Ангелы Бездны. Восхождение.

      В ту ночь мне снова снились иные миры: чужие солнца и ожерелья жемчужин-планет над ними… Ветер чужой галактики ласкал мое лицо. А, может быть, это был не ветер, а чьи-то волосы? Черные волосы-крылья, мягче самого дорогого шелка и непокорнее Че Геварры.       А утром я проснулся. На мгновение перед самым пробуждением мне вдруг показалось, что я не один в постели – кто-то ласково дышит мне в затылок. Дыхание было сонным, теплым и легким, как морской бриз.       Я проснулся в истоме, чувствуя, как кровь в моих жилах словно бы превратилась в туго натянутые горячие струны, и теперь эти самые струны, послушные чьей-то невидимой, но такой родной руке, звенят и поют, болят и трепещут от радости в преддверии чего-то. Чего же, Господи?..       Я открыл глаза. Рядом никого не было, но аромат сирени носился в воздухе, им была буквально пропитана вся комната.       - Чем у тебя так пахнет, Влад? – сестра с удивлением заглянула в комнату. – И запах какой-то странный. Как будто сирень цветет. Но для сирени еще вроде бы рано. Ты что, купил новый одеколон?       Я уже хотел было что-нибудь соврать, но вдруг вспомнил – да ведь это же ОН, мой вчерашний знакомый, его волосы пахнут сиренью, это его запах, волшебный, сказочный, неповторимый!.. Значит, мое приключение вчера – не сон, и я не сошел с ума, и у меня никакой не рецидив, как было подумал я вчера вечером.       И тогда я рассмеялся – звонко, отчаянно, счастливо. Мой смех ласточкой взмыл под потолок, опрокинув, распугав голубые утренние тени.       - Да что с тобой такое, в самом деле? – сестра, недоверчиво принюхиваясь, склонилась над моей кроватью. – Мало того, что ты школу вчера прогулял, так еще и напился!       А я ничего не смог ей ответить, я только смеялся и смеялся - бесконечно, сладко, пронзительно. Я действительно был пьян.       - Ну, приедет папа, я ему все расскажу! – прошипела Соня и выскочила из комнаты.       Однако я рано радовался – ОН не давал о себе знать ни сегодня, ни завтра, ни через несколько дней. Каждое утро я просыпался, как полоумный, жадно вдыхал носом сиреневый аромат и ждал. Ждал, что вот именно сегодня я выйду на улицу и увижу черную «Хонду», и услышу, как по тротуару растекаются жемчужины его удивительного смеха.       Чего я хотел от него на самом деле? Я и сам не знал точно. Вернее, знал, но…Мне было страшно себе самому в этом признаться. Как говорится, и хочется, и колется, и мама не велит. А точнее – папа.       ОН пленял меня, ОН пьянил меня.       «Должно быть, именно так маются те, кого целует вампир, - думал я, бестолково слоняясь каждый день по городу и жадно провожая глазами каждого длинноволосого мужчину в черном пальто (по счастью, таких мне встречалось немного). – Но ведь он меня не целовал. А разве для того, чтобы вырвать сердце, обязателен поцелуй?.. Достаточно одного взгляда».       Через два дня я готов был лезть на стенку от тоски и отчаяния - оказывается, ОН сделался мне необходим, как воздух.       Было ощущение, словно мне перекрыли кислород.       В четверг утром у меня подскочила температура, и я не пошел в школу. Соня внимательно посмотрела в мои полоумные глаза, потрогала мой горячечный лоб и долго-долго о чем-то говорила с отцом по телефону, прикрыв двери на кухню. А затем нашла в блокноте уже знакомую мне визитку с виньетками и набрала номер кабинета мадам В. Петраш.       Я навострил уши.       - Да-да, плохо. Совсем плохо. Три дня сам не свой. Почти не спит. И еще этот запах…Я не знаю, где он прячет этот одеколон или духи, но пахнет так, что даже у меня едет крыша. А, может быть, это сейчас наркотики такие – с ароматизатором?..       Потом она подошла ко мне и решительно стянула с меня одеяло.       - Одевайся. Доктор тебя ждет.       - Не пойду, - я свернулся калачиком и отвернулся к стене.       - А я говорю, пойдешь. Или хочешь спятить, как твой драгоценный дедушка?       - А что – дедушка? – мигом оживился я: первый раз она при мне проговорилась на счет деда – оказывается, у него было не все в порядке с головой. Вот, значит, чего боится мой отец – говорят, что безумие передается по наследству.       - Ничего, - мигом осеклась Соня, испуганно косясь в сторону фотографии прабабки на стене (фотография – раритет, начало прошлого века; там бабуля молодая интересная дама с затемненными по моде того времени глазами и губами, придающими ей что-то вампирское, и гладкой прической в стиле Айседоры Дункан). – Я не могу с тобой поехать, мне – на работу. И не шляйся допоздна – не забывай, что у тебя через пару месяцев экзамен.       Через два часа я сидел в кабинете доктора.       Мадам В. Петраш в том же самом мешковатом платье с рюшами и дурацком зеленом берете тщательно оттягивала мне веко своими толстыми розовыми пальцами, заглядывая в мои красные от бессонницы глаза.       - Так ты говоришь, галлюцинации?       - Не знаю, я пожал плечами (я действительно уже ничего не знал и не понимал). – Все было совсем, как в реальности. Только будто…Ну, ощущение такое, будто действительность дала трещину, и в эту трещину просочилось что-то постороннее, нашему миру не принадлежащее.       - Ну да, ну да, вроде магов и ангелов, - усмехнулась доктор. – И неземных красавцев, которые сводят с ума каждого встречного. Это все твоя юношеская гиперсексуальность плюс латентный гомосексуализм.       - Значит, я – гей? – взвыл я.       - Не обязательно. Ты, Влад – эстет. У тебя острая потребность в красоте, и эта потребность в данном конкретном случае наложила отпечаток на твою сексуальность. Плохо только, что галлюцинации твои связаны с мужчиной, а не с… Ну, да ничего – это можно скорректировать с помощью гипноза. А пока выпей вот это – тебе нужно успокоиться, ты слишком возбужден.       Она протянула мне стакан, наполовину наполненный какой-то голубоватой водичкой, словно душа топаза. Я протянул руку, но…       - Нет, Ванда. Ты играешь не по правилам. Это бесчестно.       Я вздрогнул и дернулся – стакан брякнулся на пол, осколки раскатились по полу.       Откуда, скажите на милость, в кабинете психотерапевта взялась эта женщина, вернее, девчонка лет 17-18-ти?.. Смуглая, черноглазая, коротко стриженная, почти «под мальчика», в драных голубых джинсах и красной кофточке, поверх которой небрежно накинута черная байкерская куртка?..       - И ты здесь, цыганка? – мадам Петраш пренебрежительно свои глубоко посаженные глаза-буравчики. – Не боишься, что я отправлю тебя обратно, в безвременье?       - Не ты меня оттуда вытащила, не тебе и отправлять обратно, - фыркнула девушка, возбужденно подрагивая ноздрями с пирсингом, в которых красовались алые, похожие на зерна граната камешки. – Была договоренность о том, что ни одна из сторон не станет вмешиваться: если мальчик вспомнит – значит, так тому и быть, история пойдет по кругу, нет – ваша взяла, монсеньор откажется от борьбы и будет делать то, что предписано ему Всемогущими. А ты…ты посмела прочистить ему память!..       Мадам Петраш, сузив свои змеиные глаза, внимательно посмотрела на девушку. Ах, если бы взгляды могли убивать!..       - Я только восстановила справедливость, милочка. Разумеется, мальчик бы сразу вспомнил все, стоило бы ему только взглянуть на монсеньора. Такую красоту невозможно забыть или спутать – впрочем, не мне тебе рассказывать, сама знаешь. А я уравняла наши шансы. Тысячу лет назад монсеньор своей божественной кровью закольцевал время так, чтобы все повторилось.       - Ага, - усмехнулась девушка, - это, как «Doom» - та же игра, только на другом уровне.       - Хорошее сравнение, - кивнула мадам. – И условия несколько ужесточились.       Она вдруг посмотрела на меня – вдумчиво, пронизывающе, без ненависти, но с насмешкой.       - И кто бы мог подумать, что от какого-то сопляка будет так много зависеть?.. Монсеньор был и навсегда останется романтиком – я бы на его месте ни за что не стала бы делать ставку на человеческую память, и вообще - на человека. Хотя…я все время забываю, что в жилах этого недоноска – кровь ангела.       - Дай слово, что не будешь больше вмешиваться, Ванда! – в черных глазах девицы полыхнул желтый огонек.       - Ты требуешь от меня слишком многого, Зингарелла. Я могу дать слово, если монсеньор со своей стороны пообещает не встречаться с мальчишкой.       - Нигде не сказано о том, что им возбраняется видеться, - тут же дерзко заметила девушка. – Запрещены подсказки, намеки, чувства, в общем, все то, что хоть в какой-то мере поможет молодому человеку вспомнить. Монсеньор, разумеется, ничего такого делать не будет.       - Да он сам – сплошная подсказка! – не выдержав, воскликнула Ванда. – Мальчишка только раз его увидел и поплыл.       Девица рассмеялась – заливисто и вызывающе, с едва заметными огоньками грустной иронии.       - Это замечание относится не только к мальчику, Ванда. Любой, кто видит монсеньора, кому монсеньор позволяет себя увидеть, начинает сомневаться в реальности. А уж тот, кому монсеньор открывает свои объятия… Я думаю, вы, мадам Петраш, помните еще, как сладки и как желанны объятия монсеньора?       Лицо женщины словно закрыла черная туча. Этот странный разговор, смысла которого я не понимал, кажется, принимал серьезный оборот. Однако мадам быстро взяла себя в руки.       - Ты просто маленькая ведьма, Зингарелла, - с обворожительной улыбкой заметила она. – Какая жалость, что монсеньор в свое время спас тебя от костра инквизиции – тебе там было самое место. Ладно, будем считать, что сегодняшняя игра закончилась в ничью – можешь забирать щенка, но, если магистр хотя бы пальцем к нему прикоснется до того, как к нему вернется память… А, впрочем, может оно будет и к лучшему. Смерть этого гаденыша точно пойдет всем на пользу, даже самому несравненному монсеньору. Но в любом случае, решать ему. Забирай мальчишку, Зингарелла, и проваливай, не действуй мне на нервы.       - Пойдем, Влад. С тиграми не шутят, даже, если они недавно позавтракали, - маленькая смуглая ручка девушки крепко, совсем не по-девичьи сжала мою руку, и через минуту мы оказались на улице.       Я жадно втянул всей грудью свежий воздух, голова моя кружилась. Я осторожно, с опаской покосился на девицу – не растаяла ли она, не растворилась ли в неровном мельтешении автомобилей, рекламы и бигбордов. Но нет, девчонка стояла рядом, и ее черные, почти цыганские глаза с иронией скользили по мне, прощупывая с головы до ног, как на рентгене.       - Да, вы не Зигфрид, - вдруг сказала она задумчиво.       Я вспыхнул – издевается она, что ли?..       - В каком смысле?       - Во всех. У вас тело подростка, а душа – ребенка.       От этой откровенности я покраснел еще больше.       - Да что ты понимаешь, дура!.. Я, между прочим, бегаю по утрам…иногда.       Она так и прыснула от смеха: лицо ее утратило свою суровость и сделалось хорошеньким и юным, почти детским. Сейчас она выглядела не старше меня.       - Ладно, не обижайся. Хотя к моим советам стоит прислушаться – уж я-то хорошо знаю вкусы монсеньора.       - Какого монсеньора? – не понял я.       Она сочувственно посмотрела на меня, видимо от всей души жалея меня за мою тупость.       - Я имею в виду Прекрасного.       Я даже на месте подпрыгнул от счастья.       - Так это он тебя прислал?       И тут же с подозрением добавил:       -А ты ему кто?       Она рассмеялась тепло и приветливо, с легкой грустью.       - А вот теперь вы уже более на себя похожи, юноша. Ревновать, еще ничего не имея, не имея даже намека на право ревновать, ревновать саму тень любви – в этом весь вы!       Она сделала почти не заметную паузу и сказала – просто, все с той же грустью:       - Я состою в свите монсеньора. Я – его подданная. Я – хранитель. А, кроме всего прочего, я – его друг.       - И что же он просил тебя передать мне…друг? – с иронией спросил я.       Она полезла в карман куртки и протянула мне сложенный пополам алый конверт без всяких опознавательных знаков.       - Держи, Влад. И мой тебе совет: покопайся на досуге в своей голове, хорошенько покопайся. Что напоминает тебе аромат сирени, о чем говорит?..Только ли о твоем безудержном и бездумном желании познать ласки монсеньора?.. Кстати, о ласках. Держи себя в руках. Он способен одним лишь движением бровей вышибить тебе мозги. Так что не будь навязчивым – он этого не любит. Ну, пока, герой!       Быстро, как ящерица, она лихо оседлала стоящий у обочины серебристый «Харлей». Я обалдел – в жизни своей я еще не видел девчонку на мотоцикле, да еще на таком!..       - Постой, как там тебя?! – окликнул я ее, бросившись следом.       - Зингарелла.       - Ты что, не русская?..       Она заливисто рассмеялась.       - Я – цыганка.       Ну и ну! Час от часу не легче. Никогда не водил знакомства с цыганами – папенька шарахается от них, как от чумы.       Впрочем, эта не похожа на обычную цыганку.       - Послушай, Зингарелла, - осмелев, я решился задать главный интересующий меня вопрос. – А монсеньор, то есть Прекрасный…я так понял, что он занимается чем-то вроде магии, или как там это у вас называется? Он что, как Коперфельд, иллюзионист, чародей, имитатор?..       - Он – бог, - просто, как само собой разумеющееся, ответила Зингарелла.       -Что?!       От неожиданности я подскочил так, словно мне на задницу плеснули кипятком. Уж не издевается ли надо мной эта девица?..       Однако она и не думала издеваться.       - Он – бог, - тихо и грустно повторила она. – А правильнее будет сказать: он – один из ангелов, избранный, призванный и назначенный быть богом нашего, земного мира – против воли и его, и этого мира.       - А разве можно быть богом против воли? – еще более удивился я.       - Вопрос не в том, можно или нет. Вопрос в другом – нужно ли? До встречи, Грунин. Еще увидимся.       «Харлей» глухо и утробно взвыл, зарычал, заурчал, и через мгновение юная байкерша в кожаной куртке потерялась на бульваре среди автомобилей.       Опомнившись, я надорвал конверт, который держал в руках. К моему удивлению и разочарованию, там оказался всего лишь белый лист бумаги, поперек которого изящным, почти виньеточным почерком было выведено: «Патриаршие пруды, д. 4, кв. 33» И чуть ниже: «После 18-ти часов».       Однако несколько раз перечитав послание, я воспрянул духом – очень похоже на то, что мне назначают свидание. Кто и зачем? По первому вопросу у меня не было никаких сомнений: при одной лишь мысли о том, что я снова увижу автора записки, у меня сердце подпрыгивало до небес, и улица танцевала перед глазами. А вот – зачем?.. Это вопрос еще тот! Я не представлял, зачем я мог понадобиться незнакомцу по прозвищу «Прекрасный», которого юная цыганка на «Харлее» запросто и, как само разумеющееся, окрестила богом.       Но все равно это было лучше, гораздо лучше, чем прошедшие несколько дней сумасшедших сомнений, томления и почти обреченной уверенности в том, что все происшедшее на Воробьевых горах, было лишь галлюцинацией, плодом моего нездорового воображения.       Я взглянул на часы. Ого! Была уже половина четвертого, а мне еще нужно было заскочить в супермаркет – не с пустыми же руками, в самом деле, я пойду в гости? Благо, у меня с собой были деньги – вполне приличная сумма, предназначенная для оплаты за прием у мадам Петраш. Но, поскольку прием накрылся медным тазом (над этой загадкой у меня не было ни времени, ни желания раздумывать – это не к спеху, подумаю как-нибудь потом), то деньги в данный момент оказались в полном моем распоряжении.       В супермаркете взгляд мой в первую очередь остановился на огромной, почти что на разворот моих рук коробке шоколадных конфет с коньяком. Не знаю почему, но мне вдруг пришло в голову, что ОН должен любить конфеты, и именно – с коньяком. Но, с другой стороны, удобно ли мужчине дарить конфеты? А вдруг он обидится, или еще хуже – рассмеется мне в лицо?       «Ну, а что же уму дарить, в самом деле – водку или пиво?» - глумливо отреагировал на мои сомнения мой внутренний голос. Нет, ни то, ни другое он, скорее всего, пить не станет. Может быть шампанское? На хорошее у меня денег не хватит, да и он еще подумает, что я на что-то там намекаю. Слишком откровенно. Может быть, вино или коньяк? В винах я полный профан, могу влипнуть и купить какую-нибудь гадость. Уж лучше не буду лезть туда, в чем ни черта не понимаю.       В конце концов, я все же остановился на конфетах. Прихватив еще по дороге виноград, персики, сдобные булочки и мороженое, я отправился к кассе.       Уже стоя в очереди, я вспомнил о жевательной резинке и леденцах и, шаря глазами по стеллажам возле кассы, вдруг наткнулся на изделия совсем иного рода. Изделия, которые уже давным-давно вместе с зубной пастой, сигаретами и пакетами для мусора отнесены к средствам первой необходимости. Презервативы – самые разные. С шишечками, шариками, шипами, со вкусами клубники, банана, манго и прочих экзотических фруктов. А на одной из упаковок, нежно сиреневой, с какими-то диковинными цветами, не то фиалками, не то камелией было такими же нежными буквами выведено: «Продли удовольствие».       Раскрыв рот, я несколько минут таращился на упаковку, чувствуя, как у меня вспыхивают щеки, и ладони становятся мокрыми. А затем, воровато покосившись на соседей по очереди (им было совершенно не до меня: женщина спереди тщательно пересчитывала деньги в кошельке, видимо, прикидывая, хватит ли ей наличных оплатить покупки, а женщина сзади была занята тем, что ругала маленького вундеркинда, который мастерски спер со стеллажа пару батончиков «Сникерс»), я быстро схватил пачку «Продли удовольствие» и присоединил ее к покупкам, целомудренно засунув ее под сетку с персиками.       Расплатившись, я сунул презервативы поглубже в карман куртки – не дай бог, ОН увидит, я просто умру от стыда!.. Спросите, зачем я их вообще купил? Сам не знаю. Импульс. Нет-нет, я ни на что не надеялся, я даже не мечтал о том, чтобы как-то использовать свою покупку. А, может быть, мне просто захотелось пощекотать себе нервы?       Прямо на выходе стояла бабулька с корзиной цветов. Я притормозил: нежно-розовые орхидеи сразу же привлекли мое внимание.       «Как, должно быть, изумительно они будут выглядеть на фоне ЕГО белоснежной кожи», - краснея, подумал я и тут же купил один из букетов.       Возле магазина я взял такси и через пятнадцать минут был уже на Патриарших. Без труда найдя нужный дом, я вошел в подъезд и ласково улыбнулся консьержке.       - В 33-ю квартиру, меня ждут, - сказал я.       И тут я вспомнил, что не знаю ни фамилии, ни даже имени того, кто меня ждет. Вот будет казус, если эта мегера с рентгеном вместо глаз спросит меня, к кому именно я иду. Однако мне повезло. Женщина-рентген посмотрела на меня – на мгновение взгляд ее небольших светлых глаз вдруг замутился, и она безразлично кивнула головой.       Поднявшись на пятый этаж, я долго звонил в дверь. Подъезд был пуст, и за дверью было тихо, как в церкви после праздника.       С замиранием сердца я снова и снова жал на звонок, сперва - тихо и робко, а затем – со всей дури. Отчаяние охватило меня, я задрожал так, что едва не выронил к чертовой матери все свои покупки.       А. может быть… Может быть, это опять один из моих снов - неповторимых, мучительных и чудесных?.. Сон, за который не жаль отдать жизнь?.. У меня галлюцинации, бред, я болен и схожу с ума, как мой бедный дедушка.       Я почти бессильно привалился к стене, секунда – и из моих глаз хлынули горячие злые слезы.       - Да вы и вправду чокнутый, Грунин!.. Чего ревете, как тетка, у которой вытащили кошелек?       Голос качнулся где-то над самым ухом, перевернув реальность, вывернув реальность, как пьяный студент банку пива.       Голос, открывший и показавший мне дорогу в сказку.       Я подскочил, словно ошпаренный, и распахнул глаза.       Дверь в квартиру была приоткрыта. Я вновь почувствовал, что улетаю. Нет, ОН совсем не был сказкой, ОН стоял перед дверью в двух шагах от меня. Протяни руку – и коснешься влажного шелка его щеки. Да-да, он был совершенно мокрый: вода струилась по его волосам на пол, оставляя огромные лужи. И белый халат, что-то вроде восточного кимоно, который он, видимо, впопыхах на себя накинул, тоже был мокрым – он лип к его телу, словно мокрая паутинка к стеблю орхидеи.       Кто сказал, что реальность непробиваема?.. Нужно просто отыскать место, куда ударить.       - Почему вы плачете?       - Вы не открывали, и я подумал, что…       - Я был в душе. Входите, Грунин. Ну, вы, оказывается, и паникер.       Улыбаясь до ушей, я ввалился в квартиру.       - Вот, - я вывалил свои покупки на столик возле телефона и, слегка смутившись, протянул ему орхидеи. – Это вам. Вы любите цветы?       Мгновение он слегка озадаченно смотрел на меня, затем улыбнулся.       - Я?.. Пожалуй, люблю. Спасибо. Захлопните дверь сами и заходите в комнату - если я не вытру сейчас волосы, здесь будет настоящий потоп.       Он метнулся в ванную и тут же вернулся с полотенцем – он двигался очень мягко и легко, но совсем не по-кошачьи. В нем ничего не было ни от кошки, ни вообще от какого-либо животного. Это был чистейшей воды ветер, движение воздуха, дуновение стихий.       - Вы не рады меня видеть? – задал я самый что ни на есть дурацкий в мире вопрос.       Он невозмутимо пожал плечами.       - Ну, почему? Конечно, рад. Проходите в гостиную.       Квартира была большая, по всей видимости – двух- или трехкомнатная, очень напоминающая «сталинку», с огромными потолками и окнами, как в кинотеатре.       - Вы здесь живете? – с интересом оглядываясь, полюбопытствовал я.       - Нет. Просто одолжил квартиру на время, - спокойно ответил он и с откровенной насмешкой добавил:       - Предупреждая следующий ваш вопрос, сразу скажу: сделал это без ведома хозяев. Так что считайте себя соучастником.       Я тихонько фыркнул, сразу поняв, что он не шутит. Уж очень эта квартира ему не подходила. Богатая, шикарная, но – никакая. Обычная нуворишеская нора. Интересно, зачем она ему понадобилась? Или же он всегда так обустраивает свои свидания?..       - Считайте, что заслужили «пятерку» за сообразительность. Вы голодны?       - Да! – счастливо кивнул я.       - Я так и думал. Придется вас чем-нибудь накормить. Садитесь.       Он подвинул столик ближе к дивану и, по-прежнему вытирая волосы, в одно мгновение принес из кухни горячие бутерброды с ветчиной и сыром, сливки, кофейник. Расставил чашки, выложил фрукты в огромную вазу с репродукцией Мане и раскрыл принесенную мной коробку конфет.       - Итак, вы пришли…       - Я соскучился. Я не могу без вас.       Это вырвалось само собой прежде, чем я успел подумать. Я страшно покраснел, наверное, пунцовой сделалась даже шея – хорошо, что на мне была водолазка.       Однако господин Прекрасный воспринял сие вполне спокойно, не выразив ни восторга, ни возмущения. Он взял из коробки конфету, покрутил ее в руке и аккуратно откусил кусочек, затем запрокинул голову, выпивая начинку. Я следил за движением его губ, и меня пробирал озноб. Дразнит он меня, что ли?       Без сомнения, он прекрасно видел мое состояние, ровно так же, как и знал, о чем я думаю.       - И чего же вы от меня хотите, юноша? – усмехнулся он, без всякого смущения и взял следующую конфету. – Быть моим любовником?       Я вздрогнул и судорожно сглотнул:       - А это возможно?       - Ну, в этом мире возможно все – в определенное время и при определенных обстоятельствах. Так что через годик-другой приходите, я подумаю.       - Годик-другой? – я подскочил от негодования так, что пружины на диване жалобно вскрикнули. – Это значит, что сейчас вы меня прогоняете?       - Точно, - улыбнулся он, вытирая пальцы салфеткой.       - Но почему?..       Он пожал плечами.       - Я не совращаю несовершеннолетних.       - По-вашему, я – ребенок?       - Вы – хуже. Вы – ребенок, которому некстати в голову ударили гормоны.       Я стиснул зубы так, что в ушах зазвенело.       - Да как вы…       Честное слово, я готов был броситься на него с кулаками. Я вскочил с места. Он, даже не взглянув в мою сторону, спокойно продолжал таскать из коробки конфеты.       «Кажется, с конфетами я попал в самую точку, - совершенно не-кстати мелькнуло у меня в голове. – И как я догадался, что он должен любить конфеты и именно с коньяком?.. Жаль только, что я не догадался о том, что он не любит мальчишек», - тут же мрачно отметил я.       - Да вы просто…вы…Как вам не стыдно говорить мне такое?..       - Но ведь вам же не стыдно мне себя предлагать, - не моргнув глазом, усмехнулся он.       Плохо себя контролируя, я замахнулся для того, чтобы ударить его. Не вставая с дивана, сделав лишь легкое, почти не заметное движение, он поймал мою руку. Я и опомниться не успел, как – раз! – и рука моя натолкнулась на его руку, как бабочка на металлическую стену.       - Вы что же, побить меня хотите? Ну, попробуйте. Может, полегчает. Во всяком случае, меня позабавит, а вас отвлечет от недетских мыслей.       Я что-то возмущенно буркнул и сделал резкое движение, пытаясь вырваться. Моя куртка распахнулась, и – о, ужас! – на пол из кармана прямо на изумрудную зелень ковра вывалилась пачка «Продли удовольствие».       - Ну и дела! – от удивления он выпустил мою руку и осторожно двумя пальцами, словно ежа или гадюку, поднял с пола посторонний предмет. – Да с вас, я смотрю, самые что ни на есть серьезные намерения, молодой человек!.. Вон вы как вооружились.       - Отдайте, - задушено прошептал я, не зная, куда глаза девать от стыда.       - И не подумаю, - он положил презервативы себе в карман и снова принялся за конфеты. – Считайте, что оружие конфисковано. И пейте кофе. Бутерброды, кстати, совсем остыли. Да не дуйтесь вы, Грунин, отдам я вашу игрушку – мне она совершенно не к чему.       - Не пользуетесь? – ко мне вдруг вернулась моя обычная наглость: что ж, господин искуситель, играть, так играть!       Он покачал головой и подлил мне кофе.       - А что ж так? желания нет, или возможностей?       Рука его слегка дрогнула, он посмотрел на меня недоуменно и как бы с удивлением, а затем рассмеялся этим своим удивительным жемчужным смехом.       - Ну, Грунин, ну, камикадзе хренов!.. Честное слово, вы забавнее, чем Галкин, и тупее, чем «Наша Раша». Это что же вы меня сейчас - импотентом обозвали?       Я снова покраснел, как рак в бульоне, и спрятал нос в чашке кофе.       - Нет. Извините. Я хотел…то есть, я не хотел… Вот черт!..       Я разлил сливки и совсем смутился.       А он отодвинул конфеты, положил мне на тарелку бутерброды и сказал – без улыбки, даже с чем-то похожим на грусть:       - Уверяю вас: я и без этой ерунды умею продлить удовольствие.       И тут же добавил – совсем другим тоном, насмешливо и жестко:       - Вот только вас, Грунин, это совершенно не касается.       Я подхватился с тем, чтобы выскочить прочь из комнаты, но передумал и снова сел. Бутерброды были вкусные и, не смотря на все мои обиды, я слопал их с завидной скоростью.       - Вот так-то лучше, - усмехнулся Прекрасный, потягивая кофе, куда до этого плеснул немного коньяка.       Мне, разумеется, он коньяк предлагать не стал – ведь в его глазах я был и оставался сопляком.       -А ваша сестра знает? – вдруг поинтересовался он.       - О чем?       - Ну, например, о том, что вы по вечерам таскаетесь в гости бог весть к кому. Последствия от случайной встречи могут быть самые непред-сказуемые.       Он опять меня дразнил, однако я взял себя в руки и довольно спокойно ответил:       - Во-первых, ей абсолютно наплевать, где и с кем я бываю, ее интересует только собственная карьера. А, во-вторых, я, как вы изволили выразиться, никуда обычно не таскаюсь. Я домосед.       - Выходит, я первый, к кому вас потянуло? Мне чрезвычайно лестно. Боюсь только, что не смогу оценить по достоинству такой чести.       Изящные обороты его речи заражали мгновенно и намертво, как ОРВИ или ветрянка. Несколько фраз – и я уже не представлял себе возможности говорить как-то иначе. Господи, что за человек такой!.. И где он, интересно, воспитывался – в английском закрытом колледже? Хотя эти его нарочито грубые словечки сильно режут ухо. Да и в изысканности своего хамства он перещеголяет кого угодно. Что это – откровенное презрение ко мне, или же – нечто наигранное, не характерное для него, некая часть загадочной бутафории?..       Но я решил играть по его правилам. Пусть будет изящная и грубая прямолинейность.       - Вам не нравятся мужчины? – резко в лоб спросил я.       Он отставил чашку и, сложив ладони домиком, с откровенной насмешкой посмотрел на меня.       - Мне не нравятся сопливые юнцы, которых тянет на приключения.       Однако я не собирался так быстро сдаваться.       - Ну, а каким нужно быть для того, чтобы вам понравиться?       - Прежде всего, нужно быть мужчиной. Во всех отношениях.       Он секунду подумал, затем вдруг быстро поднялся с места и швырнул мне куртку.       - Пойдемте со мной.       - Куда, на ночь глядя? – ошалел я.       - Сейчас увидите.       Черная «Хонда» стояла во дворе. Огромный черный дракон, преданно ожидающий своего хозяина. Через мгновение мы оказались в чреве этого дракона.       Я сел рядом с Прекрасным спереди, черная кожа кресла приятно обволокла тело. Кажется, если хорошенько прислушаться, можно было ус-лышать дыхание дракона.       Взгляд мой невольно упал на часы в форме спящего льва. Ого! Почти 12-ть часов ночи. А, когда я пришел, было около шести. Кажется, прошло всего несколько минут. Что я успел? Потерять презервативы да потрепать себе нервы, пытаясь понравиться Прекрасному, а тем временем наступила глубокая ночь.       - Знаете, монсеньор (это обращение далось мне довольно-таки легко, но с заметной долей иронии), с вами как-то забываешь о времени. Точнее сказать, время забывает о вас.       - Да, - его изящные, как виньетка, и сильные, как металлический процессор, руки плавно, словно на женский стан, легли на руль. – Время, как услужливый швейцар, пропускает меня вперед – как своего хозяина.       - Ага. Или – как кавалер даму,- осмелился пошутить я.       Он слегка прищурился.       - Не боитесь, что я обижусь и вышвырну вас прочь?       - Не боюсь.       - Правильно делаете. Мужчина не должен ничего бояться. Сейчас проверим, насколько это соответствует истине в вашем случае.       Он резко, словно нанося удар, надавил на газ. Машина вздрогнула, взвизгнула, подскочила на всех четырех лапах и опрометью, словно черная стрела, вылетела со двора. Делая разворот между стеной и подворотней, она вскинула вверх задние колеса, затем опрокинулась на бок и несколько мгновений удерживалась на двух боковых колесах (я хрипло вскрикнул и схватился за вмиг сделавшуюся горячей кожу сидения), затем…       А затем мы понеслись по ночному бульвару – невесомые, неуловимые, чужие и этому миру и этому городу, и этой ночи, почти бесплотные!..       - А-а-а! – закричал я с восторгом и страхом, чувствуя, как дракон под нами разгоняется все быстрее и быстрее с явным намерением взлететь.       - А-а-а! – ответила мне большеротая, налившаяся кровью луна за окнами.       Я не знаю, с какой скоростью мы неслись, я не смотрел на спидометр. Зачем?.. Я и так прекрасно знал, что такой скорости не бывает здесь, у нас, на Земле, в обычном мире. Это была не скорость идущего на взлет самолета, достигшего своей «точки невозвращения», это была не скорость сумасшедшего гонщика, решившего поиграть в рулетку с господом богом, и, наверное, даже не скорость пули, ищущей в темноте предназначенную ей судьбою жертву. А это было и то, и другое, и третье – все вместе плюс возведенное в безумную степень безумного черного квадрата черной ночной дороги, вдоль которой фонари мелькали, словно падающие звезды… Этакий звездопад на Пречистенке в 12-ть часов ночи!..       Нас никто не останавливал – да и кто бы осмелился, кто бы посмел остановить ураган?!       Я зажмурился. Что-то знакомое на дне сознания вспыхнуло – резко, пронзительно, внезапно. Когда-то я уже все это чувствовал, эту упоительную, эту безумную, неземную скорость, это ощущение полета. Вот так же я летел куда-то, и в лицо мне щурились и улыбались проносившиеся мимо звезды. Я летел, но я был не один. Меня держали за руку. Кто и когда?.. Ах ты, Господи!.. видение мелькнуло и исчезло так же внезапно, как и появилось.       В то же мгновение я почувствовал на себе взгляд Прекрасного – быстрый, пронизывающий, пытливый. Я быстро скосил глаза на него, но… Должно быть, мне это просто почудилось – он опять смотрел на дорогу, и желтые огни фонарей, словно фотовспышки, скользили по его прекрасному лицу.