело звенящими вкраплениями чистых жемчужин-брызг. Когда-то я слышал его во сне: он звал меня. Куда и зачем? Ничего не помню!..       - Я не собираюсь не во что вмешиваться, - повторил он на этот раз с бархатистой звучностью прошелестевших над головой крыльев ночной птицы. – Мне просто нужен юноша – я хочу потолковать с ним.       «О, да на меня сегодня спрос! – подумал я с неожиданной для самого себя иронией. – А этому-то, звездоликому, зачем я понадобился?.. Если он явился за моей душой, то я пропал. Бабушка как-то говорила, что, когда жизнь человека подходит к концу, то за ним прилетает ангел. Ну, а, если она, эта самая жизнь, только-только начинается?»       - И о чем же ты хочешь потолковать с нашим юным другом? - двусмысленно усмехнулся Дрие.       На лице его не было ни малейшего испуга или растерянности – только любопытство и еще что-то. Так лесной зверь смотрит на неожиданно возникнувшее перед его дикими глазами северное сияние – манит, пьянит, слепит, а не дотронешься и не укусишь.       Незнакомец неожиданно хохотнул – коротко и презрительно, словно в звездный колодец покатился бриллиант.       - У вас распущенная фантазия, г-н Дрие. Вовсе не о том, о чем вы подумали. Я не собираюсь нарушать соглашение. Юноша все вспомнит сам, или…       - Или? – резко подавшись вперед, усмехнулся Дрие.       - Или не вспомнит никогда. Думаете, я не понимаю, что шансы его ничтожны? Ванда постаралась на славу. Однако я хочу, и я имею право помочь ему использовать оставшиеся шансы, как бы невелики ни не были. И вы не посмеете мне помешать.       - Ну, уж нет, Прекрасный, - Дрие решительно сжал свои тонкие губы. – Мадам, конечно, приложила все усилия для того, чтобы очистить память юноши, но… Осталось еще самое главное и самое сильное оружие - ваши чары, монсеньор. Уж я-то хорошо знаю их силу. Что против них какая-то там магия какой-то Ванды!.. А потому мальчик поедет с нами. Не бойтесь, мы не собираемся его убивать: покуда его память чиста, как страница из дневника девственницы, ему ничего не угрожает. Мы просто спрячем его в надежном месте, чтобы ваши чары, не дай бог, не наделали ему проблем. Вы со мной не согласны?       - Отпустите юношу, - тихо повторил незнакомец, остановившись перед самым капотом автомобиля.       Дрие вполоборота кивнул водителю.       - Поехали!       - Да, но как же? – тот обалдело продолжал таращиться на необычную преграду перед самыми колесами.       - Поехали, - с нажимом повторил Дрие. – Подумайте лучше о себе, идиот. Ангелы – бессмертны, а вы – нет!       Водитель закрыл глаза и послушно надавил на газ.       Автомобиль несколько раз дернулся на месте, не сдвинувшись ни на сантиметр.       Сошедший с неба молодой человек чуть заметно усмехнулся; его длинные черные волосы с безудержностью и стремительностью водопада струились на плечи, заливая плечи, грудь и спину.       - Я могу уничтожить вас одним щелчком – раздавить в руке, как орех, - сказал он.       - Можешь, но не имеешь права, - осклабился Дрие.       - В отношении вас, но не вашего автомобиля, - не менее «любезно» ухмыльнулся незнакомец.       Спокойно и уверенно, одним легким движением руки, словно очищая капусту, он выломал дверцу машины – металл, словно пластилин, покорно корежился и плавился в его руках. Минуту помедлив, он бросил изувеченную часть авто в реку и наклонился над вмиг позеленевшими лицами моих спутников:       - Сами выйдете или помочь?..       Четверо мужчин, словно ошпаренные котята, опрометью вылетели из автомобиля.       - Не убивай нас, Прекрасный. Твой друг, Домиан, жив, да и парень тоже… Ведь ты же не любитель проливать кровь!..       - А это смотря по настроению, - усмехнулся молодой человек, не сводя глаз с Дрие. – Некоторую кровь я пролить совсем даже не против. А, впрочем, шучу. Я – не убийца.       Он наклонился и, заглянув в салон машины, встретился со мной глазами.       - Выходите.       Честное слово, если бы он сказал мне «заберись на Останкинскую башню и спрыгни вниз», я бы не минуты не сомневаясь, послушался. Его глаза. Казалось, они могли с легкостью, как фокусник шарами, жонглировать мирами и планетами, зажигать и гасить звезды и, словно маяк, указывать путь кораблям.       Я и сам не заметил, как стоял уже на тротуаре.       В изувеченной машине остался только Дрие.       - Ну, хорошо, Прекрасный, сегодня твоя взяла. Ванда будет в ярости, ну да мне на нее, в общем-то, наплевать. Забирай мальчишку, но помни – ты не должен ему ничего говорить, он должен все вспомнить сам, иначе… Сам знаешь, что будет иначе…       Юноша с сияющими звездами в глазах нахмурился: в его удивительном, то звенящем, то вибрирующем голосе проскользнули зловещие нотки.       - Я считаю до трех, Дрие. Если, когда я скажу «три», вы не исчезните… Раз! – быстро, словно пуля, сорвалось с его губ.       От неожиданности я вздрогнул. Набережная опустела: кроме нас двоих, искареженного автомобиля и лежащего у самой воды раненого, рядом никого не было. В тартарары они, что ли все провалились?..       - Куда они делись? – обалдел я.       - Переместились. В другое пространство.       Не глядя на меня, мой странный визави спустился по ступенькам к воде и, наклонившись над раненым, бережно перевернул его на спину.       - Зачем ты вмешался, Домиан? Я же предупреждал.       Тот распахнул глаза и несколько секунд, преодолевая боль, с грустью и восхищением смотрел на молодого человека.       - Прости, Прекрасный. Я не хотел, чтоб ты это делал лично. Должно быть, это невыносимо больно – видеть, знать и чувствовать, но не иметь возможности ничего исправить. Я хотел избавить тебя от боли. Думал, что справлюсь, а вышло совсем наоборот.       Незнакомец положил руку на лоб Домиана, и я в очередной раз обалдел: таких рук я не видел никогда – ни в жизни, ни на картинках, ни во сне. И с уверенностью могу сказать, что никто из ныне живущих на Земле, ну, по крайней мере, здесь, сегодня, сейчас, тоже не видел. Удивительно изящные с прозрачными, словно бы хрустальными запястьями, длинными, подобно лучам утреннего солнца, пальцами и голубоватыми ногтями в форме миндалин. И, вместе с тем, в руках этих была и чувствовалась сила воина, выносливость и упорство стали, мощь, способная сокрушить армии и города.       Пока я таращился на его руки, незнакомец быстро начертил в воздухе надо лбом Домиана какой-то знак, похожий на инфинити, и так же быстро прошептал несколько странных слов, более похожих даже не на слова, а на рокот предштормового океана. В тот же миг ужасающая рана на плече молодого человека стала бледнеть, и словно бы растворилась в вязком белом сиянии, идущим от руки незнакомца. Не успел я мысленно сосчитать до 10-ти, как от раны не осталось ни следа – ни пятна, ни отметины, ни шрама.       - Спасибо, Прекрасный, - улыбнулся молодой человек, поднимаясь на ноги. – В следующий раз я не подведу.       - Надеюсь, что следующего раза не будет, - мрачно сказал незнакомец и махнул рукой куда-то в неизвестном направлении. – Ждите меня в изумрудной башне. Возможно, сегодня я не явлюсь ночевать. А, может быть, и завтра.       В светло-голубых глазах Домиана неожиданно мелькнули понимающие искорки-светляки. Но уже через минуту он снова стал серьезен.       - Как скажешь, Прекрасный, только… Не забывай о табу на свое вмешательство. Нам ведь не нужны неприятности, правда?..       У незнакомца как-то странно дернулись скулы: или мне показалось, или совет Домиана его разозлил.       - Кем вы меня считаете, маг? – стиснув за спиной руки, быстро спросил он. – Сопливым мальчиком, не умеющим контролировать свои чувства?.. Для того, кто ждал тысячу лет, не проблема подождать еще каких-то несколько дней. Или же – еще вечность! – с неожиданной горечью добавил он.       Домиан хотел что-то сказать, но только грустно покачал головой и отступил куда-то в вечерние сумерки, которые поглотили его внезапно, словно брошенный в колодец камень – он просто исчез, выпал из этого мира.       - Уф! – я вытер ладонью лоб, с которого градом катился пот. – Представляете: дожил почти до 17-ти лет, а был уверен, что маги существуют только в сказках да в дурацких фильмах про принцесс и драконов.       Мой странный собеседник снова хохотнул сквозь зубы – этот его смешок, который он старательно пытался сделать неприятным, по крайней мере, циничным, в действительности звучал, как одна из нечаянно смазанных нот внеземной симфонии.       - Поздравляю с открытием, мой юный друг. Маги и вправду существуют, хотя верит в них в основном сдвинутая молодежь типа готов. Ну, еще – бабушки у подъездов.       - А ангелы тоже существуют? – неожиданно для самого себя подхватил я.       Губы незнакомца вздрогнули – он хотел что-то сказать, но тут же нахмурился.       - Помните хорошую поговорку «Меньше знаешь – крепче спишь»? В данном случае она, как нельзя лучше применима к вам. Садитесь в машину.       Он едва заметно щелкнул пальцами, и сзади раздалось нежное теньканье сигнализации. Я вздрогнул и обернулся. Рядом стояла черная «Хонда» - огромная, блестящая, с тонированными стеклами, так похожими на грустные глаза неизвестного животного.       Чем угодно готов поклясться – еще минуту назад ее здесь не было.       Я сел в машину, он рядом – задумчиво положил руки на руль и уперся в них лбом. Волосы закрыли его от меня журчащим шелковым шатром.       - Почему вас называют Прекрасным? – вдруг спросил я и тут же покраснел, настолько идиотским был мой вопрос.       Он вздрогнул и медленно поднял голову.       - А разве не видно?.. Взгляните еще раз – для тупых.       Он аккуратно откинул волосы и все так же медленно повернулся ко мне.       Отблеск зажженных фар и фонарей упали на его лицо так, что я, наконец, смог его хорошенько рассмотреть. Ах, лучше бы мне этого не делать!.. Лучше мне было бы бежать без оглядки из машины или, в худшем случае, утопиться.       Он был не просто ослепительно красив. Он был ПРЕКРАСЕН. Впрочем, в нашем бедном земном языке просто отсутствуют подобные слова для сравнения: «красив», «прекрасен», «изумителен», - все это не то, эти определения не отражают и тысячной доли того, что мне довелось увидеть.       Его кожа словно бы светилась в темноте тем загадочным, прозрачно-хрустальным светом, который иногда в пьяные майские ночи проливает на Землю луна. В вязком и в то же время удивительно чистом сиянии его глаз, словно пойманный ледяным дыханием огонек, дрожала и билась, рождалась и умирала Вселенная (один лишь взмах ресниц – и тонкое кружево планет путается и рвется в клочья). Его глаза, как и голос, постоянно изменяли выражение: они, то казались холодными, жестокими и замкнутыми, с циничной беспристрастностью ставящими точку – так, словно это не точка, а удар ножа. А уже через мгновение в них плескалась манящая бархатистость тайного и сильного чувства, жертвенный огонек священного безумия, который можно увидеть лишь в глазах древних тибетских мудрецов. И еще в них была ирония, грустная насмешка – над собой, надо мной, над миром, над богом, над этой жизнью и над неверием в бессмертие.       Его губы манили чувственностью, опьяняли совершенством и изысканностью линий – они волновали и влекли своим глубоким гранатовым оттенком, вызывая невольные мысли о неземном блаженстве его поцелуев. Поцелуев, возможно, гибельных для нас, смертных, так же, как гибелен для ночных бабочек мерцающий теплым ночным золотом свет фонаря.       А еще от него пахло сиренью – одуряющее, восхитительно, божественно!..       Я задохнулся, я онемел, мое сердце перестало биться. На секунду мне показалось, что я умер или же тронулся умом. Мне сделалось и страшно, и сладко, пронзительно легко и до слез, безумно больно. Хотелось рыдать от восторга и выть от непередаваемого словами, сильного и острого, почти не переносимого желания. Ибо он буквально с первого же взгляда вызывал желание – дикое, стихийное, неконтролируемое. Как и почему?.. В его внешности не было ничего вызывающе откровенного, манерного или по-женски двусмысленного. Напротив, в нем за версту чувствовалась спокойная, уверенная, обезоруживающе притягательная и слегка циничная мужская сила. И в то же время он был удивительно, почти по-детски чист. Нет, даже не по-детски – дети часто бывают испорчены. Это была чистота альпийских лугов или же звенящих вод горного водопада – первозданная, истинная, искренняя, всесокрушительная. И, может быть, эта самая непорочность и вызывала такую странную, безмерную, бесстыдную и безграничную жажду. Хотелось не просто поцеловать его – хотелось причаститься его губами. Хотелось не просто прикоснуться к нему, а утонуть в его таинственной, маняще сладкой и непорочной пучине.       Видимо, все эти мысли живо отразились у меня на лице, а потому он усмехнулся и отвел глаза на дорогу, на которой по-прежнему не было видно ни единой машины и ни единого прохожего.       - Ну что, впечатляет? – словно бы шутя, спросил он.       «Все это уже когда-то было!» - словно камень, ударила в голову мысль. Ударила и исчезла.       - Да, - тихо сказал я. – Кто вы?       - Кто я?.. Ах, кто я, кто я, - насмешливо, нараспев протянул он и тут же спросил, глядя перед собой грустно и слегка устало:       - Вы действительно ничего не помните?       - Нет. А я должен что-то помнить?       - Ладно, проехали.       Он отчаянно, словно делая бросок в бесконечность, надавил на газ, и машина, затрепетав, как лошадь, в которую вонзили шпоры, бесшумно понеслась по бульвару. Стекла на окнах были полностью опущены, и ветер дул прямо в лицо, играл его волосами, чуть шевеля воротник его белоснежной рубашки.       Одет он тоже был не как все: слишком вычурно, как выпускник английского колледжа и одновременно подчеркнуто небрежно и даже гламурно – длинное черное кашемировое пальто, узкое в талии и расширенное книзу было полностью расстегнуто. Под ним – белоснежная рубашка, тоже до половины расстегнутая на груди и узкие черные кожаные брюки. Туфли были узкие со слегка вытянутыми носами, начищенные до блеска так, что сверкали, словно гладь черной реки. Я пригляделся: на каждом из них была крошечная пряжка, украшенная (я был готов голову дать на отсечение) отнюдь не стразами.       - Но куда мы едем? – опомнился я, когда машина, перелетев мост, уже сворачивала к Таганскому метро.       - К вам домой, куда же еще? – фыркнул он. – Я отвезу вас домой. Вы где живете?.. А, впрочем, я и сам знаю.       - Но я не хочу домой! – сделал я слабую попытку бунта.       Он едва заметно усмехнулся и сбавил скорость.       - А чего же вы хотите?       - Всего! – неожиданно сорвался у меня с языка дерзкий ответ.       Он затормозил так резко, что я едва не вписался лбом в стекло.       - Семнадцать лет, - глядя прямо перед собой в нежно мерцающее марево черного тумана, глухо сказал он. – Именно в этом возрасте в голову приходят странные мечты о вечной любви и неземной страсти. Домиан прав: мне не нужно было спешить – вы еще почти мальчик.       - Ну, какой же я мальчик? – искренне обиделся я. – Многие в моем возрасте уже ухитряются завести семью и иметь детей.       - Ой, насмешили! – в его глазах теплыми золотыми искорками вспыхнуло неподдельное любопытство (слава богу – хоть какой-то интерес я у него вызывал!). – И скольких же отпрысков, извините за грубость, вы уже ухитрились настрогать?       Я покраснел, но отступать не собирался.       - Ну, это же я так сказал, чисто теоретически. Да и потом… Вы-то сами не намного меня старше – от силы лет на пять.       Он неожиданно сделался серьезен, или даже, скажем, мрачен. Эти странные перепады настроения случались у него чуть ли не ежеминутно. Он словно бы для кого-то играл, что-то пытался изобразить, и, скорее всего, не для меня, а для другого, главного зрителя, который был скрыт от моих глаз, но который вместе с тем в это самое время пристально наблюдал за нами.       - Ну, предположим, не на пять, а на все восемь, - так же мрачно сказал он. – Это, во-первых. А, во-вторых…       - Ага! Скажите еще, что вы мне в отцы годитесь!..       Он прыснул от смеха и откинулся головой на мягкую черную кожу кресла.       - Нет, ну это вы уже загнули! На месте вашего отца я бы вас уже давно выпорол так, что вы бы неделю сидеть не могли. Кстати, где ваш па-енька? Как я понял, дома его нет?       - Он в Средней Азии, на раскопках. Там неделю назад какую-то хрень нашли вроде египетских пирамид, и он…       - И он, конечно, не коим образом не мог пропустить столь любопытное событие и, бросив печеное-вареное, рванул прямо туда?.. Он у вас археолог?       - Да. Доктор исторических наук.       - Вот даже как! – присвистнул он. – А как же виноградники?       - Какие еще виноградники? – не понял я. – А, впрочем, на даче под Москвой у него и вправду есть теплицы – для души, так сказать…       - Да неужели?! – снова рассмеялся он, на сей раз ну прямо с каким-то непонятным для меня восторгом. – А царь Соломон говорил, что все проходит. Вот уже старый осел!..       Его удивительная манера говорить восхищала и коробила одновременно: изысканные, иногда даже устаревшие обороты речи, в которые время от времени вплетались грубые, даже где-то вульгарные обороты – все равно, что в классическом английском американское «fac». Но, что любопытно!.. Вульгарные словечки в его устах не выглядели отталкивающе и даже в какой-то степени теряли свою вульгарность.       - Значит вы, милый юноша, остались без присмотра? И тут же положили глаз на красавчика в черной «Хонде»? – продолжал издеваться он. – Вы что же, милый мой, гей?       Я вспыхнул до ушей. Тем более, что он говорил правду: я, наверное, совсем спятил, если сел в машину к незнакомцу, один лишь взгляд которого зажег мою кровь.       - Глупости! – воскликнул я, пряча глаза. – При чем здесь это?.. Да и вы никакой не «красавчик». Это дурацкое слово совершенно вам не подходит. Оно слишком вульгарное, а вы не такой.       - Вот как? – с легким удивлением протянул он. – А какой же я, по-вашему?       Я покраснел еще больше.       - Вы…вы…Черт бы вас побрал, ведь вы и сами знаете, какой вы. Да вы, наверное, ежедневно к вечеру пачками счищаете со своих ботинок разбитые сердца вот таких вот мальчиков и девочек. Женщины, должно быть, мрут по вам, как мухи. А мужчины, даже те, кого от одной мысли о поцелуях другого мужчины тошнит, как моську в самолете, при виде вас хотят удавиться!.. Ведь вы же…вы – необыкновенный!..       Я думал, что он опять начнет надо мной глумиться, однако он… Не глядя на меня, он, молча, выслушал мою тираду. А затем, все так же игнорируя мой взгляд, глухо сказал:       - Выходите из машины.       - Что?! – обалдел я.       - Выходите из машины. Мы приехали. Через дорогу – ваш дом. Или же вас нужно непременно перевести за ручку? – на снежном хрустале его лба выступили крошечные бисеринки пота, он кусал губы, словно опасался, что с них сейчас вот-вот сорвется что-то…Что?...Ведь не молитва же в самом деле!       - Ну, чего вы ждете? – голос его сделался жестким и хлестким. – Мне что, самому вас вышвырнуть?       - Вы обиделись? – высказал я предположение.       - На что? На правду?..       - Ну, тогда… Вы так ведь и не сказали мне, кто вы.       В глубине его странно пульсирующих лилий-зрачков мелькнуло что-то неуловимое.       - Слышали такое слово «инкуб», юноша?       - Да, конечно. Кажется, так когда-то арабы называли демона страсти, вводящего во искушение смертных.       - Ого! Однако для современного школьника вы довольно прилично разбираетесь в мифологии.       - Положение обязывает, - пожал плечами я. – Имели бы вы отцом доктора исторических наук, вы бы еще не то знали. Но вы не ответили на мой вопрос.       Тонкое лезвие его улыбки заставило меня вздрогнуть.       - Вы ошибаетесь, юноша. На ваш вопрос я ответил.       - Да ведь это же сказка! – в очередной раз обалдел я. – Такая же сказка, как и волшебники, драконы, привидения…       - И как сегодняшний бой у реки? – снова усмехнулся он. – Как легко вы бросаетесь словами, мой милый. Это не сказка, а просто иная сторона реальности, как море и суша, зима и лето, огонь и лед. Реальность многомерна, как куртка со множеством потайных карманов.       - И кто же хозяин этой куртки? Неужели вы?       - Нет, - очаровательно сузил глаза он. – Я просто иногда беру ее поносить.       Неожиданно распахнув дверцу машины, он быстро и решительно, как щенка, слопавшего любимые тапочки, вышвырнул меня на тротуар.       - Идите домой, Грунин. Маленьким детям не рекомендуется бродить по улицам после десяти вечера.       - Вы знаете мою фамилию? – опешил я, пропустив мимо ушей его насмешку.       - Я много чего знаю. Если все перечислять… Прощайте!       Машина вздрогнула и зарычала, давая задний ход.       - Подождите! Постойте! – отчаянно размахивая руками, я бросился прямо под колеса. – Вы не сказали ни как вас зовут, ни где я смогу вас найти!       Машина на мгновение замерла. Он посмотрел в окно: лицо его, казалось, светилось в темноте, а в волосах, словно в черной реке, купались огни фонарей.       - А вы уверены, что вам нужно это знать? Как говорят сейчас продвинутые молодые люди, «секс – не повод для знакомства». Так же точно можно сказать и в данном случае: «Кровь, пролитая в бою, неизвестно кем и во имя чего, тоже не является поводом для знакомства». Ну, а что до того, где меня найти… Я сам отыщу вас, Грунин.       - Но когда же? – не унимался я.       - Когда захочу. Дайте дорогу, юноша.       Машина заурчала, зарычала, присела на задние лапы и, легонько отодвинув (да-да, не оттолкнув, а именно отодвинув) меня в сторону, понеслась по ночному бульвару.