Ангелы Бездны. Восхождение.

      Внезапно машина тихо взвизгнула и остановилась – мгновенно и резко, словно испуганная лошадь на краю обрыва.       От неожиданности я едва не врезался носом в бронзового льва на часах.       - Уже приехали?       - Ага. Вылезайте.       Вот черт! Я вылез и обомлел. Мы были в лесу, высоко над городом. Я хорошо знал это место на Воробьевых горах: несколько раз я бывал здесь в компании ребят на пикнике.       Далеко за рекой, словно за таинственным иероглифом пролитых кем-то чернил, блистали и манили огни ночного города.       - Зачем мы здесь?       - Ах, зачем, зачем, - с легкой издевочкой, нараспев протянул он, и тут же добавил – глухо, тихо, серьезно, словно разговаривая сам с собою:       - Вы, люди, странные существа. Вы привыкли везде и во всем ис-кать смысл. Даже, если его нет, вы все равно его придумываете или старае-тесь притянуть за уши.       - Мы, люди?.. А вы что же – не человек?..       Если бы он сейчас сказал «нет», я бы ни сколько не удивился (в самом деле: разве я видел у людей когда-нибудь такие глаза, глаза, в которых, словно речной маячок, запросто умещается Вселенная?), однако он ничего не сказал. Я уже понял и принял его странную манеру выборочно отвечать на мои вопросы.       Вместо этого он слегка поморщился и посмотрел вниз, за реку.       - Вавилон, - тихо, сквозь зубы сказал он. – Смешение языков и душ. Вам нравится Москва, Грунин?       Я пожал плечами.       - Не знаю. Не задумывался. Наверное, нравится. Впрочем, кроме Москвы, я особенно нигде и не бывал. Но бабушка говорит, что люди, они везде одинаковые – хоть в Москве, хоть в Риме, хоть на Камчатке.       - Сколько лет вашей бабушке?       - Девяносто восемь.       - Ну, для своего возраста она довольно здраво рассуждает. Хоть в Калифорнии, хоть в Кампучии люди нигде не ценят то, что им с таким трудом дали, за что проливали кровь, за что страдали и за что боролись.       - Вы имеете в виду жизнь? – напустив на себя умный вид, спросил я.       Но он тут же меня срезал.       - Я имею в виду эту Землю.       То ли его страстный тон, то ли еще что-то заставили меня вздрог-нуть.       - А разве эта…наша Земля нам не принадлежала изначально и всегда? В смысле – нам, людям?..       Он пренебрежительно фыркнул. В темноте его волосы шевелил ветер, и они, словно волны, то и дело набегали на его белоснежное кимоно - казалось, если прислушаться, можно даже услыхать их тихий плеск.       - А с какой стати эта планета принадлежала бы людям?.. Они что, создавали ее, берегли, совершенствовали, трудились над ней, хлопотали, как родители над младенцем, которого нужно научить говорить, ходить и мыслить?.. Нет, они получили ее в подарок на блюдечке – и тут же сдуру рассадили это блюдечко вдребезги, а затем едва не рассадили и саму планету. Сейчас я все больше и больше склоняюсь к мысли: правы были Те, Другие – нельзя давать в руки несмышленым детям такую дорогую игрушку, даже если эта игрушка – их по праву. Нужно подождать, пока дети вырастут.       Эти его слова падали на меня сверху, как камни. Я вдруг почувствовал странное покалывание в ладонях – так, словно ухитрился дернуть за хвост молнию.       - Скажите, а вы и вправду…бог? – тихо, едва шевеля губами, спросил я.       Он вдруг приблизился ко мне, резко и неожиданно, словно порыв ветра. Просто сделал шаг – и мы оказались лицом к лицу. Его глаза на мгновение закрыли собой черное ночное небо. У меня даже дух захватило - никогда еще я не стоял так близко к краю бездны.       - Да, здорово ОНА вам прочистила мозги, - тихо, с болью сказал он. – Самое ужасное то, что я никак и ничем не могу вам помочь. Если вы не вспомните сами, то…       Голос его дрогнул, как будто он внезапно подавился острым осколком мира, который в эти мгновения трещал и разбивался в его глазах.       Но, должно быть, мне это просто померещилось. Он быстро отступил, а лицо его сделалось равнодушным и отчужденным. Не успел я опомниться, как он снова оказался за рулем.       - Спокойной ночи, Грунин!       Он резко захлопнул дверцу и надавил на газ.       - Эй! – опомнившись, я рванулся к автомобилю. – Эй, а как же я? Вы что же, меня оставляете?.. Бросаете здесь ночью, одного?!       - Точно, - усмехнулся он сквозь тонированное стекло, как сквозь время. – Погуляйте ночью на природе, послушайте соловьев и освежите себе мозги. Глядишь, и припомните что-нибудь стоящее.       - Но что, что я должен вспомнить? Намекните хотя бы! – я бросился наперерез машине, но уже через мгновение, ослепленный фарами, отшатнулся в сторону. – Нет, ну, а если со мной что-нибудь случится?.. Вдруг - грабитель, хулиган или маньяк?.. Да и потом – как же я доберусь домой?       Он притормозил и слегка опустил стекло.       - Маньяки на Воробьевых горах не водятся – это точно, я проверял. Ну, а с хулиганом или с грабителем стыдно не разобраться настоящему мужчине. Ведь вы же у нас настоящий мужчина, верно?.. В правом кармане у вас – мобильник, в левом – деньги. Вызовите такси. Всего хорошего, Грунин.       Шины взвизгнули, мотор зарычал, и машина, сорвавшись с места и бешено сверкая желтыми глазищами фар, понеслась вниз, на дорогу, а оттуда – через мост на ту сторону реки. Через считанные секунды след ее сгинул, растворился в прохладном ночном воздухе.       Я поежился, я втянул голову в плечи и растерялся. Я просто в себя не мог прийти от подобного коварства. Да кто он такой, этот так называемый «монсеньор», чтобы позволять себе подобные штучки?..       Я вздохнул и вытащил из кармана его мобильник – дорогущий, с сенсорным экраном и мощной камерой.       «Завтра верну этому фату, - подумал я, набирая номер вызова такси. – А еще лучше – выброшу в реку, будет знать. Вот уж воистину: все красавцы – мерзавцы».       Домой я вернулся во втором часу ночи – расстроенный, голодный и злой. К несчастью, Соня еще не спала – она сидела за компьютером с кефиром и диетической булочкой.       - Ужин – в микроволновке! – крикнула она, не отрываясь от экрана. – Вымой руки – в городе грипп.       Она всегда очень боялась заразиться: когда по телевидению объявили об эпидемии, даже надевала марлевую повязку.       Я, не раздеваясь, протопал на кухню и мрачно уставился на замороженную пиццу в микроволновке. Честное слово, у меня на нее скоро будет самая настоящая аллергия, и я начну выть и громко проклинать всех итальянцев, которые на мою беду изобрели сей кулинарный изыск. Вторую неделю – пицца!.. А так хотелось котлет. Или хотя бы – бутербродов с сыром и ветчиной, которыми угощал меня сегодня этот негодяй с глазами, от которых останавливается сердце.       Я в сердцах захлопнул микроволновку и полез в холодильник: кроме повесившейся мыши, кефира и пиццы, там ничего не было. Продукты обычно покупал папа, а поскольку папа уехал, то… Придется этим заняться мне, иначе мы просто умрем с голоду.       Делать было нечего: я разогрел пиццу, заварил завалявшийся в буфете пакетик хренового чая и принялся за так называемый ужин.       - Ну, и где можно шляться пол ночи? – не глядя на меня, Соня за-шла на кухню, открыла холодильник, вздохнула и налила себе еще кефира. – Небось, девку себе завел?.. Смотри, подцепишь что-нибудь, домой не пущу.       Я покраснел и уткнулся носом в тарелку с пиццей. А что, если взять и вывалить ей сейчас всю правду-матку?.. Небось, забыла бы о своем компьютере, если бы узнала, что родной братец спутался с мужиком. Вернее, еще не спутался, а только мечтает.       - Ну, что ты ерунду говоришь, Соня? – вместо этого сказал я. - Какая девка? Пили с ребятами пиво да жарили шашлыки на Воробьевых горах, опоздали на метро. Пришлось на такси добираться.       - А позвонить нельзя было что ли? – она быстро окинула меня глазами и усмехнулась. – Ладно, давай дожевывай и ложись спать – завтра утром перед школой нужно будет заехать к бабушке. И, пожалуйста, не забывай о том, что я говорила тебе о презервативах!..       - Соня!! – от возмущения я бросил вилку.       - Ну, что, Соня! А то по тебе не видно, какие шашлыки и где ты лопал. В зеркало на себя посмотри – глаза горят, как у ненормального. Тебе ведь еще и семнадцати нет, а ты уже… Точно папа говорил – весь в дедушку, чтоб его, кобелину старого…       Она в сердцах хлопнула дверцей холодильника и ушла к себе.       …Мне снился рассвет – алый-алый, как кровь никогда не виданной мной плащаницы Спасителя. Я стоял на берегу незнакомой реки и смотрел, как за горизонт уплывает ладья, изумрудная ладья, покрытая бело-алым плащом.       Я проснулся от собственных рыданий.       На пороге стояла сестра, уже полностью одетая для выхода с су-мочкой в руке.       - Ну, что с тобою опять, Влад? – с досадой поглядывая на часы, спросила она. – Ты у доктора был?       - Был, - все еще не опомнившись от странного сна, пробормотал я.       Сон ушел, оставив в сердце тупую занозу невыносимой боли. Было так же больно, как и пять лет назад, когда в автокатастрофе погибла мама. Нет, сейчас было даже больнее – так, будто эту боль я пережил давным-давно, а сейчас она вернулась вновь. И всегда будет теперь возвращаться.       - И что сказала доктор?       - Она сказала, что мне вредны эмоциональные перегрузки, - быстро нашелся я. – И еще сказала, что мне сегодня следует отдохнуть от школы.       - Так и сказала? – удивилась Соня.       - Ага, - недрогнувшим голосом, с «честными глазами» соврал я.       - Ну, хорошо, - сдалась сестра. – Сиди сегодня дома. К бабушке только сходить не забудь. Возьми деньги, купи ей что-нибудь, да и на ужин нам не помешало бы скупиться – холодильник совсем пустой.       Она ушла, а я с довольным видом уставился в потолок. Хоть какая-то радость! Раз у меня появилась сегодня уйма свободного времени, значит нужно с толком его использовать. Сперва навещу бабулю, а потом, потом…       Я зажмурился и потянулся, как кот, размечтавшийся нырнуть в аквариум. Кажется, Прекрасному вчера понравились конфеты с коньяком?.. Черт с ним, с пустым холодильником, куплю такую же точно коробку и заявлюсь на Патриарши.       Странно, но я совершенно не сердился на него за вчерашнее – за то коварство, с которым он отвез меня, заманил на Воробьевы горы, а затем бросил. В конце концов, я ведь еще ни разу не имел дела с инкубами – может, у него просто такая манера обращаться с навязчивыми поклонниками. Я ведь тоже хорош: первый раз пришел в дом к незнакомому, считай, человеку и притащил с собой презервативы. Фу, какая гадость – вспоминать стыдно. И как он меня еще не выставил прочь к растакой матери?..       Я купил апельсины и пряники для бабушки. Точнее будет сказать, прабабушки. Бабушки своей я отродясь не знал: как только мой дед ее бросил, она оставила ребенка, то бишь, моего отца на попечение свекрови и умотала куда-то с заезжим индусом. Умотала, как я понял, с концами. Прабабка, Ксения Георгиевна, стала отцу и матерью, и бабушкой – неужели же в качестве благодарности с его стороны ей придется закончить свои дни в лечебнице для душевнобольных?.. Поскольку бабки своей я не знал, я именно ее привык называть бабулей, однако в последние годы она мало что соображала и ей было все равно, называй я ее хоть Айседорой Дункан.       В двенадцать часов дня я был уже в больнице.       Бабулька, как всегда в хорошую погоду, сидела у окна, прижав к груди вылинявшую кошку-игрушку, а напротив нее у стола, подперев пухлой ладонью подбородок, сидела мадам Петраш.       От неожиданности я споткнулся, пакет у меня в руках порвался, и апельсины, словно оранжевые зайчики, поскакали по полу.       - Под ноги смотрите, юноша. А то расшибете себе лоб, а Прекрасный скажет, что это я виновата.       - Что вы здесь делаете? – стоя, как дурак, посреди комнаты и судорожно прижимая к груди мятые пряники, спросил я.       Она покачала головой и с каким-то не передаваемым словами сожалением покосилась на невозмутимо позевывающую у окна бабулю.       - Сумасшедшие, они, как дети. В их мозги так просто не влезешь.             Мадам Петраш сделала над головой бабушки несколько пассов и махнула рукой – бесцветные бабушкины глаза оставались все такими же бесцветными и словно безжизненными.       - Что вам нужно? Чего вы хотите от нас? – прорезалось, наконец, у меня некое подобие голоса.       Женщина улыбнулась – обаятельно и жестко. Кто бы мог подумать, что жесткость тоже может быть обаятельной?..       - Мне нужно то, что твой прадед, умирая, оставил на хранение твоему деду, а дед оставил… Нет, не твоему папаше – ему бы я не доверила даже кошку. Он предпочел оставить ЭТО вот этой полоумной даме. Впрочем, тогда она, по всей видимости, не была полоумной. Пусть она вернет то, что ей не принадлежит, и я не буду ее больше тревожить.       - Но она…она ведь вас даже не понимает. Она не знает, что вы от нее требуете. Что именно и…       - …и по какому праву, - раздался у меня за спиной приятный женский голос, очень похожий на кошачье мурлыканье.       Я обернулся. Ванда закатила глаза к потолку.       В комнату вошла женщина. Приятная молодая женщина. Да что там приятная – настоящая секси!.. Сногсшибательная блондинка лет около двадцати пяти, с васильковыми глазами и фигурой в стиле «Виагра» отдыхает!..       Покачивая крутыми бедрами, обтянутыми ультра-мини, она осто-рожно, словно фарфоровую игрушку, обошла меня и села на диванчик прямо напротив мадам Петраш – нагло так села, вызывающе, закинув нога за ногу.       Та только фыркнула и усмехнулась, презрительно скользнув глазами по практически обнаженным плечам красавицы.       - Ты выглядишь, как дешевая шлюха, Мадлен, - сказала она с доброжелательной издевкой. – Если не умеешь одеваться, попроси совета у графа – он всегда отличался отменным вкусом.       Красавица пренебрежительно повела пухлыми плечами под почти невесомой кофточкой.       - Что ты понимаешь в современной моде, Ванда? Теперь все такое носят. Сама-то ты на себя в зеркало смотрела? В этой твоей омерзительной личине ты похожа на старую перечницу.       - Ладно, - мадам решительно скрестила на груди руки. – Я думаю, ты здесь не за тем, чтобы спорить со мной о моде?.. Сперва Зингарелла трепала мне нервы своим сомнительным остроумием, теперь ты. Я вижу, Прекрасный решил задействовать свой дамский батальон. Зачем ты пришла? Впрочем, я догадываюсь.       - Конечно, догадываешься, Ванда. Ты же не дура. Ты не имеешь никакого права требовать то, что принадлежит хранителям.       - Насколько я знаю, последний из людей-хранителей умер более двадцати лет назад – его дед!       Она, не глядя, кивнула в мою сторону.       Красавица по имени Мадлен невинно захлопала своими голубыми глазами.       - Ну, тогда, в чем проблемы, мадам?.. Реликвии передаются по наследству. Раз хранитель умер, а точнее был убит, они теперь принадлежат его сыну, или внуку. Рано или поздно старушка, я думаю, отдаст их юноше. Если, конечно, вообще будет в состоянии о них вспомнить.       - Не прикидывайся дурочкой, Мадлен! – рявкнула мадам Петраш, которую, видимо, искренне раздражала красавица. – Мальчишка не получит реликвии. Скорее я уничтожу их вместе с этой сумасшедшей старухой, а заодно – и с этой богодельней!.. Да стоит только юноше взглянуть на них, как он немедленно вспомнит то, что я так тщательно убирала из его памяти.       - Но ведь не вспомнил же он монсеньора, - еще более невинно за-хлопала глазами Мадлен, - а ведь г-н граф в тысячу раз прекраснее каких-то там реликвий!..       - Не вспомнил? Ой ли? – прищурилась Ванда. – Да он бредит великим магистром, как монашка кружевной подвязкой. – Только что имени его не помнит.       - Ну и что? – на пухлых щеках красавицы появились лукавые ямочки. – Он просто пленился монсеньором, как изумительно красивым мужчиной. Да и кто бы из людей на его месте не пленился?..       - Ладно, - Ванда, встав, подобрала волосы под свою допотопную шляпку. – Мне не нужно заговаривать зубы. А Прекрасному передай… Впрочем, он и так знает.       Она быстро повернулась к бабушке и, нависнув над ней плотной изумрудной тенью, зашептала негромко и жестко, выплевывая слова, словно камни:       - Слушай ты, полоумная старая дура!.. Я знаю, что где-то там, внутри твоего безумия ты прекрасно меня слышишь и понимаешь. Если надумаешь отдать реликвии мальчишке до того, как к нему вернется память – он труп. Ясно?.. Я убью его прежде, чем он успеет о чем-либо догадаться. Теперь все. Привет Прекрасному.       И она растворилась, растеклась, рассосалась в воздухе. Несколько мгновений перед глазами плавало изумрудное облако, а затем и оно исчезло.       - Уф! Наконец-то ушла! – красавица с облегчением вздохнула и посмотрела на меня – с любопытством и какими-то то ли опаской, то ли уважением. – Непредсказуемая женщина эта Ванда. Непредсказуемая и опасная.       - За что она меня ненавидит? – не удержался я от провокационного вопроса.       Взгляд красавицы сделался еще более внимательным.       - Ненавидит?.. Ах, да, ты же ничего не помнишь. – Но ты не вол-нуйся, - она положила мне на грудь свою небольшую пухленькую и вместе с тем изящную ладошку. – Граф, он что-нибудь придумает. В нем каким-то удивительным образом уживаются патологическая честность рыцаря и искушенное коварство инкуба.       - Граф, это монсеньор? – догадался я. – В смысле – Прекрасный?       - Ну да.       - Так он – граф или бог?       Она засмеялась мелко и дробно, всей грудью, демонстрируя ровные и белые, как в рекламе жевательной резинки, зубы.       - И то, и другое, юноша. И то, и другое. Граф он по рождению, а бог – по призванию.       То, что она сейчас сказала, выглядело абсурдным. Я понял лишь одно: он – аристократ, вот, значит, откуда этот его волнующий, изысканно-пренебрежительный апломб!..       - А вы – тоже его друг? – едко поинтересовался я.       - Тоже, - невозмутимо улыбнулась красавица, нахально разглядывая меня с головы до ног.       Количество так называемых друзей катастрофически нарастало и, честно признаться, мало меня радовало.       - И много у него вот таких вот «друзей»?       - Как-нибудь узнаешь. Потом, не сейчас.       - Почему не сейчас?       - Да потому, милый мой, ты возьмешь ноги в руки и отправишься на Старый Арбат.       - Это еще зачем? – удивился я.       - Ну, это вопрос не ко мне. Я передала тебе то, что от меня требовалось и баста. Всего хорошего.       Не успел я опомнится, как она осторожно и быстро дунула на свою ладонь и тут же словно бы всосалась в кресло. Это случилось мгновенно – так, что я даже вздрогнуть не успел.       Я подошел к пустому креслу и с опаской его потрогал – оно было еще теплым и все еще хранило форму соблазнительных выпуклостей моей загадочной собеседницы.       - Анжелика, маркиза ангелов, - вдруг рассмеялась бабушка, поглаживая тряпичную кошку по затертому от времени загривку.       - Нет, бабуля, просто ведьма! – почесав затылок, констатировал я.       Я чмокнул бабушку в морщинистую и жесткую, как наждак, щеку и со всех ног бросился на Арбат.       …Был полдень, хорошая погода и народу на Арбате было предостаточно. Играли уличные музыканты. То здесь, то там мостились художники. Некоторые картины были настолько хороши, что украсили бы собой стены столичного музея, а некоторые настолько отвратительны, что их стыдно было повесить даже в сортире. Я любил смотреть на многоцветные, словно размытые светом фонаря, полотна – они, даже самые безвкусные, задевали что-то в моем сердце, словно это были не рисунки, а нити, связывающие мою теперешнюю жизнь с сотнями уже прожитых или еще не прожитых мною жизней. Однако сегодня я не успел полюбоваться полотнами. Я прошел каких-то двадцать шагов и увидел ЕГО. ОН стоял, прислонившись к фонарю – одиноко-неподвижная фигура в черном плаще на фоне разноцветного людского муравейника, словно черная жемчужина в объятиях беспокойных океанских глубин.       Люди двигались, скользили мимо, как гонимые ветром призраки – они смотрели и не видели ЕГО, смотрели сквозь него, осторожно обходя, обтекая фонарь, словно невидимую преграду из солнца и воздуха. Должно быть, это была какая-то из его магических штучек, некая защита, которую он навешивал на себя для того, чтобы его не видели те, кем он не желал быть увиденным.       А я его видел. Или же ОН от меня не прятался?.. От меня, единст-венного?..       Я помахал ему рукой издалека. Он, не спеша, приподнял левую руку в знак приветствия. Я припустил бегом, едва не сшибя с ног женщину с рекламой золотых украшений – яркие, шелестящие листочки, словно первомайские флажки, разлетелись по мостовой.       - Ты что, ослеп? Или голову дома оставил? – тут же взвилась их хозяйка.       - Простите, я не нарочно, - быстро наклонившись, я торопливо сгреб руками остро пахнущие типографской краской буклеты, а когда снова поднял голову…       О, черт!.. Нет, только не это. Под фонарем уже никого не было. Куда, ну, куда он делся?..       Сунув женщине в руки ее сокровища, я заметался посреди улицы, как кошка, которой намазали задницу скипидаром, и которая сдуру решила вылизаться.       ОН исчез. И был ли в действительности?.. Последнее время я с превеликим трудом отличаю сон от яви.       - Опять панику бьете, Грунин? Вы сейчас похожи на болонку, которая потеряла свою тень.       Я подскочил и обернулся. Ну, конечно же – ОН стоял у меня за спиной. Я поднял глаза и растворился, утонул, захлебнулся в магическом сиянии его красоты. Мне стало больно и нечем дышать, и я несколько мгновений просто тупо на него таращился, жадно хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыбина. Если ночью он ослеплял и ранил, то при свете дня просто убивал наповал.       - Я знаю, к этому трудно привыкнуть, - глядя на меня, чуть заметно усмехнулся он. – Хотите, чтобы я закрылся?.. Полностью, или на четверть?       - Нет-нет, не вздумайте! – мигом обретя голос, протестующее за-кричал я и тут же, слегка переведя дух, добавил:       - В следующий раз надену солнцезащитные очки.       Он сдержанно усмехнулся.       - Мне нравится ваш юмор. Пойдемте.       - Куда?       - Сейчас увидите.       И мы пошли с ним по Арбату – не спеша, по самому центру улицы. Люди шли мимо и смотрели сквозь него, обходя, обтекая его, как…Наверное, как некое место, которое им интуитивно, на уровне подсознания хотелось обойти стороной.       - Почему они вас не видят?       Он тихонько фыркнул. Прекрасные черные волосы, туго перетянутые на затылке бордовым шнурком, полностью открывал его лицо, на котором господь бог (или уже даже не знаю, кто!) оставил свою печать совершенства.       - А вы хотите, чтобы здесь сейчас началось столпотворение вавилонское, затор, драка, или – еще хуже?.. Как-то я не успел вовремя закрыться, и несколько автомобилей столкнулись с автобусом: пострадали водители, пассажиры, пешеходы. С тех пор я всегда закрываюсь на улице.       - А как вы это делаете?       Он покосился на меня с насмешкой, или, скорее даже, с издевкой.       - Хотите, чтобы я объяснил вам принципы магии? Будете практиковаться в школе на уроках физики, геометрии и еще – с чем вы там не дружите?       Я покраснел: черт! а он ведь прямо мысли мои читает!..       А он, не обращая внимания на мое смущение, невозмутимо про-должил:       - Я слегка искажаю пространственно-временной коридор. Люди для меня в эти минуты ,словно кинопленка для зрительного зала – скользит по мне и сквозь меня, отражаясь на лицах, но не трогая и не задевая.       - Выходит, что я сейчас, как идиот, иду и разговариваю сам с собою? – возмутился я. – Вы уж сделайте что-нибудь, пока меня не забрали в психушку.       - Ну, хорошо, - он задумчиво взглянул куда-то вверх, где за причудливыми изгибами крыш виднелось топазовое весеннее небо, и легонько щелкнул пальцами. – Пожалуй, что так будет лучше.       - И что вы сделали? – не заметив в нем каких бы то не было пере-мен, поинтересовался я.       - Накинул на себя маску обыкновенности, незначительности, обыденности, повседневности. В данный момент люди видят рядом с вами мужчину, юношу, парня, это уж кому как больше нравится, пусть красивого, но обыкновенного.       - При виде которого не случится не землетрясения, ни обморока, ни драки, ни аварии? – пошутил я.       - Точно.       Да, теперь я заметил: прохожие скользили по нему глазами, некоторые – с интересом, но без ажиотажа. Интересно, кого они сейчас в нем видят? Бреда Пита или Диму Билана?..       Он рассмеялся и кивнул.       - Ну, что-то вроде того.       - Вы так легко читаете мысли?..       - А вам неприятно?.. Если вы действительно против, я не буду более этого делать с вами.       Я слегка покраснел. Странно, но мне совершенно не было неприятно то, что посторонний человек копается в моих мыслях, словно таможенник в чужом чемодане, даже напротив. Это «копание» хоть сколько-то меня с ним сближало.       - Да нет. Читайте себе на здоровье. Я хочу, чтобы вы знали.       - Да я и так знаю! – усмехнулся он, пряча в глазах зеленого чертика. – Для этого даже не нужно лезть в вашу голову – все по глазам видно.       - Правда? И о чем же я сейчас думаю? – прямо в лоб спросил я.       Он со скукой посмотрел на небо.       - Ерунду разную. Вроде того, что бы вы хотели со мной сделать, дай вам волю. Хотя, знаете, в ваших фантазиях больше романтики, чем разврата. В первый раз встречаю такой феномен. У вас желание и восхищение настолько слились воедино, что вы и сами порой не знаете, чего хотите. А потому я не обижаюсь. Но мы пришли – это здесь.       Я не заметил, как мы оказались перед дверью с надписью: «Школа фехтования «Экскалибур», каждый день, кроме воскр., с 12-ти до 18-ти».       Вот так финт! Сколько лет я здесь хожу, но ни разу не видел этой таблички. «Сувениры», «Шоколадница», «Букинист» - все это я хорошо знаю. Но – школа фехтования!.. Неужели я мог такое пропустить?       - Не удивляйтесь, Грунин. Эту дверь можно увидеть только при условии слегка искаженного пространства. Она далеко не для всех. Это один из так называемых потайных кармашков пространства – не увидишь до тех пор, пока не всунешь в него руку.       - А кто сюда приходит? – удивился я. – Кто здесь занимается?       - Избранные. Те, кому предсказано судьбой служить мне, кто в какой-то момент жизни угадал, почувствовал свое предназначение.       «Вот черт, да он и вправду возомнил себя бог знает, кем», - подумал я, но, резко обернувшись к нему, вдруг понял, с тоской и мрачным восторгом понял, что это – правда!..       Он тронул дверь – негромко тенькнули китайские колокольчики.       - Входите, не стойте, как засватанный.       Я вошел и чуть слышно ахнул. Полумрак черной мраморной прихожей уходил вниз такой же черной мраморной лестницей, с двух сторон по стенам украшенной светильниками в виде факелов.       Снизу отчетливо доносились возгласы и звон оружия.       Я с любопытством вытянул шею.       Фехтовальный зал был большой, ну просто-таки огромный - отделанный под средневековую залу в рыцарском замке, но на современный лад. Пол украшали черные мраморные плиты с веточками алого пламени в центре. На стенах – такие же, только белые плиты с алыми крестами. Огромная люстра, так похожая на старинный светильник, висела на толстых, отливающих золотом цепях. А окна – длинные и узкие с изящной вязью решеток напоминали бойницы.       В центре зала упражнялись десять пар – молодые люди от 20-ти до 40-ка лет орудовали огромными, на первый взгляд казалось, просто неподъемными мечами, как пушинками, нанося и отражая удары с ловкостью, достойной профессиональных фехтовальщиков. На них не было защитных костюмов, одеты они были более, чем просто и на один манер: черные брюки, белые рубашки, алые пояса; у некоторых голова была повязана на пиратский манер черной или красной косынкой.       У меня просто дух захватило от восторга – я словно бы оказался на съемках рыцарского боевика. Роман Полански отдыхает!..       В углу на подоконнике примостился молодой человек гигантского роста – смуглый, черноволосый и зеленоглазый. Его широкое, по-детски открытое лицо и грозно насупленные брови, а также «зверские» взгляды, которые он то и дело бросал на сражающихся, вопреки ожиданию давали не устрашающий, а совсем напротив – комический эффект.       - Ну, что вы сигаете, как мартовские коты, с крыши на крышу?.. Разве это бой? Это не бой, а ламбада какая-то!.. Алексеев, подбери ногу, это тебе не балет. Мартынов, Ножник, вы друг другу не в любви объясняетесь – крепче руку, держите удар. Эх, что б вас!.. рыцари ордена недобитой вороны!       - Ну, что ты ворчишь, Виктор, как старая повитуха? - остановив-шись на последней ступеньке впереди меня, мой спутник быстро окинул глазами залу. – Молодые люди стараются, а ты вечно не доволен.       Упражнения тут же прекратились – все глаза устремились на Прекрасного. Фехтовальщики, тщетно пытаясь сохранить невозмутимость на лицах, вытянулись в шеренгу и отсалютовали моему спутнику мечами.       - Прекрасный, – прошелестел по залу неровный ветерок их восхищенного шепота.       - Я буду доволен, когда эти бездельники начнут работать в полную силу, - буркнул зеленоглазый гигант. – А стоит вам только появиться, монсеньор, как я вообще не могу с ними сладить – эти болваны забывают даже дышать, глядя на вас.       Он встал с подоконника и, сделав быстрый шаг к нам, крепко пожал руку молодому человеку.       - Рад вас видеть, монсеньор. А это кто? – он с любопытством скользнул по мне глазами.       Тот, кого называли Прекрасным, едва заметно улыбнулся.       - Это Грунин, познакомься. Влад Грунин. А это – Виктор Волгин (он упорно делал ударение на втором слоге на французский манер). Капитан Волгин. На лице гиганта промелькнуло такое удивление, будто он только что увидел папу римского.       - Грунин? Да быть такого не может! – он смотрел на меня пытливо, с жадностью, как будто хотел разобрать меня по косточкам и съесть. - Здорово же над ним в таком случае поработали, - с грустью констатировал он через минуту.       - Да, - мой спутник обменялся с капитаном одновременно пони-мающим и загадочным взглядом. – Мне нужно, чтобы ты привел его в форму, Виктор.       Взгляд Волгина вновь пытливо и как бы оценивающе скользнул по мне.       - Задача не из легких, но я попытаюсь. А он что же?..       - Он ничего не помнит, - гранатовые губы монсеньора дрогнули в легкой усмешке. – И не вздумайте словом или взглядом подсказать ему что-нибудь. Это опасно для жизни – как для его жизни, так и для вашей. Он должен вспомнить сам.       - И он вспомнит?       - Не знаю, но очень надеюсь на это.       Волгин задумчиво почесал затылок.       - Да, ситуация… Эти Высшие совсем совесть потеряли.       - У них просто нет такого понятия, - снова усмехнулся монсеньор. – Нашу, человеческую совесть они ни во что не ставят, а сами они выше совести, на то они и Высшие.       - Ладно, - Виктор хмыкнул и положил мне на плечо свою большую тяжелую руку. – Снимай куртку и иди сюда – сейчас посмотрим, на что ты способен.       Я и опомниться не успел, как он рывком сдернул с меня верхнюю одежду и толкнул в центр зала. Остальные с видимым любопытством нас окружили.       - Но я не понимаю, - начал было я.       - Борьбой когда-нибудь занимался?       Я покачал головой.       - Ну, а легкой атлетикой?.. бегом там, плаванием?..       Я сделал круглые глаза.       Волгин вздохнул.       -Ну, о фехтовании, как я понял, вообще спрашивать глупо. Ладно. Представь себе, что, возвращаясь вечером домой, ты встретил в подворотне мерзавца, хулигана, грабителя, маньяка. Все это сейчас в моем лице. Твои действия.       Я был озадачен – маньяк в лице капитана Волгина, честно говоря, выглядел устрашающе.       - Не пойму, с какой такой радости я вообще должен во всем этом участвовать? – попробовал было взбрыкнуть я, но тут же встретился глазами с монсеньором.       - Я так хочу, - сказал он просто, без улыбки, но мягко.       Я почувствовал, что обтекаю, и, сжав кулаки, послушно полез на Волгина.       Наверное, со стороны это выглядело довольно-таки комично. И, хотя ростом меня бог не обидел (1м. 79 см.!), но рядом с двухметровым гигантом Волгиным я, должно быть, выглядел, как пудель против бультерьера. Одно почти не заметное движение руки гиганта – и я оказался ничком на полу. Было не больно, но обидно, и я мужественно полез снова. Минута – и я был в первоначальном положении, носом вниз. На лицах стоящих рядом молодых людей явственно читались презрительные улыбки. «Прибежал щенок на псарню – получи трепку», - словно бы говорили их взгляды.       Раздосадованный до глубины души (обиднее всего было, что ОН, тот, ради которого я принял участие в этом дурацком представлении, видит сейчас мой позор!), я полез на Волгина в третий раз. И – случайно уловил глазами взгляд Прекрасного. Удивительно, но в его глазах не было ни малейшего намека на насмешку или пренебрежение, даже напротив – мне вдруг показалось, что ему так же больно и обидно, как и мне, больно и обидно за меня.       - Дайте меч! – приостановив свою атаку, неожиданно вдруг для самого себя сказал я.       - Что? – Волгин с удивлением выкатил на меня свои зеленые кошачьи очи.       Все недоуменно переглянулись.       - Дайте ему меч, капитан, - скрестив за спиной руки, сказал Прекрасный.       Через несколько секунд в руках у меня оказался меч – длинный, широкий, с мощной рукоятью на всю ладонь. Меч был тяжелым, однако что-то знакомое, что-то приятное и даже родное было в этой тяжести. Как будто я когда-то давно (то ли до своего рождения, то ли во сне) держал эту рукоять – мало того, что держал, но еще и орудовал ею, и орудовал довольно-таки умело.       Я вдруг поднял меч над головой, с каким-то диким, неизвестно откуда взявшимся, непонятно когда родившимся изяществом отступил на шаг и стал в боевую стойку.       Все буквально ахнули.       - Кровь, - едва слышно прошептал монсеньор; глаза его блеснули – тепло и умиротворенно, как утренние звезды на начинающем бледнеть небосводе. – Сила крови, голос крови, цена крови – все это тебе не по зубам, Ванда.       Он фыркнул, встряхнул волосами так, что с них соскользнул шнурок, и вдруг, быстро выхватив меч из рук одного из молодых людей, встал в позицию напротив меня.       Секунда – и мы закружились, заскользили друг напротив друга, словно пиратские галионы в открытом океане, идущие на абордаж. ОН двигался удивительно – стремительно и неторопливо одновременно, будто древний жрец в ритуальном танце. Чеканная завершенность и какая-то рвущая душу аристократическая изысканность его движений заставляли и меня самого двигаться ему в такт, задавали ритм и динамику. Да-да, он держал меня сейчас магнетизмом своих движений, как Земля держит на своей орбите Луну, оставляя за ней видимость свободного полета. Удар, выпад, разворот, шаг влево.       Наши клинки скрещивались, и в поцелуях звенящего металла чу-дился далекий перезвон колоколов над рекой, названия которой я не помнил, в замке, имя которого я забыл.       ОН играл со мной долго – нескончаемую вечность, принимая и отражая мои удары, но сам не нанося ни единого. Он двигался с изяществом и грацией танцора, и он двигался с легкостью и стремительностью опытного воина. Я не мог оторвать от него глаз. Все исчезло – Арбат, зала, восторженно-пытливые лица фехтовальщиков, зеленоглазый гигант по имени Виктор, - все, словно песок сквозь пальцы, ушло, утекло в другое пространство, оставив нас наедине с тем, что ОН знал, быть может, тысячи лет, и с тем, что я никак не мог вспомнить.       - Довольно! – одним сильным, скользяще-плавным движением Прекрасный выбил меч у меня из рук и тут же, ловко обернувшись вокруг меня, подхватил его левой рукой. – Что скажешь, Виктор?       Капитан Волгин с трудом перевел дыхание, глядя на меня с чем-то отдаленно напоминающим тоску собаки, которая смотрит, как самолет уносит в небо ее хозяина.       - Кровь, - повторил он вслед за монсеньором. – Можно уничтожить память, но нельзя промыть кровь. Его тело все помнит, а мозг спит. Нельзя ли как-нибудь?..       - Нельзя, капитан, - быстро и резко отрезал Прекрасный и положил мечи. – Я оставляю его тебе – погоняй его хорошенько. Выжми из него все, на что он способен. Я зайду позже.       Не глядя на меня, он направился к двери.       - Э, а я?..       Опять он меня бросал!.. Я растерянно проводил его глазами, однако он уже исчез.       - Ну, ты, парень, давай пошевеливайся, - крепкая рука Волгина сжала мне плечо. – Сейчас будешь работать в паре со мной, понял?       - А как же?..       Я обреченно вытянул шею вслед захлопнувшейся двери за Прекрасным.       Зеленые глаза капитана насмешливо, но по-доброму скользнули по мне сверху вниз.       - А ты что же, думал, что он целый день будет тебя за ручку водить? У него и другие дела имеются. Так что бери меч и – за работу!..       Рука моя вновь легла на рукоять – тепло, привычно, по-хозяйски. Я словно ощущал всем телом дыхание оружия, биение его металлического пульса.       - Откуда у меня это? Черт возьми, вот уж никогда бы не подумал, - я растерянно улыбнулся. – Да я просто д*Артаньян и капитан Фракасс в одном флаконе!       Взгляд капитана сделался непроницаемым, почти мрачным.       - Еще бы. Ведь руку тебе поставил в свое время лучший на Земле фехтовальщик. Да что там на Земле – во всей Вселенной!..       - Это кто же? – обалдел я. – И когда?       Волгин понял, что сболтнул лишнее и нахмурился.