Ангелы Бездны. Восхождение.

      - Прячьте ваши синяки и пойдем обедать, - сказал монсеньор.       Однако не тут-то было!.. Только Прекрасный сделал несколько шагов вверх по ступенькам, только я, охая и сдерживая гримасы боли, поднял задницу с травы, как с реки неожиданно подул ветер. Причем, не просто ветер: прямо-таки штормовой порыв накренил к земле росшие по берегам ивы, срывая с вишен цвет и листья, и швырнул меня обратно в траву.       Монсеньор обернулся – ветер дохнул ему прямо в лицо, черным знаменем взметнув над головой его волосы.       - Гредо амито, - шепнул он, то ли снова выругавшись, то ли просто констатируя факт. – Сидите там, где сидите, Грунин. И, пожалуйста, без резких движений – иначе я вас собственноручно придушу.       Я только понял, что что-то случилось, или же сейчас должно случиться, и замер в траве, как Тузик, которому показали веник.       Вода на реке встала дыбом и забурлила, будто где-то там, в глубине, образовался и извергся мощный вулкан. А потом прямо посреди реки вспыхнул фонтан, весь, словно новогодняя елка, пронизанный серебристыми гирляндами-артериями – фонтан, который буквально через минуту материализовался в женщину.       Да-да, в женщину неземной красоты, с неземным по силе и жесткости холодным темно-зеленым взглядом.       На ней было изумрудное, расшитое бриллиантами (а, может быть, и самыми настоящими звездами – я бы не удивился!) платье до пола, вернее – до воды. Ее обнаженные руки и плечи сияли белизной, как молочные острова сказочной страны в океане. А на голову было накинуто изумрудное покрывало, подобное тому, которое Леонардо когда-то набросил на голову своей Джоконде. Вот только по сравнению с этой красавицей бедняжка Джоконда выглядела, как обычная судомойка.       Женщина улыбнулась – приветливо и равнодушно и, слегка качнувшись, как свеча на ладони, медленно двинулась по воде к самому берегу.       Я, глухо вскрикнув, оглянулся на Прекрасного. Но тот даже не шевельнулся – он смотрел на приближающуюся женщину спокойно, с чуть заметной иронией.       - Здравствуй, Ванда, - сказал он и, не торопясь, по колено вошел в воду, с изяществом прирожденного аристократа протянул ей руку и помог подняться на берег.       - Удивлен? – глаза женщины смотрели на молодого человека с вызовом, и в то же время она явно и откровенно любовалась им. – А ты с каждым днем становишься все красивее, Прекрасный. И как это тебе удается?       - Стараюсь никого не убивать по вторникам, а по средам не пью ничего, кроме воды, - усмехнулся монсеньор. – Что же до твоего визита… Своим интригующим эффектным появлением ты удивила разве что вон юношу. Закройте рот, Грунин: залетит муха – отравитесь.       Я послушно подобрал челюсть, не в силах отвести от незнакомки зачарованного взгляда. Впрочем – нет, какая же она незнакомка?.. Не смотря на то, что она оставила на дне реки свою отвратительную личину старой перечницы, я почти сразу же узнал ее. Этот взгляд входящей в грудь стали невозможно было не узнать, забыть или перепутать. Это была мадам Петраш. Или просто – Ванда, как назвал ее Прекрасный.       - Ты, я вижу, не особо рад меня видеть, - после небольшой паузы, не отводя глаз от Прекрасного, с легкой насмешкой сказала она.       - Не буду лукавить, Ванда: я совсем не рад тебя видеть, - в тон ей усмехнулся молодой человек.       Однако женщина нисколько не обиделась, только вздохнула с преувеличенным сожалением.       - Фи, Прекрасный!.. Где твои хорошие манеры? Разве такое принято говорить даме? Ты не джентльмен.       Губы юноши искривились в усмешке – горькой, как самое горькое разочарование.       - Я был когда-то им, Ванда. Только мне это не помогло. Считай, что все свои хорошие манеры я оставил в прошлом.       - А любовь? – черты лица красавицы как будто сделались тоньше, словно рисунок стилета на хрустале. – Не смотря на весь свой цинизм, Прекрасный, ты не смог оставить в прошлом свою любовь.       Глаза молодого человека потемнели, как небо в последние часы заката – он крепко сжал руки за спиной.       - Этот вопрос не осуждается, Ванда.       Это было сказано негромко, но с такой интонацией, что женщина невольно попятилась.       - У тебя совершенно испортился характер, благородный дон. Странная закономерность: чем ярче и ослепительнее сияет твоя красота, тем злее ты становишься.       - Наверное, это потому, что мне не нравятся те, кто слетается на эту самую красоту, как вороны на падаль, - плотно стиснув губы, уронил Прекрасный.       - Фу, какое гадкое сравнение!.. Мог бы сказать что-то вроде – как мухи на мед.       - Кстати, о мухах, Ванда, - он улыбнулся, колко и пренебрежительно. – Мухи летят не только на мед, но и на дерьмо.       Мадам непроизвольно отшатнулась, будто рядом проехал автомобиль и окатил ее грязью. Несколько мгновений и он, и она пытливо и пристально, словно прикипев друг к другу глазами, смотрели один на другого. Казалось, я даже ощущал слабые электрические разряды, которые то и дело вспыхивали и взрывались между неземными взглядами их неземных глаз.       Ванда сдалась первой. Она медленно стянула с головы изумрудное свое покрывало.       Я едва сдержал вскрик изумления. В ее чудесных черных волосах, которые волнами ниспадали почти до самой земли, белоснежными побегами диковинных цветов вплелась седина.       «Альпен голд», черно-белый», - очень не кстати мелькнуло у меня в голове.       - Ты просто грубый, озлобленный мальчишка, несравненный дон, - задумчиво, с грустью проговорила она. – Тебе мало того, что ты сделал со мной тысячу лет назад? – она выразительно кивнула на свои седые волосы. – Думаешь, мне легко было видеть, как ты истекаешь кровью у моих ног?..       Однако в лице монсеньора не было ни тени сочувствия. Даже напротив – гримаса презрительного отчуждения на его лице напоминала гримасу человека, которому ядовитая гадюка жаловалась на то, что ей прищемили хвост.       - Каждая капля моей крови была вами хорошо продумана и просчитана точно так же, как и каждый твой седой волос, Ванда. Глупо жаловаться на мозоли, если обувь оставляет желать лучшего.       Женщина слегка вздрогнула, взгляд ее сделался еще более задумчив.       - Очень странно, но эта твоя грубость совершенно тебя не портит. Даже напротив, придает тебе некую…как бы это сказать?.. пикантность. Ты правильно делаешь, что закрываешься от смертных, иначе жертвам не было бы числа. Твои чары…       - Ты явилась сюда поговорить о моих чарах? – совсем невежливо прервал ее монсеньор.       - Нет, я пришла поговорить о СОГЛАШЕНИИ.       Прекрасный с подчеркнутым недоумением приподнял изящные крылья своих бровей.       - А что соглашение?..       - Прошла неделя, а юноша так ничего и не вспомнил. Я не думаю, что имеет смысл…       - Имеет смысл, - резко, с нажимом снова перебил ее монсеньор. – Он давно бы уже все вспомнил, если бы ты не вмешалась. Почему-то в отношении дам вместо слова «подлость» принято употреблять сочетание «женский каприз».       Ванда рассмеялась – тихо, но с видимым удовлетворением.       - Сколько же тебе потребуется еще времени для твоего эксперимента?.. Сам понимаешь, мы не можем дать тебе на это целую вечность.       - А то, что я целую вечность ожидал этого момента – это, по-вашему, ничего не значит?.. И теперь, когда время, наконец, пришло, вы подставили мне подножку. Это бесчестно. Ну, почему, почему я не имею права ни на йоту отступать от пунктов соглашения, а вы имеете право переступать пункт за пунктом, как коза через капусту?..       В черных глазах Ванды мелькнуло удовлетворение сытой кошки, которая, тем не менее, ни за что не откажется полакомиться зазевавшейся канарейкой.       - Ты выступаешь на стороне смертных, Прекрасный. А для смертных понятия «закон» и «соглашение» имеют непреложное значение. Для них табу – это табу, и точка. Ну, а для нас, ангелов, табу, как шарик в руке фокусника: подул на ладонь – и нет его.       - Ясно, - усмехнулся монсеньор. – Честно говоря, я никогда не питал на ваш счет особых иллюзий. Дайте мне еще неделю, Ванда.       - Что?! – она, казалось, не поверила своим ушам.       - Я говорю, что мне нужна неделя.       На губах Прекрасного с неожиданностью падающей звезды появилась улыбка – очаровательная, властная, чувственная, зовущая, словно сирена, пленяющая своим пением моряка. Только голову даю на отсечение, пение ни одной из всех существующих на свете сирен, не шло ни в какое сравнение с улыбкой монсеньора.       Я почувствовал, как сердце мое булькнуло и растеклось, растворилось в вулканической лаве, в которую за считанные секунды превратилась моя кровь. Если бы он сказал мне сейчас «отруби себе руку» или «утопись в реке», я бы, ни минуты не задумываясь, даже глазом не моргнув, именно так бы и поступил. Я совершенно потерял голову.       Однако его улыбка была адресована вовсе не мне.       Глаза Ванды на несколько мгновений словно бы утратили свой стальной оттенок – она облизнула губы и быстро сказала:       - Пять дней, не больше.       - Нет, милая – неделя! – улыбка монсеньора сделалась еще более влекущей: все чары этого мира словно бы собрались, слились воедино для того, чтобы встретиться и соединиться на губах рожденного звездой юноши.       Я застонал, чувствуя, как тонкие струны внутри меня вот-вот порвутся.       - Хорошо, - Ванда несколько раз глубоко вздохнула и с трудом выровняла дыхание. – Ну, и мерзавец же ты, Прекрасный – использовать свои чары инкуба против бедной беззащитной женщины!..       - Да что ты, милая? – отбросив маску искусителя, монсеньор вернул на свое лицо обычное выражение равнодушной иронии. – Уж не хочешь ли ты сказать, что я надругался над девственницей?..       Ванда фыркнула совсем по-кошачьи.       - На тебя невозможно сердиться, Прекрасный. Но смотри: неделя – не больше. Потом тебе не помогут никакие чары. Если через неделю мальчик так ничего и не вспомнит, тебе придется навсегда забыть о своих романтических бреднях и служить нашему общему делу так, как тебе изначально предписано Высшими. Ты готов к такому повороту?..       - Я – воин, - философски пожал плечами юноша. – Я – воин, и я умею переносить боль – даже ту, которая кажется непереносимой. Что ж, значит, мне придется ждать еще тысячу лет.       Он помолчал и с откровенным сарказмом добавил:       - И за предоставленную мне неделю вы, как я понял, приложите максимум усилий для того, чтобы мне помешать?..       - Ты все правильно понял, - очаровательно усмехнулась женщина. – Тебе придется очень сильно постараться для того, чтобы переплюнуть наши старания. Тем более, что в руках у тебя нет ни единого козыря.       - Ну, один-то козырь у меня имеется, - Прекрасный резко сжал губы и сделал шаг к вмиг побледневшей женщине. – Кровь ангела, Ванда. Я заставлю ее заговорить.       Пауза повисла над рекой внезапно, как будто мир накрылся стеклянным колпаком, и длилось это так долго, что, казалось, время остановилось.       Наконец, женщина усмехнулась и отвела свои ненавидяще-влюбленные глаза в сторону.       - Мы – не варвары, Прекрасный. Не варвары и не звери. Мы понимаем, что волей-неволей ты или твое окружение решитесь на подсказку - нечаянно или обдуманно, не имеет значения. Так вот, слушай меня внимательно, умопомрачительный дон: тебе разрешены три подсказки, только три, не более. И каждая из них будет стоить тебе крови и боли – непереносимой, нечеловеческой, жестокой боли, сравнимой только с той, которую ты испытывал тысячу лет назад, умирая на рассвете. Если после третьей подсказки память к мальчишке не вернется, то… Ты знаешь условия нашего соглашения.       В лице Прекрасного что-то изменилось, что-то исказилось, словно внезапная трещина расколола волшебное зеркало.       - Хорошо, Ванда. Я все понял. Три подсказки – три маленькие смерти. Не так уж жестоко для тех, кто привык тысячами истреблять народы и разрушать государства. Более не смею вас задерживать, Мадам.       И он склонился в изящном, издевательски-галантном поклоне.       Ванда только вздохнула.       - Я не стану желать тебе удачи, Прекрасный. Это не в моих интересах. Неделя пролетит быстро, а там посмотрим. До встречи, божественный.       Она подняла руки к небу и в одно мгновение превратилась в луч – тонкий, острый, яркий, словно затерявшаяся между небом и землей молния. Молния ударила в землю и исчезла. На том месте, где только что стояла Мадам, лишь жалобно шелестели примятые ее ногами травинки, да лежала мертвая бабочка.       Прекрасный медленно наклонился, осторожно взял бабочку за прозрачное голубое крылышко и, положив ее к себе на ладонь, легонько подул на нее. В то же мгновение она зашевелила усиками, взмахнула крылышками и вспорхнула с ладони монсеньора, как колибри с белоснежного цветка орхидеи.       Я встал на ноги и подошел к нему очень близко, почти вплотную, лицом к лицу. Он не удивился этой моей дерзости, не отошел, не отстранился, а, чуть прищурившись и откинув голову, смотрел на меня – равнодушно, с едва заметной иронией, как до этого смотрел на Ванду. Однако теперь меня было не так просто провести!.. Кое-что из его загадочного разговора с Мадам Петраш я все же ухитрился понять.       - Скажите-ка, господин Прекрасный, или как вас там, не имею чести знать. Что будет в случае, если я так ничего и не вспомню?..       Мы были практически одного роста, и наши глаза свободно нырнули друг в друга, утонули и растворились друг в друге. Они могли бы сказать гораздо больше, чем все существующие на свете слова, однако нам этого было не позволено – теми, кого я никак не мог вспомнить.       - Видите вот это солнце над головой? – не отводя от меня своего дышащего отчаянной и жестокой тайной взгляда, спросил Прекрасный. - Если через неделю вы ничего не вспомните, мне придется своими руками его погасить.       - Но…       Я обомлел, я не находил слов. Шутит он, что ли?.. Да нет, он не похож на шутника. Но как можно погасить солнце?.. Впрочем, если он и вправду бог…       - Но… А что же будет вместо солнца? – то и дело переводя растерянно-вопросительный взгляд с Прекрасного на небо, спросил я.       Неземной красавец с равнодушными звездами в глазах с раздражением передернул плечами.       - Не знаю, Грунин. Фигня какая-нибудь. Пойдемте обедать, нас уже, наверное, заждались.       И он пошел, вернее, поплыл между вишнями. Я, чуть помедлив, как болонка, побежал следом. Да, нелегкое это дело – любить бога.       В столовой уже аппетитно пахло жаренными блинчиками, а на столе были расставлены блюда с пирожками, пирожными, пончиками и печеньем. Капитан Волгин с довольным видом то и дело таскал некстати оказавшиеся поблизости эклеры.       - У нас сегодня уха и жаркое. Месье Волгин выловил вот такую щуку! – Домиан показал руками некое чудовище на полстола.       - Хорошо, - рассеянно кивнул монсеньор и исчез на лестнице.       - Куда это он? – растерялся я. – Он что, не будет с нами обедать?..       Вся компания обменялась понимающими взглядами. На лице Зингареллы мелькнула грустная улыбка.       - Иногда он садится с нами за стол, когда у него хорошее настроение и есть желание поиграть в человека. А, в общем-то, ангелам не требуется наша, земная пища – у них иной источник энергии.       - Однако стряпню Домиана он любит, - ввернула Мадлен, - особенно блинчики с джемом. Видимо, его сейчас что-то сильно расстроило, да?..       Все вопросительно посмотрели на меня.       - Приходила эта…Мадам Инквизиторша с повадками кошки.       - Ванда? – Волгин в сердцах раздавил в руке очередной эклер и грозно привстал с места.       Сковорода с гренками выпала из рук Домиана и грохнулась прямо на голубое зеркало паркета.       Женщины переглянулись. Зингарелла решительно отодвинула тарелку.       - Кажется, у меня тоже пропал аппетит.       Все умолкли, мрачно глядя на меня. Я потянулся было за пирожным, но под их странными взглядами тут же отдернул руку.       - Ну, чего вы смотрите на меня, как бандеровцы на красное знамя? – искренне обиделся я. – Ну, не могу я вспомнить, не могу, что ж мне теперь – головой о стенку биться?..       - А что, хорошая мысль! – вдруг отозвался капитан. – Может, мне его стукнуть хорошенько по голове – говорят, иногда помогает.       - Прекрати, Виктор, - нахмурился Домиан. – Без разрешения монсеньора никто никого бить не будет. А он тебе вряд ли это позволит. Так что ешь лучше уху, и без всяких фантазий.       Молодой маг поставил перед капитаном тарелку, от которой шел такой запах, что желудок у меня громко взыграл к атаке.       Все дружно рассмеялись.       - Ну, и где мои блинчики? Неужели все успели слопать?..       Раздавшийся сзади голос с самым низким отзвуком самой низкой из всех существующих на свете нот ухнул где-то внизу и тут же звездной кардиограммой взвился ввысь.       - Монсеньор! – Домиан расцвел в улыбке и заговорщически подмигнул остальным. – Вы все же решили к нам присоединиться?..       - Разумеется, - усмехнулся Прекрасный, как ни в чем не бывало, занимая место во главе стола. – Я просто ходил переодеться. Не сидеть же в мокрых штанах перед дамами.       Минута – и все зашумели, засмеялись, задвигались. Было ощущение, будто в комнату ворвался ветер, взмахнул крыльями, и все находящиеся рядом люди и предметы получили новую жизнь. И – ни слова о Ванде. Наверное, таковы правила игры.       - Ваши блинчики, монсеньор, - Домиан поспешно передал тарелку Прекрасному.       - И ваш кофе, - улыбнулась с другой стороны Зингарелла, подавая ему чашку.       После кофе Домиан принес гитару.       - Монсеньор, конечно, не откажется спеть для нас что-нибудь?       Рука Прекрасного слегка дрогнула – он отставил свой бокал с красным вином.       - Не откажусь.       Его руки решительно, властно и нежно обвили крутые бедра гитары.       Я почувствовал горячий комок в горле. Интересно, скольких женщин он вот так же обнимал?.. А мужчин?.. А скольким позволял его обнимать?.. Нет-нет, лучше об этом не думать, так и свихнуться недолго!..       Монсеньор тронул пальцем струны. Нет, это была не гитара – это были нервно дрожащие струны моей души, мои обнаженные нервы, которых он касался, которые бесстыдно и самозабвенно трогал, ласкал, перебирал. Звучала не гитара, звучал я сам, звучала надвигающаяся ночь за окнами, и белый вишневый сад, и лес, и река, и каждая ступенька мраморной лестницы, по которой сегодня поднималась Ванда… И то же самое, я почти был уверен, происходило сейчас в душе каждого из присутствующих.       Когда же он запел… Я словно бы снова оказался на океанском берегу, и на меня надвигалась цунами. Голос – мощный, звенящий, низкий и страстный – словно бы вынырнул со дна океана, поднялся подобно чудесному храму, одному из храмов сказочной Атлантиды.       Наверное, именно таким голосом сказал когда-то Господь: «Да будет свет!» И стало светло. И появился мир. Для того, чтобы через миллиарды космических лет, послушный ласковой неотвратимости того же самого голоса, навсегда исчезнуть.       Я сперва совсем не обратил внимание на то, что и о чем он пел. Когда же слова песни дошли до меня… Черт возьми! Я – всего лишь бедный земной мальчишка, троечник-недоучка, и мне не понять всех этих философских экзерсисов ангела, однако я готов был дать голову на отсечение, что песня была о любви. Нет, не о том, что мы обычно привыкли называть словом «любовь», а о той ЛЮБВИ, при одной лишь мысли о которой по сердцу бегут мурашки...       ...Музыка оборвалась, словно покатившаяся в ночь звезда. Голос умолк, канул обратно на дно океана. В наступившей тишине были отчетливо слышны отчаянные рыдания. Только через минуту я понял – мои рыдания.       - Зачем? Зачем? – повторял я, раскачиваясь из стороны в сторону, как заведенный. – Зачем вам даны ваши проклятые чары?.. Для того, чтобы мучить нас, бедных человечков мечтой о том, чего мы никогда не видели раньше, никогда не увидим, и, тем более, никогда не поймем?.. Для того, чтобы разбивать наши сердца, как фарфоровые безделушки – просто так, походя, потому что в данную минуту у вас нет под боком очередной марины, и вы страдаете от скуки?..       Это не просто жестоко, господин ангел!.. Это бесчеловечно!..       - Успокойтесь, Грунин.       Прекрасный быстро положил гитару и, глядя в мои отчаянные глаза, негромко отчеканил:       - Для инкуба ваши человеческие сердца – все равно, что бусы для кокетки, рассыпал и забыл. Однако в силу некоторых обстоятельств я щажу чувства смертных: за последние пять лет вы, Грунин – единственный из людей, кому я полностью открывал свое лицо, и первый человек, который услышал, как я пою. Налейте ему вина, Домиан, а то, не дай бог, в обморок хлопнется.       Я с поспешностью ошпаренного кота схватил стакан и опрокинул его в себя. Вино приятно растеклось по жилам, успокоив бешено пульсирующую кровь: мне моментально расхотелось кричать и размахивать руками. И даже сделалось немного стыдно за свою вспышку.       - Извините, - пробормотал я, пряча глаза.       Прекрасный пожал плечами и продолжил негромко, вполголоса, будто бы разговаривая сам с собою:       - Люди забыли о том, что такое ЛЮБОВЬ. Они превратили ее в забавную побрякушку – что-то вроде булавки или кольца. Захотел – нацепил, захотел – снял. Побрякушку можно хранить, побрякушкой можно хвастаться до тех пор, пока она не надоест, а затем убрать в ящик. Это одни люди. А другие – еще хуже. Для них любовь что-то вроде средства первой необходимости, как та вещица, которую вы как-то изволили ко мне притащить (я покраснел и готов был сунуть голову под стол, как страус, но, к счастью остальные не поняли, о чем речь). Ну, а третьи… Третьи вообще смотрят на любовь, как на приятный десерт после трудового дня, прогулки, или просто футбола. Шел, остановился, присел, или прилег, полакомился, запил пивком и пошел дальше. Голуби и те дольше ухаживают друг за другом прежде, чем спариться, чем двуногие. Сказать в этом случае «люди» у меня просто язык не поворачивается. Я бы за подобное надругательство над любовью просто убивал.       Он сделал паузу и, крепко стиснув в руке бокал вина, пристально посмотрел на меня тем глубоким задумчиво-ироничным взглядом, который так волновал мою кровь. А затем продолжил:       - Я все думаю, как, почему такое случилось?.. Куда делось то священное безумие, ради которого жили и умирали наши предки, которое воспевали поэты, и которое погубило когда-то Трою?.. И, знаете, к какому выводу я пришел? Люди разучились страдать. Они не хотят страданий, они избегают страданий, как чумы. Под страданием я имею в виду тот взрыв эмоций, который бушует в сердце влюбленного, принося боли почти столько же, сколько удовольствия. Вот, как было с вами сейчас, Грунин. Вас испугал огонь, бушующий в вашей груди – вам сделалось больно настолько же, насколько сделалось сладко. И вам стало страшно. Наверное, такое же потрясение испытывает слепой, впервые увидевший солнце, или человек, волею судьбы, оказавшийся в открытом океане. Не нужно бояться того, что потрясает, Грунин. Не ищите легких чувств – они фальшивые. Истина находится гораздо глубже, а настоящая ЛЮБОВЬ, как и рана, оставляет шрамы. Рожденная в муках, она становится для вас сладкой мукой, которая вторым сердцем будет биться, стучать, волноваться внутри вашего сердца, не давая ему облениться, и зарасти мохом. Вот так вот, Грунин. Спокойной ночи.       Он стремительно поднялся и, оставив на столе недопитый бокал, так же стремительно вышел прочь.       - Я обидел его? – растерялся я. – Вечно я что-то не то говорю. Просто, когда он пел, у меня было такое чувство, будто я присутствую при первом дне творения мира, и меня мнут и лепят из глины. Но, вместо того, чтобы вдохнуть душу, коварно ее отнимают.       - Это чары инкуба, мой юный друг, - понимающе усмехнулся Домиан. – А, когда инкуб является еще и ангелом, вернее, ангел – инкубом, то… Это сокрушает сильнее цунами. Хотите еще бисквит, Грунин?       Я с готовностью кивнул и, улучив момент, свистнул со стола недопитый бокал вина, который оставил монсеньор. Все дружно сделали вид, что ничего не заметили.       Выйдя на площадку перед замком, я долго смотрел на огромную, желтую, почти полную луну. Отсюда мне было хорошо видно башню, где находились покои монсеньора. Там горел свет. Интересно, чем он сейчас занят? Колдует, грустит, или играет с огнем, сидя у камина?.. Я сгорал от желания подняться к нему, но… Что я ему скажу? Особенно – после сегодняшней отповеди.       Я вздохнул и жадными глотками допил вино, стараясь прикасаться губами к тому самому месту, которого касались губы монсеньора.       Кто-то сзади сильно и крепко, по-медвежьи стиснул мои плечи.       - Капитан, вы? – догадался я.       - Да ладно тебе, Влад, давай на «ты», - Волгин обошел меня и примостился рядом у белоснежных перил белоснежной лестницы. – Я же не господин Прекрасный, чтобы мне «выкать», - то ли с горечью, то ли с нежностью добавил он.       - Знаете, то есть, знаешь, я об этом как-то не задумывался, - не отрывая задумчивых глаз от окна монсеньора, подхватил я. – Прекрасный ведь не намного меня старше, а как-то язык не поворачивается говорить ему «ты». Это все равно, что сказать Мадонне: «Ну, ты, телка, подвинься!»       Капитан рассмеялся – смех у него был громкий, но приятный.       - В такую ночь грех спать. Пойду поброжу по саду. Хотите со мной?       Я вздохнул и снова покосился на окно монсеньора.       - Нет, я лучше здесь посижу. А где маги?       Капитан пожал плечами.       - Домиан у себя в мастерской, рисует что-то. Мне не показывает, да я и так знаю, что. Вернее – кого. Зингарелла укатила на мотоцикле – она обожает ночью гонять по дорогам. Ну, а Мадлен… Эта ведьмочка ждет, как всегда, когда все уснут или разойдутся кто куда, чтобы потихоньку налупиться на кухне пирожных – она ведь на диете.       Капитан ушел куда-то в темноту, а я еще пару минут постоял, повздыхал, попотел и побрел к себе в комнату. Жаль, право, что я не курю - сигареты были бы сейчас очень кстати. Я лег было спать, но тут запели соловьи, причем запели так, как, наверное, пели когда-то в неведомом и далеком раю неведомые и прекрасные птицы. Их голоса заставили мое сердце скакать, как нападающий у ворот голкипера. «Где уж тут зарасти мохом!», - усмехнулся я, оделся и снова вышел на улицу.       Вдоль главной аллеи замка горели высокие белые фонари в виде цветов - то ли тюльпанов, то ли камелий, и аллея сияла издалека, словно дорога в сказочный дворец эльфов.       Однако возле самого замка было темновато. Я спустился по ступенькам и, миновав лужайку и несколько клумб, оказался прямо перед заветной башней.       Я задрал голову вверх – окошко по-прежнему горело.       Я подошел к стене, гладкой каменной стене, сверху увитой плющом и побегами дикого винограда. Вот, если бы забраться по этой самой стене прямо к нему в окно – прямо сейчас, когда он не ожидает от меня такой отчаянной смелости и романтичности. Вот бы он, должно быть, удивился. И оттолкнул бы он меня в этом случае?..       То ли от выпитого вина, то ли от избытка чувств, но щеки мои вспыхнули, глаза загорелись – я решительно подошел к стене и стал ощупывать ее шершавую кожу, словно целитель-шарлатан доверчивого больного.       - Полуночничаете, Грунин? – раздавшийся за моей спиной единственный в целом мире голос заставил меня буквально подскочить на месте.       Я быстро обернулся.       Прекрасный стоял возле густых зарослей жасмина: на нем было широкое белое кимоно, которое блестящими складками белого цвета струилось вниз по телу, и такие же свободные белые брюки. В руке его слабо мерцал какой-то желтоватый огонек, словно он поймал светлячка. Приглядевшись, я с изумлением понял, что это – сигарета.       - Вы что – курите?! – глядя на него во все глаза, громко воскликнул я.       Он поморщился.       - Не нужно так кричать, юноша. Ночь не любит громких звуков.       Он задумчиво посмотрел на сигарету – длинную, белую, тонкую, которая еще более подчеркивала утонченность его стальных пальцев.       - Да, я курю иногда. А почему вас, собственно, это так удивило?       - Сам не знаю, - глупо хихикнул я. – Никогда не представлял себе бога с сигаретой. Честно говоря, выглядит немного дико. Вы слишком красивы для того, чтобы дымить, как обычные люди.       Он нахмурился было, но тут же рассмеялся.       - Вот привязались. Да вы хуже репейника, Грунин!       Он бросил сигарету на землю и наступил на нее ногой.       - Ну, все, бросил, видите?.. Довольны?..       - Да, так гораздо лучше, - улыбнулся я, с трепетом вглядываясь в убийственное совершенство его сияющего в темноте лица.       Сигаретный дым странным образом смешивался с ароматом сирени и кружил голову.       - А ведь я вас так и не поцеловал сегодня у реки, - невольно вырвалось у меня.       Казалось, он нисколько не возмутился моей дерзости: уж слишком хороша была ночь, чтобы обижаться на какую-то глупую страсть глупого влюбленного мальчишки.       - Слава богу, - запрокинув к луне голову, тихонько бросил он. - Иначе синяками бы не отделались. Да что там говорить – костей бы не досчитались.       Он сделал паузу и вдруг с интересом взглянул на меня.       - А вы целоваться-то умеете, Грунин?.. Помнится, пончики на сливочном масле пришлись вам не по вкусу.       Если бы сейчас был день и было светло, я бы точно покраснел, как комсомолец на гей-параде, но сейчас была ночь, я выпил вина, кровь моя бурлила, а передо мной был…Кто же? Человек, мужчина, ангел, инкуб?.. Какая разница? Один лишь поворот его головы стоил того, чтобы спалить к чертовой матери Москву, как греки Трою!..       - Пусть будут пончики, - делая шаг к нему, пьяно прошептал я, - да хоть квашеная капуста. На ваших губах все превращается в розы. Вы…позволите поцеловать вас?..       Взгляд его внезапно погас, словно кто-то там, внутри его удивительных окон-зрачков задернул темную штору.       - Нет, - просто и кратко сказал он.       - Но почему?!       В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.       - Да потому что, когда действительно хотят поцеловать, разрешения не спрашивают. Просто целуют. Так же, как просто любят.       - Черт! – я с ожесточением саданул кулаком в стену и тут же поморщился от боли. – С вами не соскучишься, монсеньор.       Я снова посмотрел на увитое плющом окно на третьем этаже, и меня осенила гениальная идея – не хуже, чем старика Ньютона с его недозрелой «антоновкой».       - А что, если я наберусь смелости и влезу к вам сегодня ночью через балкон – что вы скажете тогда?..       - Вы хотите сказать: наберетесь наглости? – ухмыльнулся он.       - А, называйте, как хотите. Позволите ли вы мне поцеловать вас в этом случае?..       Из груди его вырвался смешок – словно одна из нижних нот старинного органа.       - Господи, Грунин, ну, откуда, скажите, в вас столько ослиного упрямства?.. Уж если что вобьете себе в голову…       Он вдруг замер и, глядя куда-то сквозь меня внезапно расширившимися остановившимися глазами, быстро прошептал так, будто бы обращаясь к самому себе:       - …Щенячья непосредственность, юношеский максимализм, чуточку подростковой тупости, а под все этим – стальной стержень, сила и упорство воина?.. Ну, что ж, посмотрим.       Его глаза странно блеснули. Он сжал губы и сделал шаг в сторону от меня, так, словно желая полюбоваться мной издали.       - Полезайте, молодой человек. Можете дерзать. Я буду ждать с нетерпением, чем все это закончится.       - Что? Что вы сказали? – опешил я от такой внезапной уступчивости.       Однако это было еще не все!.. В глазах Прекрасного мелькнуло что-то – тайна или просто ночная тень от жасминовой ветви, и он добавил негромко, со странной интонацией, смысла которой я так и не понял:       - Если вы и вправду сделаете то, что пообещали, то, может быть…Повторяю – может быть, я не вышвырну вас прочь.       И, не дав мне опомниться, он стал быстро подниматься по ступенькам в башню.       - Вы шутите? – с трудом обретя дар речи, хрипло выкрикнул я.       - А разве я похож на паяца? – не оборачиваясь, через плечо бросил он и исчез в темноте…