Ангелы Бездны. Восхождение.

      Он исчез в темноте. А на том месте, где он только что стоял, лежал сорванный и слегка примятый цветок жасмина. Я уже обратил внимание: когда монсеньор о чем-то раздумывает, он часто мнет в руке цветы. Вот уж странная привычка!..       Я бросился к стене, как бык на пикадора.       Если Прекрасный не просто решил поиздеваться, то у меня появился шанс. По стенам я, конечно, в жизни не лазил, по деревьям – и то в глубоком детстве, однако игра стоила свеч.       А уже через пару минут меня постигло разочарование. Стена была гладкой, без малейших выступов или неровностей, на которые можно было бы встать или уцепиться руками. Поэтому сотворить то, что я задумал, было не так уж просто, если не сказать невозможно.       Некоторое время я помыкался у стены, как слепой кутенок, тыкаясь носом в камень. Я подпрыгивал, пытался куда-то втиснуть кроссовки, цеплялся пальцами за малейшие, со спинку божьей коровки, отверстия, но – все без толку. Вот, если бы меня кто-нибудь подсадил, это другое дело!.. На уровне второго этажа несколько камней сидели криво, а дальше вниз спускались раскидистые ветви дикого винограда – и довольно крепкие. Можно было бы…       - Ты что это, парень, балетом решил заняться?.. Что за кульбиты у стены?..       Я обернулся. Волгин, неожиданно появившись из темноты, с недо-умением щурил на меня свои зеленые кошачьи очи.       - Витя! – обрадовался я. – Вот тебя-то мне и надо. Иди-ка сюда.       Капитан, по-прежнему недоумевая, что мне нужно, видимо, решил, что у меня то ли от свежего воздуха, то ли от любви совсем съехала крыша. Он покрутил пальцем у виска, но все-таки подошел. Я быстро скользнул глазами по двухметровой фигуре гиганта. Да, если влезть к нему на плечи, есть вероятность, что я смогу дотянуться до тех камней на втором этаже. Ну, а там…       - Слушай, Витя, будь другом – помоги мне влезть на стену.       - Зачем?! – обалдел капитан, но тут же, подняв глаза к окну монсеньора, которое сияло в темноте, как маяк в океане, все понял и нахмурился.       -Ну, ты, парень…ты вообще…даешь…       Он, видимо, просто обалдел от моего нахальства.       - С какого такого перепугу я должен тебе помогать?..       Я смутился и втянул голову в плечи. Вот незадача. Красота монсеньора настолько ударила мне в голову, что я совершенно забыл о том, что сейчас передо мной не кто-нибудь, а мой соперник, который так же, как и я, мечтает об объятиях Прекрасного. И мечтает, по все видимости, куда дольше и мучительнее моего.       - Извини, я ничего такого не думал, - разводя руками, виновато за-бормотал я. – Просто, знаешь, Витя… Когда я сейчас трогал стену, у меня было такое чувство, будто я уже лазил по ней не раз. Как такое может быть, ума не приложу, наверное, у меня все-таки голова не в порядке.       Капитан неожиданно вздрогнул, затем сильно побледнел. По лицу его пробежала тень, и он плотно стиснул свои огромные кулаки.       - У нас говорят: «Прошлого не вернуть». А арабы говорят несколько иначе: «Прошлое возвращается само, когда захочет и к кому захочет».       Он решительно подошел к стене и уперся о нее руками.       - Ну, что ты застыл, Грунин, как бомж перед «Националем»?.. Давай, лезь на спину, я не намерен торчать здесь всю ночь.       Обрадованный до кончиков кроссовок, я с поспешностью голодной блохи запрыгнул на капитана.       - Ну, легче, легче, парень. Не по бульвару ведь топчешься. Ну, что там?..       Я встал на плечи Волгину и потянулся руками к выступающему камню. Не хватало каких-то пары сантиметров.       - Еще бы чуть-чуть, - с тоской протянул я.       Капитан отпустил заковыристое матерное слово и, подхватив меня под зад, швырнул вверх, как связку воздушных шариков.       Я ухватился за выступ двумя руками и повис на нем, болтаясь и дергая задними конечностями, словно таракан на кончике вилки.       - Чуть выше – виноград! Вытяни руку, подтянись! – оживленно ко-мандовал мне снизу капитан.       Я сделал усилие и уцепился левой рукой за шершавую змею виноградного побега, а затем подтянулся и уперся ногами о выступ. О-ля-ля!.. А это, оказывается, не так уж и трудно. Эх, видела бы меня сейчас Соня – она-то всегда считала меня неженкой.       - Что вы за цирк здесь устроили ночью?.. Расшумелись, как в питомнике, - раздался снизу голос Домиана. – О, господи! (видимо, он поднял голову и увидел мои чудеса акробатики) Куда…куда он полез?..       - А ты что, сам не понимаешь, куда? – мрачно буркнул капитан.       - Грунин! – Домиан вышел на площадку, так, что его длинная черная тень, словно гигантская летучая мышь, упала на стену впереди меня. – Не делайте этого, сумасшедший вы мальчишка!..       - Не трогай его, - тихо сказал капитан. – Пусть все будет, как будет.       Они умолкли, задрав головы вверх и глядя на меня, как туристы на Стоунхендж, а я полз, я лез – упрямо, решительно, настырно. Виноград трещал под моими руками, несколько раз под кроссовками обламывался и осыпался камень, но я не чувствовал страха. Я благополучно миновал второй этаж, и теперь заветное окно было совсем близко. Я уже различал изумрудную штору, расшитую алыми лилиями и край украшенной лепниной стены.       Сердце мое ликовало и пело: я докажу Прекрасному, что я не сопляк, перед носом которого можно покрутить конфетку, а потом этой же самой конфеткой по этому же носу его и щелкнуть. Я докажу, что я – мужчина: сказал – сделал. И, может быть, может быть…       Я не успел додумать, что «может быть» - сбоку прямо над моей головой откуда-то из темноты на краю карниза нарисовалась кошка и противно заорала.       - Брысь! – выдохнул я.       Мне осталось немного подтянуться, совсем немного, но…       Кошка зашипела и лапой ударила меня по руке. Это было не столько больно, сколько неожиданно. Я вскрикнул, я отшатнулся и, теряя равновесие, вместе с выскользнувшими у меня из рук виноградными побегами рухнул вниз.       Удара я не почувствовал – только темноту и безмолвие. Меня словно накрыли подушкой и выключили свет.       …Лица моего коснулся волшебный луч. Или ветер. Или тень от крыльев сказочного дракона…       Сознание возвращалось медленно, толчками.       Я потянул носом – пахло сиренью.       «Когда Иблис близко, всегда пахнет фальфи», - неожиданно вынырнула из памяти знакомая фраза. Так говорила бабушка. Или – кто-то еще, до бабушки?..       Поздно дергать стоп-кран, когда поезд летит под откос. Я упал с третьего этажа на асфальт и, по всей видимости, сломал себе все, что можно. Но, вот что странно – боли не было. Никакой. Совсем. Интересно, где я и на каком свете?..       Я осторожно открыл глаза и тут же снова их закрыл.       Нет, этого просто не может быть, как Солнце не может вращаться вокруг Земли!.. Впрочем, одно дело – то, что нам рассказывают в школе, а что там, в действительности вокруг чего вращается – тайна.       Я лежал в спальне монсеньора на его кровати в форме лепестка, прямо в алом соцветии простыней. Едрид-мадрид!.. Неужели мне нужно было со всей дури шлепнуться с третьего этажа для того, чтобы оказаться, наконец, в его постели?.. Кстати, насчет «шлепнуться»…       Я быстро откинул простынь и осмотрел, ощупал каждый сантиметр своего тела. Интересная выходила вещь! Кроме ссадин на руках и ногах, нескольких синяков на пояснице и приличного, величиной с ладонь, кровоподтека на бедре, у меня не было никаких повреждений. Совершенно никаких. Руки, ноги, голова – все до единой косточки было цело. Просто волшебство какое-то!..       Размышления мои прервали доносившиеся с балкона голоса.       Я осторожно подошел к окну и заглянул за неплотно прикрытые шторы. Монсеньор курил на балконе: золотой кончик его сигареты бесстрастно описывал плавные круги в темноте – так, словно крошечный эльф хотел, но не решался приземлиться на его ладони.       Домиан стоял вполоборота к нему, скрестив на груди руки – на его всегда невозмутимом добродушном лице застыло выражение негодования и боли.       - Как вы могли?.. Нет, ну, как вы только могли?! – говорил, почти кричал он на монсеньора. – Ладно, у мальчишки мозгов, как у ящерицы, но вы-то, вы!.. Зачем вы спровоцировали его, чего вы этим хотели добиться?..       Мне не было видно в темноте лица Прекрасного, только белый лепесток его кимоно.       - Не нужно на меня кричать, господин приор, - тихо сквозь зубы бросил он – Я не намерен отчитываться вам в своих поступках.       Однако Домиан и не думал отступать. Я просто диву дался – и откуда у него столько смелости?..       - Хоть и не намерены, а придется. Ваша жизнь принадлежит не только вам, монсеньор, она неразрывно связана с судьбой этого мира, как река, впадающая в океан. Пересохнет река – океан обмелеет. Вы не имеете права думать о себе, вы должны, вы обязаны думать о нашем мире.       - Я только этим все время и занимаюсь, маг, - усмехнулся Прекрас-ный и потушил сигарету. – Вы хотите знать, чего я добивался от мальчика своей провокацией?.. Извольте, я отвечу. Мне нужен мужчина, воин, а не избалованный сопляк, который даже не в силах самостоятельно унести ноги из борделя.       - Ну, хорошо, - Домиан сбавил тон и как будто слегка растерялся. – Вам нужен не мальчик, а мужчина. Я понимаю. Ну, а если бы он сейчас убился, к чертовой матери, что бы вы делали тогда, несравненный дон?..       В ответ монсеньор хохотнул – коротко и пренебрежительно.       - Он? Убился?.. Да с какой такой радости?.. Вы, наверное, забыли, чья кровь течет в его жилах, милый маг? Да упади он с 12-того этажа, с ним бы ничего не случилось, ну, может быть, набил бы себе пару шишек. А сегодня он просто отделался ссадинами да потерял сознание с перепугу. Я даже делать ничего не буду с его «боевыми ранами» - сами пройдут.       Наступила короткая пауза: Домиан, по всей видимости, обдумывал сказанное монсеньором. Затем он заговорил – голос его звучал еще более растерянно, с недоумением и грустью.       - Все так, монсеньор. Вы вроде бы, как всегда, правы. И в то же время… Я уверен, мальчик бы сильно обиделся, если бы вас сейчас услышал.       - Его проблемы, - бросил Прекрасный.       - Ну, ладно, - Домиан вздохнул, словно делая последнюю попытку. – А, если бы юноша все-таки влез в ваше окно? Что бы вы делали тогда?.. Вы же, насколько я понял, что-то там ему пообещали?.. Интересно, каким образом вы рассчитывали выкрутиться.       Прекрасный рассмеялся все с той же интонацией очаровательной издевки.       - Во-первых, я ничего ему не обещал, маг. Просто намекнул – ему хватило. А, во-вторых, он бы никогда не влез в мое окно – просто не смог бы и все.       Черт!.. По телу у меня пробежала волна ледяного озноба. Да он же просто надул меня – безжалостно и цинично. Неужели, эта кошка?..       - Господи, Прекрасный, так значит, это животное на карнизе? - догадался одновременно со мной Домиан.       Монсеньор отвернулся куда-то в темноту.       - Ну, конечно, маг. Самая обычная иллюзия, фантом, имитация. Удивляюсь, как вы сразу не догадались.       И он снова рассмеялся.       Мне стало тяжело дышать: обида, тяжелая, черная, острая, как лез-вие, глубоко вошла в горло, разворотив душу, распотрошив сердце, как кухарка цыпленка.       «Неужели он и вправду так жесток? Неужели у него совершенно нет сердца?» – возмутился я.       И не я один.       - Вы…да как вы могли поступить так с бедным мальчиком? - вос-кликнул Домиан с таким возмущением, словно моя обида была его обидой. – Что вы хотите этим доказать и кому?.. Себе – то, что любовь более не имеет над вами власти, что вы стали сильнее и неуязвимей для чувств?.. Вы, который тысячу лет назад отдал жизнь за любовь?! А сейчас?.. Кто сейчас передо мной?.. Я вас просто не узнаю. Да вы ли это, АЛЕКСАНДР?..       - Замолчите! – быстрее пули Прекрасный рванулся к нему и зажал ему рот ладонью, но – было поздно.       Бледный, как мел, дрожа все телом и обливаясь потом, я распахнул двери на балкон.       - Вы…вы…       Слова, словно пузыри, вздувались на моих трясущихся губах. А в голове звенело и переливалось пение колоколов, звон мечей и стоны умирающих воинов. Я застонал и стиснул руками пульсирующие, словно сердце косми-ческого корабля перед стартом, виски.       Оба собеседника, позабыв о ссоре, бросились ко мне.       - Вы…вы, - дрожащим пальцем я указывал на монсеньора.       Что-то вертелось и билось у меня в голове, как новорожденный птенец, не в силах пробить плотную скорлупу забвения.       - Что? Ну, что – я? – крепко схватив меня за плечи, Прекрасный пристально, не мигая, смотрел мне в глаза. – Что вы вспомнили?.. Говорите.       - Вас зовут Александр. Граф Александр… Нет, не помню фамилию. Тысячу лет назад вы возглавляли орден тамплиеров и назывались великим магистром. Вы воевали с маврами и еще…еще с кем-то, посерьезнее мавров. Но вы – не человек, а… Бог его знает, кто. Не помню. Нет, помню – вы пришли из другого мира. Некоторые называют вас ангелами, а некоторые… Вот черт! Забыл.       - И это – все? – обойдя меня с другой стороны, Домиан с надеждой и разочарованием голодной собаки, которой показали косточку и тут же ее спрятали, заглянул мне в глаза.       Я напрягся до боли в нервах. Перед глазами колыхался туман, а в ушах плыли звуки. Нет, скорлупа слишком плотная, и птенцу не пробиться.       - Все, - сказал я, виновато разводя руками.       Из груди Домиана вырвался глубокий вздох. Прекрасный медленно закрыл глаза.       Я хотел сказать еще что-то, однако позади, за моей спиной раздался металлический звон и скрежет, как будто голодный вампир пытается перегрызть горло ласточке.       Домиан поднял голову, я обернулся. Монсеньор заметно вздрогнул, но не двинулся с места.       Из зеркала, огромного зеркала в человеческий рост в черной дубовой раме на нас смотрела мадам Петраш – красавица и чудовище в одном лице.       - Первая подсказка, - сказала она; голос ее звучал безжизненно и равнодушно, будто она читала заметку в газете о выставке кухонной утвари на ВВЦ. – Твой друг Домиан, сам того не желая, дал мальчишке подсказку. Правда, она совершенно не помогла – мальчик не вспомнил тебя, несравненный дон. Очень жаль, но мне придется…       Она подняла руку, в которой светилось что-то вроде звезды. Или – факела. Или – огня, который Прометей когда-то украл у богов.       - Хорошо, я понял.       Отстранив Домиана, монсеньор шагнул вперед и быстрым движением разорвал на груди рубашку.       Я перестал дышать. С левой стороны, под сердцем у него действительно была татуировка – голубая звезда, которая сейчас сияла и трепетала, подобно испуганному светляку на снежном шелке его кожи.       - Я готов, Ванда.       Из зеркала вырвался луч – ослепительный, как полуденное солнце, острый, как лезвие, и безжалостный, как меч в руках варвара.       Мы с Домианом опомниться не успели, как этот луч с хрустальным звоном вонзился в тело монсеньора, прямо в центр голубой звезды на его груди.       От неожиданности я закричал – дико, пронзительно, безумно. Передо мной мелькнуло искаженное болью пепельное лицо Прекрасного – той страшной, жестокой, безбожной болью, с которой бог-Отец наблюдал когда-то с неба за тем, как его любимый Сын страдал на кресте. Той болью, которую пришлось вынести на кресте богу-Сыну. Болью, которая рвет на части тело и выпивает душу.       - Александр! – взвыл я и, оттолкнув Домиана, бросился к Прекрасному.       Звезда на его груди шипела и плавилась. Мгновение – и из нее, как из пробитого пулей сердца, резко и сильно, толчками хлынула кровь.       Я не дал ему упасть, я подхватил его на руки. Он застонал и забился в моих руках, словно подстреленная чайка. Мы оба рухнули на пол. Он попытался меня оттолкнуть, но тело его свела сильная судорога, он уронил руки, вздохнул и закрыл глаза.       - Черт возьми, что здесь к растакой матери происходит?! – бледный, как смерть, в дверях показался капитан Волгин.       Домиан, не менее бледный, безжизненно взглянул на него.       - Это я…я во всем виноват. Я не знал, монсеньор ничего мне не сказал об этом пункте соглашения. Я нечаянно дал мальчику подсказку, а каждая подсказка для монсеньора… Расплата за нее – кровь и страдание. Каждая подсказка – словно печать на его сердце.       - Что с ним? – жалобно протянул я, с тревогой переводя взгляд с капитана на мага.       Прекрасный лежал у меня на коленях неподвижно и словно бы не дыша. Его всегда соблазнительно яркие гранатовые губы были теперь бледнее зимнего рассвета и холоднее льда.       Домиан и Виктор опустились на колени на пол рядом со мной.       - Филле морте донт хоме, - тихо сказал Домиан, осторожно касаясь пальцами потемневшей печати на груди юного бога, откуда несильно, капля за каплей по-прежнему сочилась кровь. – «Мгновенная смерть и мучительное воскресение». Эти всемогущие садисты включили в договор пункт, по которому с каждой неудачной подсказкой он будет умирать от боли. Я думаю, что таким способом они хотят его сломать.       - Ну, уж это дудки! – взгляд Волгина сделался черным и тяжелым, как грозовая туча, он крепко стиснул кулаки. – Они могут хоть тысячу раз заставить его умереть и тысячу раз дать возможность воскреснуть, но они не за что не заставят его повиноваться. Уж я-то хорошо знаю монсеньора.       - Вы правы, - усмехнулся Домиан. – Есть только одно маленькое «но». С каждым разом боль будет становиться все сильнее, и, в конце кон-цов… Он, конечно, ангел, но даже он может не выдержать такой пытки и…       - Замолчи, маг! – сверкнул глазами капитан. – Замолчи, я понял.       Втроем, толкаясь и мешая друг другу, мы перенесли монсеньора на кровать.       - Ему можно как-то помочь? – с трудом сдерживая дрожь в голосе, прошептал я.       Домиан вздохнул.       - Самое лучшее, что мы сейчас можем сделать – это оставить его в покое. Монсеньору потребуется время для того, чтобы восстановиться. Ло-житесь спать, Грунин. И вы, капитан. Здесь вам больше делать нечего.       С унылым послушанием мальчишек, у которых строгая учительница отняла рогатки, мы с Виктором покинули спальню Прекрасного.       Я вернулся в отведенную мне на втором этаже комнату, однако, не смотря на позднее время (два часа ночи), вместо того, чтобы лечь спать, раскрыл пошире окно и влез на подоконник. Нет, я вовсе не собирался слушать соловьев – голова моя угрожала взорваться от распирающих ее мыслей, и мне нужно было привести эти самые мысли хоть в какое-то подобие порядка.       Итак, пункт первый. Я потянулся к стоящему на столе блюду с персиками и задумчиво откусил мягкий розовый бочок (дурацкая детская привычка – мне всегда лучше думалось, если я что-нибудь жевал, в смысле, что-нибудь вкусное). Я грохнулся вниз головой с третьего этажа и, не только остался жив, но и, по сути, невредим. Как такое могло случиться?.. Да фиг его знает!..       Пункт второй. Человек, которого я люблю больше жизни (теперь я точно знаю, что это любовь, а не просто восхищение его изумительной красотой), только что испытал боль, дикую, сумасшедшую, невыносимую. И виноват во всем этом вовсе не Домиан, а я, я, который никак не может вспомнить то, что от меня требуется.       И, наконец, пункт третий. Если память ко мне не вернется в бли-жайшую неделю, быть беде. И не просто беде, а катастрофе. И главной жертвой этой катастрофы опять же будет он – тот, без которого я не могу дышать.       И что же мне теперь делать?.. Мне необходимы подсказки. Само-стоятельно ведь я даже и имени монсеньора не мог вспомнить, а ведь это элементарно: Прекрасный просто не мог называться никак иначе. «А-лек-сандр», - тихонько, по слогам прошептал я, словно пробуя на вкус каждую букву. А ведь когда-то я уже повторял это имя, тысячи тысяч раз, во сне и наяву. Я шептал его, как заклинание, как поэму, как молитву. Великий ма-гистр ордена тамплиеров. Неужели и вправду что-то такое было тысячу лет назад?.. Ну и дела.       Я решительно отодвинул от себя почти пустое блюдо и лег в по-стель.       Проснулся я от тоненького не то плача, не то визга. Ребенок?.. Я подскочил на кровати. Нет, откуда здесь взяться ребенку. Я выглянул в окно – было еще темно, рассвет еще только-только выползал из-за реки, подобно сонному волшебнику.       Странные звуки доносились из кустов жасмина – возле того места, где вечером я так глупо и бездарно пытался поцеловать монсеньора.       Не зажигая света, я выскочил из комнаты, и, едва не сосчитав впо-пыхах ребрами ступеньки, бросился к растущим вокруг замка густым и высоким, в человеческий рост кустам.       Каково же было мое изумление, когда я, раздвинув ветви жасмина, увидел крошечного щенка. Нет, не крошечного – вполне приличного, тол-стенького, мохнатого и косолапого, этакого увальня-медвежонка.       - Вот тебе и мама мыла раму, - с трудом подобрав челюсть, я подхватил найденыша на руки.       Он на мгновение перестал скулить и обхватил лапами мою шею. А затем вдруг вскинул вверх свою грустную черную мордашку и запел не хуже полицейской сирены.       - Что там такое, Грунин? – из ока выглянул заспанный Домиан. – Кого это вы сюда притащили?       - Да никого я не притаскивал, он сам пришел, - обиделся я.       - Не он, а она, - неожиданно подала голос со второго этажа своей спальни цыганка; она сидела на подоконнике в коротенькой голубой пижаме и       сосредоточенно пускала в небо кольца сигаретного дыма.       - Что ты сказала? – поднял голову вверх Домиан.       - Я говорю, что это девочка, - потушив сигарету, глубокомысленно заявила Зингарелла.       - Да откуда ты знаешь? – удивился я.       - По голосу. Такие рулады выводить может только девчонка. Пусть даже у нее четыре лапы.       Через несколько минут цыганка и Домиан спустились вниз.       - Как она могла здесь оказаться, ума не приложу, - удивился Домиан. – Во всей округе на десятки километров – ни одного жилья, да еще и магическая защита. Я сперва подумал, что это - иллюзия, пошутил кто-то из наших. Нет, и вправду – собака.       - Вопрос не в том, как она здесь оказалась, - усмехнулась цыганка, аккуратно кончиком указательного пальца трогая загривок примолкшего щенка; рука у нее была крошечной, как у ребенка, однако от этой руки веяло такой силой, что держись, Кличко! – Вопрос в другом: что мы с ней теперь будем делать?       - А что, разве монсеньор, - робко начал было я.       Домиан и Зингарелла опять обменялись странными взглядами.       - Монсеньор раз и навсегда запретил приносить в дом животных, -опустив глаза, тихо сказал Домиан.       - Но почему?!       Зингарелла посмотрела на меня, как на дальнобойщика, пытающегося выучить позы из Камосутры.       - Монсеньор вправе приказать все, что угодно: как утопить собаку в реке, так и взорвать Москву к чертовой матери. Наше дело – выполнять его приказы.       - Ну, хорошо, - я упрямо стиснул зубы и крепче прижал щенка к груди, - только прежде, чем вы ее утопите, дайте ей молока, или котлету. Кажется, она голодная.       Словно в подтверждение моих слов малышка задрала кверху мор-дочку и издала такой пронзительный вопль, что у меня заложило уши.       - Да, голос у нее противный, - почесал затылок Домиан, - утопить ее будет нелегко. Ладно, Влад, давайте сюда ваше сокровище. Я думаю, что от вчерашних блинчиков она не откажется.       Маг и цыганка понесли наше голосистое приобретение на кормежку, а я, улучив момент, пока обитатели замка частично спали, а частично были заняты, прокрался в спальню к монсеньору.       «Я только посмотрю, как он там, не нужно ли ему чего», - убеждал я сам себя на ходу.       С этими честными намерениями я вошел в его комнату.       Господин великий магистр лежал так же, как мы его оставили - не-подвижно, поперек кровати. Черное знамя его волос струилось между алыми простынями до самого пола. Его лицо не было уже таким пугающе бледным, а губы, навивающие святым и монахиням грешные мысли о неземном блаженстве его поцелуев, снова сделались пунцовыми.       Я подошел и сел рядом, как пай-мальчик, сложив руки на коленях. Сквозь клочья рубашки на его груди загадочно мерцала голубая татуировка – кровь из нее уже не сочилась, а длинные и тонкие лучи 12-тиконечной звезды в лукавой игре утренних теней, казалось, двигались, шевелились, слегка подрагивая, словно лепестки хризантемы.       Почти не дыша, я протянул руку и с любопытством коснулся одного из лучей. В то же мгновение по телу у меня словно прошел несильный электрический разряд, а пальцы дернуло и обожгло, так, будто я сдуру сунул руку в розетку.       Я тихонько ойкнул, дернулся и, перекувыркнувшись, как собачка Дурова, оказался на полу.       - Больно? – не открывая глаз, Прекрасный чуть-чуть пошевелился. – Это хорошо. Не нужно лезть туда, куда вас не просят.       - Я вижу, вам лучше, - сказал я, сердито потирая руку.       - Ну, можно сказать, что и так.       Он сел на кровати, коснулся рукой груди и поморщился.       - Налейте мне вина. Бутылка на столе возле окна. Можете и сами выпить.       Я с готовностью бросился к столу. Однако, бокал оказался только один. Я внимательно посмотрел на монсеньора. Тот с насмешкой передернул плечами.       - Выпьем из одного. Я не брезгливый.       Он отпил из бокала и передал его мне. С замиранием сердца я кос-нулся губами того места, которого только что касались его губы, и мне показалось, что я уловил слабый вкус вишен, сладких, сваренных в меду вишен, словно далекий отзвук далекого эха.       - Я целовал вас когда-нибудь раньше?.. давно, в другой жизни? - неожиданно для самого себя спросил я, отставляя бокал. – Вы позволяли мне целовать вас?..       Он усмехнулся, не глядя на меня.       - Вы спрашиваете или утверждаете?       - Черт! – я так крепко стиснул бокал, что он тихонько звякнул. - Вместо того, чтобы мне помочь, вы еще больше меня запутываете.       - Знаете, юноша, - Прекрасный по-прежнему сосредоточенно смот-рел в потолок, словно пересчитывая пылинки на его белоснежной лепнине. – Знаете, Грунин: помощь вам – слишком дорогое для меня удовольствие.       Он потрогал клеймо на своей груди и вздохнул.       Я тут же сбавил тон и виновато потупился.       - Вам было очень больно?       - Нет. В этот раз терпимо. В следующий раз будет гораздо больнее.       - А в третий раз?..       Он равнодушно скользнул по мне глазами, запахнул на груди рубашку и резко звякнул бокалом о подоконник.       - Не знаю. Возможно, что я просто не выдержу боли.       - Но ведь ангелы бессмертны! – прошептал я с ужасом.       Он посмотрел мне в глаза устало и с какой-то грустной обреченностью, как вечернее небо, теряющее звездочку за звездочкой.       - А кто говорит о смерти, Грунин?.. То, что случится со мной - гораздо хуже. Я лишусь права выбора и попаду в зависимость к тем, кто ненавидит этот мир и готов его уничтожить чужими руками. Например, руками бога, прекрасного настолько, что самое позорное, самое бесчеловечное и кровавое преступление в его руках будет выглядеть просто капризом, детской шалостью. Король, знаете ли, забавляется!..       - Но ведь вы же бог, - робко вякнул я, - вы можете…       - Над каждым богом есть другие боги, - резко сказал он с плохо скрытой горечью человека, дом которого отдали на разграбление бомжам, и в постели которого спит теперь грязный бродяга. – Когда говорят, что боги стоят выше правил и законов, имеются в виду наши обычные, земные правила и законы. А у богов свой отсчет и свой расчет – весьма специфический, однако он существует, и с этим нужно считаться.       У меня в горле встал ком: мне очень хотелось сказать что-нибудь оптимистическое, как-то его ободрить, но я не находил слов. Да он в них и не нуждался вовсе – в его голосе, не смотря на горечь, звенела сталь, звенела негромко, но яростно, несгибаемо, бескомпромиссно.       Откуда-то снизу, то ли из кухни, то ли из сада звонко и отчаянно заголосил щенок – видимо ему не понравились блинчики Домиана. Или, напротив – слишком понравились.       По лицу Прекрасного пробежала тень. Он бросил на меня быстрый, ничего не выражающий взгляд.       - С вами, Грунин, не соскучишься: то презервативы притащите, то собаку. И все исключительно по собственной инициативе.       - Ну, знаете ли, на вас тоже не угодишь, - развел руками я. – Одним вы не пользуетесь. А другое вам просто не по вкусу.       Он оборвал меня одним единственным коротким, быстрым взглядом.       - Чтобы к вечеру собаки в доме не было.       И отвернулся к окну.       Через полчаса монсеньор вышел к завтраку…