Ангелы Бездны. Восхождение.

      - Дайте руку, Грунин!       Я удивился – гадать он, что ли мне собирается, но тут же вытер пальцы о штаны и протянул ему руку.       Мгновение – и руки наши, словно два луча далеких звезд двух разных, удаленных за тысячи световых лет друг от друга галактик, встретились в центре стола под вазой с хризантемами. Встретились и…       Сначала были сияние и жар. Да-да, между нашими еще не сомкнувшимися ладонями пробежали голубые искры, словно россыпи речного жемчуга. Затем кончики наших пальцев робко и осторожно, как ночной ветер касается вишневого цвета, коснулись друг друга.       Я почувствовал, как словно бы слабый электрический разряд прошел сквозь мое тело. Однако я не отдернул руки – в отличие от удара током ощущение было… Нет, этого не передать словами. Будто вместо сердца в груди у меня распустился, расцвел, раскрылся удивительный цветок.       - А теперь закройте глаза, Грунин, - негромко сказал Прекрасный. – И не открывайте их до тех пор, пока я вам не разрешу.       Я послушно смежил веки.       - Не бойтесь, будет немножко неприятно. Раз, два, три!..       Он резко, будто делая прыжок над бездной, сжал мою руку, тесно переплетя мои пальцы со своими.       От неожиданности я глухо вскрикнул – было ощущение, будто из-под ног у меня выдернули землю. Секунда – и я поплыл, полетел, воспарил в невесомости, как Белка-Стрелка на борту шаттла.       Это продолжалось всего несколько мгновений, я даже не успел как следует испугаться, как вкрадчивый голос монсеньора качнулся над моим ухом:       - Можете открывать глаза. Только без паники – я этого терпеть не могу.       Я открыл глаза и – о, господи!.. А, может я окончательно рехнулся, или в очередной раз уснул на уроке химии?..       Передо мной во всю ширь горизонта простирался широкий океанский берег. Я еще никогда в своей жизни не видел океана живьем, однако сразу понял, что это именно он, поскольку отличался он от моря, как доберман от болонки. Он был похож на свинцовые ладони бога, из которых когда-то вышла жизнь, и которые в один прекрасный момент могут бестрепетно и бесстрастно эту жизнь отнять. Волны шумели, сверкали серебристой чешуей гигантских ящеров, выползали на берег и разбивались о берег, унося свой искореженный панцирь обратно в глубину. Для того, чтобы объять и постичь всю их силу и мощь, не хватало ни глаз, ни воображения.       - Что это? – прошептал я с восхищением затравленного красавицей-коброй кролика.       - Калифорния, западное побережье, пляж, - спокойно, будто бы зачитывая меню, объяснил Прекрасный.       Я робко огляделся по сторонам.       Мы сидели в небольшом пляжном баре на самом берегу залива. Белый песок был похож на сахарную вату – он сверкал и искрился на солнце, а разноцветные купальные костюмы безмятежно расположившихся то здесь, то там лиц обоего пола напоминали прилипшие к сахарной пудре крылышки мотыльков.       В баре, кроме нас, почти никого не было – только за столиком у самой стойки примостились две девицы в купальниках-ниточках. Бармен, симпатичный мулат, перетирал стаканы, то и дело норовя их разгрохать, поскольку его маслянистые черные глаза-оливки намертво прикипели к Прекрасному. Девицы, в свою очередь, тоже поедали нас глазами – вернее, одного из нас.       Я невольно усмехнулся: должно быть, чары моего визави так просто не скроешь ни под какой магической личиной.       - Я почти что над ней не трудился, над этой самой личиной, - отвечая на мою мысль, сказал Прекрасный. – Глупо тратить силы на ерунду, когда эти силы мне сейчас нужны для другого.       Небо над нашими головами потемнело – резко и внезапно, словно голубоволосая Мальвина накинула вдруг на голову черный капюшон. С океана подул ветер, а через несколько секунд – уже не просто ветер, а самый настоящий ураган, который сорвал занавески и скатерти в баре, разметал по полу цветы и салфетки, унес на песок ив воду соломенные стулья. Девицы с азартом взвизгнули, мулат-бармен громко факнул.       С пляжа послышались шум и крики: люди, не понимая, в чем дело, вскакивали на ноги, ловя улетающие зонтики и шляпы.       По радио что-то громко и встревожено залопотали: голос диктора то и дело тону в шуме ветра, который, сливаясь с шумом океана, давил на уши, как экшен в первых рядах столичного кинотеатра.       - Ну, кажется, начинается, - усмехнулся Прекрасный.       - Что? Что начинается? – с трудом перекрикивая ветер, спросил я.       Небо крест-накрест перерезало несколько молний, и полил сильный дождь. Люди с криками и визгом бросились прятаться под навесы. Еще несколько молний сверкнуло над океаном – желтые клинки столкнулись, зазвенели, роняя искры в белую пену хрипло рычащих волн.       - Цунами, - на дне глаз моего спутника отразились золотые кресты молний; он поднялся с места – налетевший ветер вздул его белую рубашку, как парус и запутался в волосах. – К берегу идет гигантская волна. Более 150-ти метров. Она сейчас будет здесь.       - Мама дорогая! – выдохнул я и беспомощно оглянулся на ревущий океан. – Неужели мы все погибнем?       Он посмотрел на меня, как на чукчу, читающего путеводитель по Парижу.       - Я что же, по-вашему, притащил вас сюда для того, чтобы утопить, как котенка?.. Вы, конечно, вздорный мальчишка, но все равно это было бы слишком жестоко. Пойдемте со мной – давайте руку, иначе вас унесет ветром.       Крепко сжав мою руку в своей, он пошел по берегу прямо навстречу злобно брызжущей слюной, ревущей и стонущей Харибде разъяренного океана.       Я безвольно следовал за ним, как парусник за ветром. Нет, я совершенно не боялся смерти – я знал, что пока ОН рядом, смерть, как трусливая собака, будет рычать за углом и скалить зубы, но никогда не посмеет укусить. Я смотрел на дышащую вечностью гигантскую пасть океана, требующего жертвы, жаждущего раздавить и сожрать созданную им жизнь, и я чувствовал что-то похожее на эйфорию!.. Наверное, нечто подобное испытывает укротитель, впервые входя в клетку с тиграми.       - Держитесь, Грунин, она уже здесь! – воскликнул Прекрасный, подставляя дождю и молниям звенящий хрусталь своих ладоней. – Когда чудо сталкивается с реальностью, кому-то из них приходится уступить место и потесниться. А вот и наша гостья. Мидзуни ибауни йорк! - выкрикнул он, будто щит, выбросив перед собой руки.       Это было чудовищно, но это было прекрасно!..       Океан перевернулся, словно огромная чаша, и встал вертикально. Это была не волна – это была стена. Нет, какая там к черту стена!.. Это был падающий нам на головы Эльбрус, луна, рухнувшая в океанские воды, небо, соединившееся с водой в крепком рукопожатии.       Я поднял глаза – крик замер у меня на губах и сердце перестало биться.       Стена, величиной с небоскреб, серебристо-черная, живая и дышащая. И еще у нее были зеленые океанские глаза – стальные, яростные, одинокие. Глаза мертвой царевны, которая пришла из вневременья на свидание к своему принцу.       - Минкс, марина!.. Отто минкс! – по-прежнему держа над головой руки ладонями вверх, словно одновременно раскрывая объятья мертвой царевне и этим же самым объятием готовый швырнуть ее обратно в бездну, воскликнул стоящий впереди меня ангел.       Волна замерла, жадно дыша своей ледяной плотью над нашими головами. Она, словно большое опасное животное, заслышавшее выстрелы охотников, задумалась – а не повернуть ли обратно?..       В глазах монсеньора вспыхнули голубые искры, которые тут же словно застыли и превратились в лед. Ледяные копья его глаз, обжигающие и безжалостные, встретились с мертвым взглядом бездны.       - Ну же, марина, будь послушной девочкой, - в меру жестко, но с едва заметной ноткой ласкового укора, как к норовистой лошади, снова обратился монсеньор к волне. – Иди обратно, возвращайся домой. Я прошу тебя, я приказываю тебе, я так хочу. Отто, марина!..       Он хлопнул в ладони – резко, неожиданно, надрывисто, подобно выстрелу. В то же мгновение по всему гигантскому телу волны пробежала дрожь, где-то под ее серебристой кожей замелькали, забились голубые артерии-сосуды, запульсировала ледяная пустота ее сердца. Она еще раз вздохнула, громко застонала, как воин, в грудь которому всадили копье и …рассыпалась!.. Да-да, не исчезла, не повернула обратно, не нырнула в бездну, именно рассыпалась, раскололась, как осыпается зеркало, когда в него попадает пуля. Осколки-брызги накрыли нас с головой, словно ливень, проникла в плоть, кажется, до самых костей.       Я закрыл глаза, оглушенный, едва держась на ногах, как никогда близкий, если не к обмороку, то уж к безумию точно.       А потом наступила тишина – такая тишина, что, казалось, мир вокруг нас еще не родился. Только жалобно всхлипывал океан, словно побитая собака, виновато льнущая к ногам хозяина.       - Ну, вот все и закончилось, - сказал Прекрасный.       Я осторожно открыл глаза.       Серебристо-зеленая гладь океана, словно огромная чаша с колдовским зельем, тихонько плескалась у наших ног, покорная и покоренная. Мертвая царевна не смогла устоять перед неземной красотой ангела и подарила ему свое пустое сердце.       - А вы, оказывается, не такой уж трус, как я сначала подумал, - отжимая мокрые волосы и одежду, продолжил Прекрасный, не глядя на меня. – Я-то думал, что вы при виде марины штаны обмочите или, в лучшем случае, грохнитесь в обморок. А вы – ничего, держались. Ну, прямо, как гусар перед танком.       Я улыбнулся, бледность мало-помалу сходила с моего лица.       - Честно говоря, было очень страшно, - признался я. – Но я знал, что, пока я рядом с вами, со мной не может случиться ничего плохого. Я вам верю.       - Да неужели?.. Ах, как трогательно, сейчас заплачу.       Внезапно лицо его изменилось: выражение добродушной иронии слетело с него, осыпалось, как лепестки с дикого шиповника – лицо его стало холодным и замкнутым, словно вершина айсберга.       - Не отходите от меня ни на шаг, - не разжимая губ, быстро шепнул он.       Я с удивлением проследил за его взглядом, однако ничего необычного не увидел.       По безлюдному пляжу шел старик – самый обычный старичок с палочкой и небольшим черным чемоданчиком. Ну, может быть, несколько колоритный такой старичок с примесью калифорнийского шика: его длинные седые волосы были собраны сзади в небольшой хвостец, а костюм на нем был, хоть и старомодный, но хорошего покроя, франтоватый, выглаженный, и, по всей видимости, не из дешевых. Старик направлялся прямо к нам, не спеша, разболтанной и словно бы танцующей походкой, чуть прихрамывая.       Откуда он здесь, спрашивается, взялся, этот фрукт?.. Цунами его что ли вынесла?..       - Добрый день, молодые люди. Часики купить не желаете? - разбитым старческим голосом промурлыкал или, скорее, продребезжал он, притормозив прямо напротив нас.       Вопрос был задан внезапно и на чистейшем русском языке. И это здесь – на калифорнийском пляже!..       От удивления я чуть язык не проглотил.       - А вы что же – русский?..       Он поставил свой чемоданчик на песок и захихикал.       - Нет, я часовщик. Часы ремонтирую, покупаю и продаю. А по-русски я к вам обратился – ну, просто мне так захотелось. Старческая причуда, понимаете ли!.. К тому же, как я понял, вы, юноша, кроме русского, и языка-то другого не знаете. Или я не прав?       Я покраснел до корней волос. Нет, конечно, в школе я изучал английский, но кроме «гут морнинг», «но паркинг», «хау дую ду» и еще каких-то расхожих фраз, я вряд ли чем-то мог щегольнуть.       - Ну, а вашему другу все равно, говори я хоть по-китайски, - старичок умилительно кивнул Прекрасному, и все его морщинистое лицо просияло, как свежеиспеченный блин.       Прекрасный нахмурился еще больше и поджал губы.       - Ах, вот она, абсолютная красота, юноша! – старичок, словно ища поддержки, снова повернулся ко мне. – Ее не портит ни ненависть, ни презрение. Ей позволительны любые гримасы, как иллюзионисту любые фокусы.       -А что такое абсолютная красота? – растерянно поинтересовался я.       Монсеньор явно не собирался поддерживать беседу: он смотрел на волны с таким выражением, будто едва сдерживался, чтобы не швырнуть туда непрошенного собеседника вместе с тросточкой и чемоданом.       Старичок захихикал и вполне дружелюбно, даже слегка развязно приобнял меня за плечи.       - А вы не знаете, миленький?.. Ну, конечно, в школе этого сейчас не проходят. В школе сейчас все больше ерунду разную детям втирают, вроде схем, теорем да морфем. А настоящие знания они, как всегда получают на улице. Красота, молодой человек, бывает обыкновенной, необыкновенной и бывает абсолютной. Первая и вторая разновидность бывают разными, очень разными – мужской, женской, духовной, плотской, сексуальной, или, напротив, целомудренной – гений чистой красоты, ха-ха!.. Абсолютная же красота вмещает в себя все это, вместе взятое да еще - возведенное в высшую степень абсолютного совершенства. Это пик, вершина, дальше уже ничего нет. Вы, юноша, счастливейший из смертных: вам удалось не просто увидеть в своей жизни абсолютную красоту, но и…       - Короче, Склифосовский, - невежливо и грубо оборвал разглагольствования старичка монсеньор. – Что вам нужно?       Старичок схватился рукой за щеку, будто у него внезапно разболелся зуб и трагически заохал.       - Слишком грубо, молодой человек, ну, зачем вы так?.. Я ведь вам ничего плохого ПОКА не сказал и не сделал.       - Ну, это, смотря что вы называете «плохим». Если то, что я видел, в вашем понимании достойно называться «хорошим», то… Честное слово, у меня просто язык чешется выразиться еще грубее!..       - Ну, ну, не будем ссориться, - старичок умиротворенно сложил на груди руки, словно старая монашка. – Я ведь – что?.. Хожу себе, часики покупаю или продаю, на людей смотрю, никого не трогаю, ни во что не вмешиваюсь. В отличие от вас, миленький.       Он сел на песок и любовно раскрыл свой чемоданчик.       - Вот они, мои хорошие, вот они, мои славные. Посмотрите-ка, молодые люди, ну, разве это не прелесть!..       Я ахнул. Чемодан был доверху набит часами – большими и маленькими, ручными, карманными и будильниками. Были здесь и старые - прошлого и, наверное, еще позапрошлого века часы на цепочке в форме медальона, круглые с монограммами, бронзовые, серебряные, золотые. Были и совсем новенькие, мужские и изящные в форме браслета дамские. Даже не верилось, что такой, на первый взгляд, крошечный чемоданчик может вмещать в себя такое количество часов!..       - Что – впечатляет? – поймав мой восторженно-любопытный взгляд, ухмыльнулся старичок.       - Не то слово! А зачем вам столько часов? Вы их коллекционируете?       - Ну, что-то в этом роде, - он взял в руки маленькие круглые часы на цепочке. – Каждые часы – это отдельная история, отдельная судьба. Это как человеческое сердечко: тук-тук, тук-тук. Только они продолжают жить даже после того, как сердце уже остановилось, а их обладателя скушали черви. Вот эти часики, например, принадлежали одной очень известной даме – она считала себя чуть ли не богиней, а в результате умерла от алкоголизма.       - Что вам нужно? – тихо и отчетливо повторил Прекрасный.       Старичок усмехнулся, и в его невыразительных блекло-голубых глазах вдруг сверкнуло что-то – словно далекая вспышка далекой грозы.       - Вы слишком высокого мнения о себе, молодой человек. Вы прямо-таки уверены в том, что всем от вас что-нибудь нужно. Ну, с вашей внешностью это простительно. Считайте, что, в качестве исключения, мне от вас ничего не нужно: я просто гулял по берегу, шел посмотреть на марину. А вы ее – хлоп! – и прогнали. Зачем?.. Она девочка разумная и имеет совесть – взяла бы ровно столько, сколько ей причитается и на лишнее бы не посягала. А вы ее, как собачонку – на дно!.. Не по-джентельменски.       - А кто вам сказал, что я – джентльмен? – мрачно усмехнулся Прекрасный. – Ваша марина собиралась нарушить равновесие последствиями своего визита.       - Как и тротиловая иллюминация в аэропорту? – прищурился старичок. – Ваша цыганочка славно поработала. У вас преданные и способные ученики. Я вам искренне завидую, только… Послушайте, мой прекрасный юный друг! Вы никогда не задумывались над тем, что, если уж равновесию суждено быть нарушенному, то оно все равно когда-нибудь нарушится, как вы за него не цепляйтесь, чем не подпирайте. Зачем же вам так бессмысленно и так бездарно расходовать свои силы?..       По лицу монсеньора словно пробежал ветерок чужого дыхания, как рябь по лунному озеру.       - А какой смысл вообще нарушать его, достопочтимый сэр? Кому оно мешает? Какой смысл в гибели десятков тысяч тех, кто когда-то был создан по образцу и подобию богов, но этими же богами впоследствии забракован?..       - Ну, знаете, прекрасный сеньор, - снова захихикал старичок, хотя глаза его сохраняли то же самое ледяное выражение. – Как говорит народная мудрость: «Из какашки конфетку не вылепишь». Выражение пошлое, но верное.       На щеках монсеньора алыми пятнами выступил румянец.       - Моя мать была человеком, женщиной. Считайте, что вы сейчас меня оскорбили.       - Ах, ну да что вы! – старичок проворно, как ящерица, подскочил на ноги. – Я же выразился фигурально, так сказать… Я даже не думал, что оскорбляю вас, не обижайтесь, миленький, ради бога!.. А что до вашей почтенной матушки… Жемчужину, знаете ли, тоже выращивают в обычной раковине.       - Мы с вами разговариваем на разных языках, - невозмутимо пожал плечами Прекрасный. – Извините, но нам с другом пора.       - С другом? – глаза старичка цепко, словно крысиные лапки в сосиску, вонзились в меня.       У меня мороз побежал по коже от этого взгляда – было ощущение, будто с меня живьем содрали не только кожу, но и мясо.       - Щенячья непосредственность, юная напористость, чуточку подростковой тупости, уйма сексуальных фантазий и упрямство молодого барашка, который не желает уходить с сочного луга, не смотря на волчьи клыки за кустами. Но все это - видимость, оболочка. Под всем этим – стальной стержень, сердце воина, которое пока спит.       - Благодаря старанию некоторых, - колко ввернул Прекрасный.       Старичок быстро сверкнул глазами в его сторону.       - Скажите «спасибо» этим некоторым, молодой человек. Любовь – не марина. Эту цунами так просто не прогонишь на дно океана. Вы, я вижу, отыскали старые грабли и теперь с чисто человеческой бездумностью собираетесь на них наступить?..       Прекрасный нетерпеливо передернул плечами, словно стряхивая впившегося в кожу клеща.       - Ну, вы еще в постель ко мне залезьте, - тихонько фыркнул он.       Старичок восторженно захихикал, вернее, заскрипел, как танцующая на ухабах телега.       - Отличная мысль, молодой человек! Я бы с превеликим удовольствием, вот только слишком стар для подобных штучек. Оставляю эту приятную обязанность молодым: госпожа Ванда, я думаю, будет в восторге от вашего предложения. Да и милейший господин Дрие обрадуется.       В глазах Прекрасного отчетливо сверкнула сталь.       - Шутки в сторону! – голос его прозвучал отрывисто и низко, словно самое нижнее «до» терпящего крушения реактивного лайнера. – Нравится вам это или нет, но я не откажусь от равновесия. Я не дам вам выбрить эту землю, словно череп заключенного. Я буду бороться.       - Даже в случае, если юноша ничего не вспомнит? – быстро, как лягушка, хватающая муху, подхватил старик. – А как же СОГЛАШЕНИЕ?..       Взгляд Прекрасного скользнул по мне – быстро, надрывно и равнодушно. Мостик между островами мелькнул и тут же исчез.       - Он вспомнит. Сам. Не смотря ни на что. Кровь – не человечество, ее не обманешь.       Глаза старика словно подернулись серебристым туманом. Он, не спеша, закрыл свой чемоданчик и со вздохом сунул трость подмышку.       - Ну, что ж, как говориться, бог в помощь. А, если вдруг понадобится моя помощь или добрый совет (не нужно так кривиться, мистер Абсолютная Красота – я вам не уксуса хлебнуть предлагаю), я всегда к вашим услугам. Всего хорошего, молодые люди.       Он приветливо кивнул на прощанье, подхватил свой чемоданчик и, не торопясь, зашагал по песку у самой воды. Тут только я заметил на его ногах странные туфли – с сильно вытянутыми и загнутыми вверх носами, что-то похожее на обувь придворных щеголей из средневековья. Забавные такие туфли. И шел он тоже интересно – не проваливаясь в мокрый песок, а, словно бы скользя над ним.       Я невольно вздрогнул и повернулся к Прекрасному. Тот, молча, кусал губы.       - Кто он? – робко спросил я.       - Часовщик, - усмехнулся тот и тут же задумчиво, будто подбирая рифму, прошептал:       - Гробовщик, временщик, обманщик. Удивительно хорошо рифмуется, как вы находите?..       - Я нахожу, что он – принеприятнейший субъект. А что он от вас хотел? Я так ничего и не понял в вашей пикировке.       Прекрасный вздохнул и посмотрел на меня с неожиданной теплотой и чем-то вроде усталости.       - Когда-нибудь поймете. Во всяком случае, я очень на это надеюсь. Давайте руку, Грунин – нам пора домой.       Мгновение – плеск невидимых волн в голове, чернота, звон, вдох-выдох, и…       Мы снова сидели в ресторане «Кавказская кухня». Прекрасный все так же задумчиво обрывал лепестки хризантем, я сжимал в руке недопитую банку колы.       Сколько же мы отсутствовали?.. Даже шашлыки остыть не успели.       - Завтра пятница, Грунин, - как ни в чем не бывало пригубив бокал красного вина, рассеянно сказал Прекрасный. – Хотите провести уикенд за городом вместе со мной и моими друзьями?       - Что?! – от восторга я подскочил так, что затрещали стулья.       Он это и вправду предложил, или мне послышалось?..       Прекрасный невольно улыбнулся.       - Легче, легче, Грунин, а то от восторга разнесете в щепки ресторан. Так вы согласны?       - Вы еще спрашиваете?! – едва придя в себя от неожиданно свалившегося на мою голову счастья, воскликнул я. – Вот только не знаю, как быть с сестрой. Она боится, что я вляпаюсь в историю.       Все с той же улыбкой Прекрасный сложил руки домиком – ладонь к ладони. Я уже давно обратил внимание: когда он касался пальцами пальцев, меж ладонями его пробегали голубые искры. Красиво, но, должно быть, ах, как опасно, если вывести его в этот момент из себя – опасно для того, кто выведет.       - Ну, сестру вашу я беру на себя. А вы завтра после школы будьте готовы – я заеду за вами. Брать с собой ничего не надо – у меня в доме есть все необходимое. Ну, а сейчас нам нужно расстаться. Вам пора в школу, а мне – по делам.       - Загонять в океан очередную марину? – усмехнулся я, не отводя зачарованного взгляда от его рук. – Или – укрощать торнадо?.. Или – спасать китайцев от землетрясения?.. Или…       - Или. До завтра, Грунин. Привет бабушке.       Он хлопнул в ладони и исчез.       От неожиданности я уронил кусок мяса прямо на брюки. Ловко!.. Хорошо, хоть оплаченный счет на столе не забыл оставить. Я оторвал головку одной из хризантем, которой касались его пальцы, и сунул ее в карман.