Ангелы Бездны. Восхождение.

      В школу я, разумеется, не пошел. Не там были мои мысли, совсем не там. И хоть я знал, что за прогулы мне влетит, я не особо на этот счет заморачивался: не в первый раз, как-нибудь обойдется.       Вместо этого я купил клубничного варенья и халвы и отправился к бабушке.       Она грелась на террасе, качая на коленях тряпичную кошку. После рассказа сестры я невольно смотрел на нее другими глазами. Сколько же ей довелось пережить, бедняжке!.. Смерть любимого мужа, смерть любимого сына и тяжесть какой-то непонятной, странной и страшной, тяготеющей над нашим родом тайны.       Что скрывается за бесцветным стеклом ее равнодушных, как вылинявшие пуговицы, глаз? Какую тайну хранит ее бедное сердце? Тайну, которую хотела вырвать, да так и не вырвала мадам Петраш.       Я подошел к бабушке и, опустившись на пол у ее ног, осторожно взял в руки ее бледно-желтую, как высохший корень доисторического растения, ладонь.       - Здравствуй, бабушка? Как ты себя чувствуешь?       Она потянула носом и моргнула.       - Сирень. От тебя пахнет сиренью. Сейчас цветет сирень?..       - Нет, бабушка, еще рано.       Она снова моргнула и вдруг с силой, неожиданной для ее прозрачных и слабых, как паутинка, пальцев, стиснула мою руку.       - Приведи ко мне того, от кого пахнет сиренью, Ландыш.       Совсем забыл: Ландыш – это мое детское прозвище, так меня называла сестра, когда мы с ней играли в цветы.       - Бабушка! – у меня дрожь пробежала по спине.       Я заглянул в ее бледно-голубые глаза, и мне показалось, что на дне сонного колодца мелькнула искорка – горячая, живая, тревожная.       - Бабушка, ты знаешь?.. Ты знаешь о Нем?.. Откуда?.. Кто тебе рассказал? Ты Его видела?..       - Арабы говорили: «Когда Иблис близко, всегда пахнет фальфи». Это они так сирень называли в древности, – голос ее звучал ровно и монотонно, будто она читала статью о посоле огурцов.       - Бабушка, миленькая, - я постарался вложить в свой голос всю ласку, всю силу убеждения, которые у меня только имелись. – Скажи мне, кто такие хранители?.. Что ты прячешь?.. это что-то принадлежит хранителям, верно?.. Отдай мне это: пойми, ведь это опасно, очень опасно. Я не знаю, я понятия не имею, что это за война, кем и против кого она начата, но я чувствую, всей шкурой чувствую, что это и моя война тоже. Каким-то образом моя жизнь вплетена, влита, втиснута в это полотно. А потому я должен знать – помоги мне, бабушка.       Однако ее глаза тут же сделались непроницаемыми и матово-блестящими, как дно тефалевой сковороды – искорка мелькнула и исчезла.       - Раз, два, три. Сегодня на обед будут оладьи. У сестры-хозяйки злое лицо. Дети уже спят – почитай им сказку…       Бабушка все лопотала и лопотала, раскачиваясь в кресле-качалке, а плюшевая кошка в ее руках щурила на меня свои вылинявшие пуговицы-глаза. Более от нее я ничего не смог добиться.       Я купил в супермаркете продукты, в том числе блинчики с клубникой, которые обожала сестра и, вернувшись домой, решил приготовить ужин. Я не помню, когда в последний раз делал это – кажется, когда еще жива была мама, и я на 8-ое марта решил приготовить шарлотку, которую она любила. А сегодня я хотел таким образом подлизаться к Соне – мне нужно было уговорить ее отпустить меня неизвестно куда и неизвестно с кем на уикенд. Задача не из легких. А потому я постарался: сварил макароны, поджарил замороженные котлеты и сунул в микроволновку блинчики. Я так увлекся, что не заметил, как на кухню заглянула возвратившаяся сестра.       - Что случилось, Владик?.. У нас пожар?.. Что горит – воняет даже на лестнице. Ой, мамочка!..       Она обвела глазами кухню и растерянно села на табурет.       - Взрыв на макаронной фабрике, - печально констатировала она, глядя на забрызганные жиром, макаронами и яйцами плиту, стол и стену.       Я быстро запихнул ногой под буфет нечаянно раздавленную мной картонку с яйцами и виновато покосился на подгоревшие котлеты. Да, шеф-повара из меня не выйдет. А Домиан, этот белобрысый проходимец, утверждал, что мужчины – лучшие в мире повара.       - Наверное, при жизни это были макароны? - Соня открыла каст-рюльку, с тоской глядя на комок теста цвета хаки.       Я вытер со щеки желток и развел руками.       - Извини, Соня, как-то все не так получилось. Но ты не переживай: остались еще блинчики, и их вполне можно есть.       Я осторожно полез в микроволновку – к глубокому моему облегчению, блинчики оказались живы.       - Мои любимые, - потянула носом Соня. – Ладно, давай по возможности, приведем кухню в божеский вид и будем ужинать. Я сосиски купила.       Через полчаса следы моих кулинарных подвигов более-менее были уничтожены. Мы пили чай на кухне, а в комнате работал телевизор, плюясь, словно рассерженный верблюд, свежими новостями.       - Ты слышал, в аэропорту опять теракт был? – задумчиво поливая блинчики сливками (невиданное дело – сегодня она совсем забыла о своей вечной, как заповеди Моисея, диете!), спросила сестра. – На работе девочки говорили, что слышали, будто пострадавших нет. Врут, наверное?..       - Не обязательно, - ухмыльнулся я, запихивая в рот добрую половину блинчика. – На свете еще случаются чудеса.       - «На свете еще случаются чудеса, - жизнерадостно подхватил дик-тор новостей из гостиной. – Сегодня в первой половине дня к берегу восточной Калифорнии подошла непрогнозируемая гигантская цунами. Очевидцы утверждают, что высота ее превышала 150 метров. Если это соответствует истине, то за предыдущие 400 лет это самая огромная цунами, которая когда-либо обрушивалась на калифорнийский берег. Она легко могла превратить прибрежные земли в кучу песка и опустошить значительную часть штата. Жизням десятков тысяч людей угрожала серьезная опасность. Однако на сей раз несчастья не произошло. Дойдя почти что до самого берега, волна словно растаяла на глазах – рассыпалась над водой ливнем и ушла обратно в океан. Ученые оказались в тупике: за все время изучения цунами, такой факт наблюдается ими впервые. Пока никто не может толком объяснить суть происшедшего, местные жители уже именуют его божьим проведением или чудом».       - Слышишь, Владик? – сестра с интересом прислушалась и щелкнула пультом, прибавив звук (ее всегда интересовало, что и где рвануло, кого и за что посадили и приняли ли бюджет на следующий год). – Тоже, наверное, добрая половина вранья. Я как-то не привыкла верить в чудеса. А ты?..       Я загадочно пожал плечами, налегая на сосиски.       Потянувшись через стол, сестра ласково провела рукой по моим волосам.       - Как дела в школе?       - Замечательно, - не краснея, кивнул я и тут же, заискивающе улыбнувшись, приступил к самому главному.       - Послушай, Соня, а что, если я завтра после школы умотаю за город денька на два, а?..       - С кем? – растерялась сестра, но тут же, слегка побледнев и пряча глаза в тарелке с остывшими сосисками, тихо спросила:       - Это с ним, с тем человеком, имени которого ты не знаешь?..       Я хотел было соврать, но… Почему-то не стал этого делать.       - Да, - просто сказал я. – Он пригласил меня на уикенд. Адреса я не знаю, не спрашивай. Телефона – тоже. Отпустишь?.. если нет, я все равно убегу, предупреждаю сразу.       Соня отодвинула тарелку и посмотрела не меня – без гнева, даже с каким-то сочувствием.       - А ты и вправду не в своем уме, Влад. Ну, что мне тебя под замок посадить, что ли?..       - Из окна выпрыгну, - не моргнув глазом, спокойно ответил я.       Она хотела что-то сказать, но у меня в кармане затенькал Паганини. Я схватил телефон – номер не высветился.       - Алло, - робко сказал я.       - Не нужно прыгать из окна, Грунин, - единственный в мире голос, бархатно-стальной с ледяными искорками-огоньками горячей волной плеснулся мне в уши. – Дайте трубку вашей сестре. Ну же, не спите, я не намерен болтать с вами целый вечер. Дайте телефон Софье.       Вся краска сбежала у меня с лица. Соня широко раскрытыми глазами наблюдала за мной.       - Влад, с тобой все в порядке?..       - Возьми, тебя! – я резко, словно бейсбольную биту, сунул ей в руки трубку.       Мне не было слышно, что ОН ей говорил. Да это было и не важно – ни мне, ни ей. Она просто слушала ЕГО ГОЛОС. И ее лицо менялось на глазах – оно вдруг сделалось прозрачно-розовым, юным, почти детским. Губы растерянно приоткрылись, а на щеках двумя алыми мазками заиграл нежный девичий румянец.       - Да, да, хорошо, конечно, я скажу ему, пусть едет, - сказала она, прижимая к уху трубку, словно скрипач скрипку Страдивари, боясь потерять, упустить хотя бы один из ее удивительных, волшебных звуков.       В трубке уже давно раздались гудки, а Соня все прижимала ее к уху, к щеке, к виску, жадно впитывая всей кожей, каждой клеточкой плоти и крови последние отзвуки таинственной песни колоколов над рекою.       - Соня, - я осторожно тронул ее локоть.       - Да, - она опомнилась и быстро протянула мне телефон. – Возьми, Влад.       Глаза ее все еще хранили то же самое отсутствующе потрясенное выражение.       - Скажи, Влад: у НЕГО лицо такое же, как и голос?..       Я невольно усмехнулся.       - И лицо, Соня, и волосы, и взгляд, и фигура. Продирает до печенок и убивает на месте. Теперь поверила?..       Она кивнула, с трудом переводя дыхание.       - Пожалуй, мне и вправду лучше не видеть его. ТАКОЙ разрушит привычный мир одним движением бровей. А что даст взамен?..       - Мечту, - улыбнулся я, глядя, как в остывшем чае отражается свет уличных фонарей. – Так ты меня отпускаешь?       - А разве к ТАКОМУ можно не отпустить? – снова усмехнулась она. – Он только свистнет, и все двуногие сбегутся, сползутся, слетятся, как… Впрочем, не важно. У меня, вон, до сих пор сердце бьется! – она виновато приложила руку к пылающим щекам. – Ведь, даже если я скажу тебе «нет», мое «нет» будет для тебя, как комар, от которого ты небрежно отмахнешься, так?.. И я вполне тебя понимаю. Только, Влад, пожалуйста…       Она просительно положила руку на мою руку, ласково пожимая пальцы.       - Пожалуйста, не забывай о том, что тебе еще нет семнадцати. Не спеши вступать с этим человеком в какие-либо отношения, кроме дружеских.       Я невольно улыбнулся – моя сестра всегда очень деликатно выражалась и еще более деликатно подсовывала мне на стол презервативы.       - Знаешь, Соня, я, конечно, попытаюсь его соблазнить, только вряд ли из этого что-нибудь получится. Он, по всей видимости, не любит мальчишек – это в лучшем случае. У меня есть подозрение, что он вообще не любит секс.       - Ты в этом уверен? – во взгляде сестры облегчение боролось с чем-то вроде сильного сожаления. – Однако у него очень чувственный голос.       - Нет, не уверен. Иногда мне кажется, что он просто прикидывается этаким айсбергом, воплощением холодной вежливости. А чувственность у него весьма специфическая: тянешь руку к прекрасному цветку и неожиданно натыкаешься пальцами на лезвие. Режешь пальцы и получаешь от этого удовольствие. Ну, может быть, мне все это просто кажется.       Сестра вздохнула и, потрепав меня по щеке, принялась задумчиво, едва двигаясь, как сомнамбула, убирать со стола – было заметно, что мысли ее далеко.       Я чмокнул ее в макушку и пошел к себе в комнату.       - Влад, - тихонько окликнула она меня уже на пороге. – Я очень надеюсь на твое благоразумие.       - Не надейся, - честно признался я. – Если у меня появится хотя бы малейший шанс, я непременно им воспользуюсь. Или – утоплюсь к чертовой матери!..       Она сделал было трагическое лицо, но тут же рассмеялась.       - Вот балда! Ладно: что будет, то и будет. Глупо закрывать глаза во время звездопада, а уж если есть возможность подержать в руке настоящую звезду… Я ничего не скажу папе.       На следующее утро я в приподнятом настроении отправился в школу. Должно быть, что-то ТАКОЕ читалось у меня на лице, потому что на улице на меня то и дело оглядывались прохожие и подолгу смотрели мне вслед.       И в школе было то же самое. Девчонки всегда обращали на меня внимание, а здесь – ну, просто глазами кушали. Оглядывались, перешептывались, хихикали. А ребята были в недоумении: мое сияющее лицо, задумчивый взгляд, а более всего – стильный прикид, который им был явно не по карману (я по-прежнему был в рубашке и клешках, одолженных, а, скорее всего, чего греха таить, подаренных мне Прекрасным), вызывали у них недоумение, зависть и что-то вроде короткого ступора при виде детской неожиданности.       - Ты сегодня какой-то не такой, Влад, - бегло окинув меня глазами процедил Эдик, сын владельца сети супермаркетов и магазинов домашней техники Эдуарда Распопова, неприятный, самовлюбленный тип, который обычно обращал на меня не больше внимания, чем на тень от усов своего папы. – У тебя физиономия, как будто ты миллион выиграл!..       - Больше, Эдик, гораздо больше, - усмехнулся я, с довольным видом проходя мимо.       А на большой перемене, когда я, окруженный подобострастно заглядывающими мне в рот ребятами (теми самыми, что еще вчера бросали мне небрежно при встрече «Здорово, Влад!»), жевал бутерброд с ветчиной, ко мне подрулила Оксана, первая и всеми признанная секси в нашей параллели.       - Привет, Владик, - томно сощурив густо накрашенные рысьи глаза, она наклонилась надо мной так, что ее грудь под туго натянутой кислотной кофточкой воинственно уперлась мне в плечо. – Можно тебя отвлечь на пару минут?       С видом истинного джентльмена я оставил бутерброд и пошел за ней к окошку.       - У тебя, я смотрю, прикид что надо, - смерив меня понимающе жадными глазами, отметила она. – Откуда такая роскошь – неужели папенька раскошелился?..       И тут же, перекатив во рту карамельку (или жвачку – черт его знает!), томно протянула:       - Ты как сегодня вечером, свободен? Может, сходим куда-нибудь?..       Опаньки!.. Я, грубо говоря, просто припух. Наша мадемуазель водила знакомства исключительно с ребятами старше ее, а то и вообще – со взрослыми мужиками. А тут на тебе – снизошла. Предложи она что-нибудь подобное кому-нибудь из моих одноклассников, тот, наверное, скончался бы на месте от восторга.       Я же… Мне до нее было дело, как охотнику на ягуара до черепахи.       - К сожалению, не могу, Оксана, - мило улыбнулся я.       И тут же, не удержавшись, добавил:       - У меня сегодня свидание.       В лице красули любопытство смешалось с разочарованием.       - Да? И с кем же?.. С принцессой Уэльской или Мэри Пикфорд?..       Голову даю на отсечение, она не знала ни той, ни другой, просто где-то услышала громкие имена и теперь ими плюнулась.       - Почти угадала, - еще шире ухмыльнулся я. – Только еще лучше. Много лучше.       И, оставив девушку за сложным мыслительным процессом, я отправился доедать свой бутерброд.       Когда во второй половине дня я вышел из школы, за углом меня уже ждала черная «Хонда». Она приветливо мигнула мне своими оранжевыми глазищами, и я, попрощавшись с ребятами, почти вприпрыжку бросился к ней. Я чувствовал спиной направленные на меня со всех сторон взгляды – изумленные, любопытные, завистливые и ревнивые. Где-то сбоку качнулось и исчезло растерянное Верочкино лицо – она несколько раз подходила ко мне в школе, но я только отшучивался. Черная «Хонда» стала последней каплей – такого пассажа от милого и скромного «молчуна» Влада Грунина никто не ожидал. Ну, теперь держись: разговоров будет на неделю, не меньше. Главное только, чтобы до папеньки не дошло.       Однако, все это ерунда!..       Сияя от счастья, я открыл дверцу.       - Привет!..       - Привет, - Прекрасный с насмешкой, чуть прищурившись, словно притушив звезды в своих глазах, посмотрел на меня. – Кажется, я вас безнадежно скомпрометировал?..       - О, да! – рассмеялся я. – Теперь я – самая популярная личность в школе. Если, конечно меня не исключат за аморальность.       Насмешка в глазах Прекрасного вздрогнула и, свернувшись в голубую капельку, утонула в неожиданно нахлынувшем… Неужели – сожалении?       - Я думаю, что вы не дадите для этого повода, вполне серьезно сказал он и тут же, встряхнув волосами, снова улыбнулся:       - Ну, что?.. Поехали?       «Хонда» сорвалась с места, и через несколько минут мы уже летели по загородному шоссе прочь от Москвы.       Я старательно смотрел в окно, изо всех сил стараясь не заглядываться в сторону Прекрасного, но у меня это слабо получалось. Даже отвернувшись, даже с закрытыми глазами, я все равно видел изумительную чеканку его профиля, белоснежный замок рук на руле машины и черные молнии ресниц, которые чертили на его щеках свои загадочные письмена.       «Абсолютная Красота», - сказал Часовщик…       Временщик, гробовщик, обманщик…       - Спрашивайте, - делая поворот, спокойно и неожиданно разрешил Прекрасный.       - Что? – не понял я.       - Но ведь вы же хотите о чем-то спросить, но не решаетесь. Спрашивайте, я разрешаю. Кроме, конечно, вопроса, где, когда и как со мной можно… этот вопрос закрыт.       - А ответ? – быстро нашелся я.       Он покосился на меня – не зло, пряча в ресницах улыбку.       - Перетопчетесь, - бросил он сквозь зубы и тут же равнодушно повторил:       - Так о чем вы хотели спросить?..       - А вы сами не знаете?.. Ведь вы читаете мысли так же легко, как я бигборды на Тверской.       Он покривил губы, пренебрежительно, как профессор, у которого студент на экзамене клянчит «троечку».       - Ну, знаете ли, если бы я каждый раз читал ваши мысли, с вами вообще не о чем было бы разговаривать.       Я слегка обиделся, но уже через мгновение любопытство снова взяло верх.       - Скажите, а почему вы… Вон, в Тайланде недавно было землетрясение, столько людей погибло – ужас, а ни вы, ни ваши люди никто пальцем не шевельнул. А в Калифорнию бросились, сломя голову. Да и теракты. Сколько их было в одном только метро – и ничего. Или же у вас слабость именно к аэропортам и цунами?..       Прекрасный бросил в мою сторону быстрый взгляд – колеса взвизгнули, и машина понеслась еще быстрее.       - Я могу ответить, только вы вряд ли поймете. А, впрочем… Я вмешиваюсь в человеческие отношения и события – войны, катастрофы, несчастные случаи только в одном единственном случае. Когда равновесию угрожает опасность. Когда события, следующие за очередной катастрофой, могут привести к тому, что равновесие может быть нарушено.       - Как это? – раскрыл рот я.       Он пожал плечами.       - Возьмем фортепиано – банальный пример, но для вас сойдет. Помните: белые клавиши, черные клавиши?.. Можно играть только белыми клавишами и можно играть только черными. Но это не музыка, а так, дурачество, от нечего делать. Для того, чтобы игра превратилась в музыку, нужно касаться пальцами и того и другого цвета. Так рождается музыка. Для того, чтобы этот мир существовал и дальше в относительном покое, добро и зло должны сосуществовать и уравновешивать друг друга.       - Стоп! Подождите! – осмелился вмешаться я. – Я, кажется, понимаю. Однако, что плохого, если равновесие будет нарушено в сторону добра?       По губам Прекрасного пробежала улыбка, очаровательная и жесткая.       - Ну, знаете ли, Гитлер тоже был уверен, что, уничтожая евреев, он делает доброе дело.       - Вы это к чему?       - Да к тому, что добро настолько крепко связано, переплетено, слито со злом в этом мире, что трудно тронуть что-то одно, не разрушив при этом другое. Это как сиамские близнецы с общим сердцем и общей печенкой. А потому лучше, если добро и зло находятся более-менее в равновесии, соприкасаясь, но, не мешая друг другу.       - Но, послушайте, - не унимался я. – А как же арабские экстремисты, исламский джихад, крушение самолетов, наводнения и торнадо?.. Ведь в результате всего этого страдают невинные люди!..       - Народонаселение Земли позволяет периодические оттоки особей обоего пола в сторону «минуса», - философски пожал плечами Прекрасный.       - И вы…вы это допускаете?! – возмутился я.       - А я вам не супермен, чтобы быть затычкой для любой бочки.       - Но ведь вы же – бог!..       - Вот такой вот, значит, из меня хреновый бог, - усмехнулся Прекрасный, подставляя ветру сияющее совершенство своего лица…       Крошечная царапинка искреннего чувства в его голосе, крошечная складочка на белоснежном своде его лба – и я понял, что он не шутит. Я вдруг почувствовал, как в лицо мне дохнула тысячелетняя, древняя, как мир, боль. Дохнула и тут же улетела куда-то к бирюзовому весеннему небу.       Машина стала тормозить.       - Приехали, - как нив чем не бывало, сказал Прекрасный.       Я вздрогну и завертел головой, впитывая впечатления. А впечатления были, не боюсь этого слова, просто сногсшибательные!..       За спором с Прекрасным я совсем не заметил, куда и как мы ехали, и теперь, оказавшись на лужайке перед огромным, вытянувшим к небу свои башни, словно дракон головы, замком, я слегка обалдел. В прошлый раз мне не дали его рассмотреть хорошенько. А, может быть, у него, как и у его хозяина, было такое же свойство – с каждым новым взглядом открываться каждый раз все с новой и новой стороны. Теперь вот, например, замок мне показался совсем другим, чем позавчера – более старым и более волшебным, что ли…       А впереди, позади, сбоку, со всех сторон плескались белые волны вишневого сада – замок плыл среди них, как корабль в океане.       - Добрый день, монсеньор, - сразу у ворот выросла гигантская фигура капитана Волгина.       Он почтительно склонился, открывая дверцу машины, и тут же отступил в сторону, давая дорогу Прекрасному.       Чуть помедлив, я вышел следом.       - О, и ты, парень, здесь, - обменявшись со мной рукопожатием, капитан на минуту задержал мою руку в своей лапище. – Почему не приходишь в «Экскалибур»?.. Я настолько загонял тебя в прошлый раз?       - Нет-нет!.. Просто времени мало – школа.       - Понятно, - капитан фыркнул и, перехватив мой взгляд, которым я гипнотизировал Прекрасного, усмехнулся в усы. – Школа – это свято.       Несколько мгновений мы оба, беззвучно, затаив дыхание, наблюдали за монсеньором, который, казалось, не обращая на нас внимания, наклонил ветку с буйным вишневым цветом и жадно, всей грудью, вдыхал пьяный цветочный аромат. Затем он повернулся к капитану.       - Пойдем, Виктор. Мне нужно кое-что с тобой обсудить. Покажите Грунину сад и замок, Домиан! – негромко крикнул он появившемуся на ступеньках молодому магу.       Тот кивнул и улыбнулся: мне – тепло и приветливо, монсеньору – почтительно, с нескрываемой нежностью и восхищением.       Прекрасный и капитан, не торопясь, пошли куда-то вниз по аллее. Белые джинсы и белая шелковая рубашка монсеньора сливались с цветами, а черные волосы напоминали черную морскую пену, такую, какой она бывает после шторма – непроницаемую, загадочную и пленительно влекущую.       Капитан шел сзади, старательно приноравливая свой широкий шаг к неторопливо-изысканной походке монсеньора.       - Крест сан юни, - с грустной улыбкой прошептал Домиан. – В красоте вся истина этого мира.       - Почему именно в красоте? – удивился я.       Светло-серые глаза Домиана сделались еще более грустными.       - Я имел в виду Абсолютную Красоту – ту, которая творит, разрушая, и разрушает, созидая.       Я хотел было возразить, но взглянул еще раз на снежно-шелковую фигуру монсеньора и – согласился с магом.       - В саду есть фонтаны и цветочные клумбы, - через несколько минут рассказывал мне Домиан, с видом искушенного домоправителя показывая мне главную аллею. – А там внизу, за ельником – бассейн с подогревом. Только все равно купаться еще рано, хотя я и пробовал.       - А монсеньор любит плавать? – невинно поинтересовался я.       Вот было бы здорово застать его купающимся. У меня даже дыхание перехватило, когда я представил себе, как должен выглядеть господин Прекрасный без одежды!..       Домиан прищурился, скрывая в глазах лукавый огонек.       - Да, монсеньор любит плавать, но только не в бассейне. Здесь, в основном, купаются наши девушки. Да я иногда. А Прекрасный предпочитает реку. Он говорит, что именно в ней вода живая. Река – там! – он кивнул куда-то в сторону колышущихся под солнцем белых крон. – Пройдете аллею и спуститесь по ступенькам прямо к воде.       Мы обошли замок, его залы, террасы, смотровые площадки и вышли на колоннаду. Я в себя не мог прийти от восторга, я такое видел впервые: ни один голливудский фильм и вполовину не отражал такой роскоши, такой изысканной и утонченной, хотя и несколько мрачноватой красоты.       - И кто же все это строил, если не секрет?       Домиан ласково коснулся рукой витого рисунка-арабеска на мощном теле колонны.       - Проектировал и делал чертежи сам монсеньор. Ну, а строили…строили разные люди.       - Вот как? – удивился я. – Он разбирается в архитектуре?       - Он во всем разбирается. На то он и…       Домиан проглотил последнее слово и осторожно покосился на меня.       - Вы хотели сказать «бог»? – не моргнув глазом, как само собой разумеющееся, уточнил я.       Молодой маг дурашливо сложил губы, то ли улыбаясь, то ли так, по приколу.       - Вы, Грунин, юноша неглупый, сами додумаете. В общем, гуляйте, где хотите – у нас нет комнат Синей Бороды.       - Да неужели? – искренне удивился я.       Маг сделал еще более дурашливую физиономию.       - У нас все просто, молодой человек: если вам не следует входить куда-то, вы туда просто не попадете.       - Действительно, просто, - слегка разочарованный, согласился я.       - Обед через час, - как ни в чем не бывало, предупредил Домиан. - Если вдруг заблудитесь, позовите меня.       - Как? – не понял я.       - Мысленно, конечно. Не волнуйтесь, я услышу.       Он ушел, а я, спустившись по ступенькам к главному входу, решил прогуляться по саду и заодно поискать монсеньора. Нет слов, замок был великолепен, но ведь я приехал сюда вовсе не для того, чтобы любоваться средневековой архитектурой. Я был влюблен – дико, отчаянно, непоправимо, и мне хотелось ежеминутно иметь перед глазами предмет моей страсти. Нет, мне, конечно, много еще чего хотелось, но, честно говоря, я даже не надеялся на то, что монсеньор позволит мне что-то большее, чем взгляды. Во всяком случае – пока.       Из-за деревьев вышел Волгин. Глаза у него были грустные, он рассеянно жевал стебелек какого-то растения.       «Да, кажется, вот мой товарищ по несчастью, - с иронией отметил я, глядя на капитана. – Домиан и дамы ухитряются каким-то чудом контролировать свои чувства, может быть, потому, что они – маги. А этот бедняга – словно пес, которого держат на коротком поводке и не дают лизнуть соблазнительную красавицу-луну».       - Где монсеньор? – сделав вид, что я тупой и ничего-то не понимаю, вполне невинно спросил я.       Капитан шумно вздохнул.       - К реке пошел. А меня отправил прочь. Хочет побыть один.       - Он любит одиночество?..       - Нет. Просто предпочитает быть один, чем с теми, к кому не испы-тывает ни малейшего интереса. Впрочем, к вам это не относится, Грунин.       Он снова взглянул на меня как-то странно – не то ли с ревностью, не то с завистливым уважением, как двоечник на троечника.       - Ладно, пойду помогу Домиану. Жрать охота.       А я миновал аллею и вышел к бассейну, о котором говорил Домиан. Бассейн был огромным, как озеро Байкал – метров 200-ти не меньше. Я присвистнул и, сняв ботинки, с наслаждением погрузил ноги в теплый песок. А, может, все-таки искупаться?.. Солнце такое ласковое.       - О, ромео пожаловал! – усмехнулась лежащая в шезлонге женщина.       Я с некоторой досадой узнал Мадлен – она была в голубом бикини, но на плечи и спину накинула плотную белую шаль.       - Не вздумай лезть в воду, красавчик: конец апреля – не самое время для водных процедур на свежем воздухе. А то, не дай бог, отморозишь себе что-нибудь – и конец твоим мечтам о монсеньоре.       Она рассмеялась негромко и очень мелодично.       Я покраснел. Ну и ведьма!.. А, главное, насквозь меня видит.       - Ладно, не обижайся, - увидев, что я надулся, тут же примирительно сказала она. – Если желаешь искупаться, иди в замок, там тоже есть бассейн – не такой большой, но вполне сносный. А монсеньор – там! – сделав паузу, она загадочно кивнула на ведущие куда-то вниз мраморные ступени.       - Да я вообще-то просто, гуляю, - поспешил уточнить я и тут же бросился в указанном Мадлен направлении.       Как и предупредил Домиан, ступеньки вели между деревьями прямо к реке. Я сделал несколько шагов вниз и замер, восхищенный красотой открывшегося мне вида.       Река напоминала огромного сказочного ящера, кожа которого мерцала и серебрилась в лучах утреннего солнца, словно волшебное руно. Вдоль берега тоже росли вишни, правда, вперемешку с ивами, длинные ветви-пальцы которых при малейшем порыве ветра ласкали и гладили сияющую шкуру дракона.       Однако вовсе не это зрелище привлекло мое внимание, не эта красота кольнула меня в сердце так, что я невольно зажмурился.       Монсеньор лежал на берегу у самой воды. Его белоснежная фигура в изумрудной траве напоминала выброшенную на берег волной изумительную статую древнего бога.       Я сделал несколько робких шагов вниз и, почувствовав слабость в ногах, сел прямо на ступени. Мокрая одежда облепила тело Прекрасного, словно паутинка (господи, неужели он купался в ледяной апрельской воде, вот сумасшедший!) так, что каждая линия, каждый мускул проступали подобно мазкам на фресках Микеланджело. Я никогда не думал, что человеческое тело может быть одновременно таким сильным и таким изящным. Я вздрогнул и сжал руки - ладони моментально сделались мокрыми. Да, для человека он, пожалуй, слишком красив. Ну, просто-таки ошеломительно красив!..       Осторожно, почти не дыша, я спустился по ступенькам и приблизился к нему.       Он спал, заложив руки за голову. Нет, не прикидывался спящим, а именно спал – дыхание слетало с его неплотно сомкнутых губ, как ласточка, и чуть шевелило черный завиток на его щеке.       Сердце у меня билось так сильно, что я опасался разбудить его. А что, если вот сейчас я сделаю еще шаг, наклонюсь и… Его губы совсем близко. Их чувственно-трагический изгиб похож на неровно разломленные половинки граната. Ведь не убьет же он меня, в самом деле, за один-единственный поцелуй.       С реки налетел ветер, влажно дохнул в лицо и вздул парусом на груди спящего тонкую белую рубашку. На мгновение перед глазами мелькнул голубой рисунок татуировки. Или, может быть, клейма?.. Что-то вроде звезды со множеством концов. Заинтригованный, я осторожно, кончиками пальцев прикоснулся к не застегнутому краю его рубашки и робко потянул к себе.       - Сурахито йо сан? – стальная рука перехватила мою руку так, что у меня от боли потемнело в глазах.       - Ийохито мо?.. Кто здесь?       Мгновение – и я лежал на спине, распластанный, словно лягушка в кабинете зоологии, а он, придавив меня всем телом к земле и заломив руки, как Св.       Себастьяну на кресте, обалдело смотрел в мои восторженно-испуганные глаза.       - Грунин?! Черт бы вас подрал!.. А, если бы я вас сейчас покалечил или убил?.. В переходном состоянии я не всегда себя контролирую, - на лбу его выступили серебристые бисеринки пота, а в глазах на мгновение мелькнул самый настоящий ужас. – Вы хоть соображаете, чем вы сейчас рисковали, идиот несчастный?..       Его лицо было в каких-то нескольких сантиметрах от моего лица и, не смотря на дикую боль в плечах и вывернутых запястьях, более всего на свете я хотел сейчас, чтобы он никогда меня не отпускал.       «Как жаль, что я так и не успел его поцеловать», - только и подумал я, глядя, как один из черных локонов прилип к его губам.       Все эти желания, по всей видимости, живо отразились у меня на лице, потому как на щеках Прекрасного вдруг вспыхнул слабый румянец, он негромко и жестко выругался на непонятном мне языке и тут же резко меня отпустил – словно волна отхлынула от берега.       - Простите, - прошептал я. – Я не должен был… я просто подумал…       - Решили украсть мой поцелуй? – усмехнулся он, глядя на меня с грубоватой насмешкой, чуть исподлобья. – Ну, думаю, теперь вы десять раз подумаете, прежде чем повторить свою попытку.       Я сперва не понял, что он имеет в виду, но, попытавшись сесть, тут же взвыл от боли. Руки мои и плечи как будто бы продернуло электрическим током. Я заглянул под водолазку и обалдел: мои запястья и предплечья были покрыты яркими багровыми пятнами, которые прямо на глазах чернели, наливаясь в синяки. Я с изумлением покосился на изящные пальцы Прекрасного: ну, кто бы мог подумать, что подобная красота может оставить такие безобразные следы?..       - Сами виноваты, - ухмыльнулся он, перехватив мой растерянный взгляд.       Я вздохнул и тут же поморщился от боли.       - Соня подумает, что вы пытались меня изнасиловать.       Он хохотнул – коротко и отрывисто, словно осколок серебристого зеркала вонзился в горло.       - Не дождетесь. И перестаньте смотреть на меня, как на пирожное с кремом, которое вам непременно хочется слопать. Это вредно для печени, Грунин. Все, прячьте ваши синяки и пойдемте обедать.