Ангелы Бездны. Восхождение.

      Через полчаса монсеньор вышел к завтраку – как всегда бесстрастный, невозмутимый, сражающий наповал беспринципной силой своих чар. Ни в лице, ни в поведении его ничего не напоминало о ночном происшествии, ну, может быть, он был чуть бледнее, чем обычно.       Обеспокоенный капитан Волгин открыл было рот с явным намерением спросить, как он себя чувствует, однако Прекрасный взглянул на него так, что бедняга тут же закрыл рот и словно бы сделался меньше в размерах.       - А вам идет бледность, - дерзко усмехнулась Мадлен, сверкнув глазами в сторону монсеньора.       Тот невозмутимо приподнял брови.       - Мне идет все. Даже преступление. Полейте мне, пожалуйста, блинчики джемом, Домиан.       Чуть позже за завтраком капитан предложил отправиться всей компанией в лес на шашлыки. Великий магистр чуть заметно кивнул - разумеется, после этого ни у кого не возникло возражений. В самый разгар обсуждения предстоящего пикника из дальнего угла столовой неожиданно раздалась какая-то возня, оживленное ворчание и повизгивание.       Все мигом умолкли и спрятали глаза. Прекрасный нахмурился. Привлеченный запахом лакомств, щенок вылез из своего угла и, то и дело спотыкаясь, путаясь в своих толстеньких неуклюжих лапках, затрусил к столу.       Домиан сделал было движение в его сторону, но в последний момент передумал и остался на месте.       А малышка подошла к Прекрасному, влюблено посмотрела на него своими блестящими глазами-бусинами, тяжело вздохнула и сделала лужу прямо возле его до блеска начищенных туфель.       Все замерли, перестав не только жевать, но и дышать.       Я со звоном уронил вилку.       «Песец собачке, - мелькнуло в моей голове, - кажется, утопить мы ее уже не успеем».       Монсеньор тихонько щелкнул по столу кончиком пальца – щенок тявкнул и завилял хвостом.       - Ее будут звать Дафна, - сказал Прекрасный.       Мы обалдели. От удивления я вслед за вилкой уронил и паштет. Новоиспеченная Дафна, навострив ушки, тут же к нему с азартом потрусила.       - Так значит, она останется здесь? – робко уточнил я.       - Я подумаю, - ответил монсеньор.       …Вечером, у глубокому моему удивлению, войдя в покои к мон-сеньору, я увидел щенка на полу возле камина. Малышка лежала почти у самого огня, не сводя счастливого взгляда с Прекрасного, а тот, подчеркнуто не обращая на нее внимания, перебирал на столе газеты.       - Вот как: ангел читает газеты? – удивился я.       - Знаете, Грунин, шеф-повара французского ресторана тоже иногда тянет на уличный пирожок с котенком, - не моргнув глазом, ответил он и протянул мне одну из газет. – Что вы думаете об этом человеке?       Я взглянул. С титульной страницы на меня смотрело знакомое лицо, не раз уже виденное мной по телевизору. Красивое, волевое, упрямое и породистое лицо молодого мужчины лет 30-ти. Волосы темно-каштановые, почти черные. Глаза синие, как незабудки. А в слегка капризной складке губ чувствуется что-то порочное и в то же время решительное – самоотверженность самурая, который всем сердцем ненавидит своего господина, но между тем в любую минуту отдаст за него жизнь.       - Кажется, какой-то политик? – робко уточнил я.       Прекрасный посмотрел на меня, как на читающего таблицу Менделеева папуаса с плевательной трубкой.       - Андрей Николаевич Лотарингский, кандидат в депутаты Государственной Думы. Олигарх, владелец самых крупных в Средней Азии и на Дальнем Востоке месторождений урановой руды. На данный момент пол-Европы числится у него в должниках. Не говоря уже об Америке. Вы что же, телевизор не смотрите, Грунин?..       - Ну, нет, почему же, - покраснел я.       - «Дом -2»? – оценивающе прищурился Прекрасный.       Я обиделся.       - Почему сразу «Дом -2»? Просто не люблю политику. Да и политиков тоже.       - И чем же они вам не угодили?       - Да они, знаете ли, как рыба: либо пересоленные, либо пресные, либо с душком. За редким исключением.       Прекрасный негромко рассмеялся (ах, как же я любил его смех, то рокочущий, то поющий, то какой-то шелестящий!), но почти тут же нахмурился.       - Ну, я думаю, что сей молодой человек попадает под исключение. Через пару часов он будет здесь, так что, будьте добры, оденьте что-нибудь более приличное.       Он кивнул на мои голубые джинсовые шорты и майку с надписью «I like saf sex» , которую я купил как-то у молдаванина в переходе.       Я выкатил глаза, как чайные блюдца.       - Что?.. Кандидат в депутаты Государственной Думы с минуты на минуту будет у вас, а вы так запросто об этом говорите?..       - А я, по-вашему, что же, должен встречать его с оркестром и поднять над башней флаг?       - Ну, не знаю (я оробел – никогда еще не имел дела с депутатами). А зачем он к вам приедет – проводить спиритический сеанс на предмет избирательной компании, или гадать на кофейной гуще?.. И вообще: с каких это пор ангелы якшаются с олигархами?       Прекрасный опустился на пол у камина рядом с приветливо сопящей малышкой.       - Во-первых, - его пальцы, словно ветер, пробежали по ее плюшевой шкурке от холки до хвоста, - тот, кто гуляет на лугу среди ромашек, непременно рискует вступить в коровью лепешку. А, во-вторых… Господин Лотарингский еще и сам не знает о том, что попадет ко мне.       - Не понял, - растерялся я, - вы что же его выкрасть собираетесь?       Монсеньор поднял глаза – ироничные, жесткие и влекущие, как океанские глубины.       - Я не похищаю людей, юноша. Ни мужчин, ни женщин. Я никогда не применяю насилие для того, чтобы чего-то добиться. Я просто корректирую несовпадение вероятностей, я выстраиваю возможные варианты развития тех или иных событий, и нужный вариант вписываю в систему вероятностей.       Я замотал головой.       - А теперь еще раз и по-русски.       Прекрасный усмехнулся.       - Это вы скажете своему учителю английского языка, когда он будет объяснять вам новую тему. Переоденьтесь и спускайтесь вниз на лужайку – мы сейчас уходим.       - Куда это? – не понял я.       В его глазах снова мелькнула ирония.       - Да вы и вправду беспробудно тупы, Грунин. Кто полчаса назад из штанов выпрыгивал, желая устроить пикник в лесу, вы или я?.. Мы идем жарить шашлыки. Правда, мадемуазель?       Его палец аккуратно коснулся крошечных белых зубов щенка. Ничего не понимая, я пошел к двери, но почти у самого порога оглянулся.       - Всего один вопрос, господин Прекрасный. Скажите, вы и вправду не любите собак?       Его пальцы, словно падающие звезды по небу, снова пробежали по шкурке малышки – та неуклюже перевернулась на спину, подставляя ему нежное розовое пузико.       - Ненавижу, - без малейших эмоций, просто ответил он. – Терпеть не могу.       - Да за что же? – не сдержавшись, воскликнул я.       Глаза великого магистра на секунду встретились с моими глазами. На что был похож этот взгляд?.. Наверное, на взгляд гадалки, росчерком ножа на ладони пытающейся изменить собственную судьбу.       - За то, что они умирают, Грунин. Умирают еще быстрее, чем люди. Все, интервью закончено.       Он встал и, не глядя на меня, быстро вышел из комнаты.       …Виктор и Домиан нашли замечательное местечко для пикника – на поляне, под раскидистыми дикими яблонями, которые только-только начали цвести. Запах цветения, смешиваясь с запахом костра, стелился в розовом вечернем воздухе, словно взбитые сливки.       Монсеньор лежал на траве, заложив руки за голову и закрыв глаза – бездумно, а, может быть, хорошо обдуманно он давал нам возможность беспрепятственно им любоваться. Я уже давно обратил внимание, что он не равнодушен к трем цветам, белому, черному и алому – тем самым, что преобладали в его внешности: белая кожа, черные волосы и алые губы. В одежде он предпочитал те же цвета. Вот и сейчас на нем были свободные белые шелковые брюки и такая же рубашка с длинными рукавами, полностью закрывающими руки. Вместо пуговиц на запястьях и груди его были бриллианты – они сверкали, переливались на солнечном свете, словно глаза волшебного Аргуса.       Мы, все пятеро, занимаясь шашлыками, то и дело замирали, бросая на него восторженные взгляды.       - Пойду-ка я к реке, немного окунусь, - сказал Прекрасный и, мед-ленно поднявшись на ноги, посмотрел на нас с насмешкой, но ласково. – А то с такой скоростью, как у вас, шашлыков мы сегодня точно не дождемся.       Он стал спускаться к реке. Я тут же подскочил следом.       - Пожалуй, я тоже немного пройдусь. Ноги затекли.       Однако Домиан тут же сунул мне в руки нож и несколько луковиц.       - Остыньте, юноша. Монсеньор всегда купается одетым – во избежание недоразумений при случайной встрече с кем-нибудь вроде вас. Порежьте лучше лук: слезы, они релаксируют.       Рассерженно сопя под насмешливыми взглядами остальной компании, я, тем не менее, принялся добросовестно строгать лук – не бежать же мне за монсеньором, когда все на меня смотрят.       …Ну, а дальнейшее произошло неожиданно, словно слепой дождь, или «Грунин, к доске!» в понедельник утром.       Розовое марево вдруг вздрогнуло, и по воздуху, по траве и кустам, по кронам деревьев и белоснежному яблоневому цвету прошла, пробежала рябь, как по отражению в сонной реке.       - Что это? – Зингарелла растерянно потянула носом. – Я чувствую посторонние запахи.       - Монсеньор открыл коридор, - невозмутимо пожал плечами Домиан, продолжая нанизывать мясо на шампуры. – И я, кажется, понял, зачем.       Где-то неподалеку между деревьями раздался сухой и навязчивый шелест колес, и через мгновение мы увидели машину. Большая черная «Шкода-актавия» осторожно, словно выбравшийся на охоту медведь, пробиралась по лесу.       Автомобиль притормозил на опушке, за раскидистыми ивами и кустами бузины. Вся наша компания подобралась, навострила ушки и мигом, как по команде, обратила головы в сторону непрошенных гостей.       Потирая слезящиеся от лука глаза (сволочь Домиан – ничего, при случае я ему отомщу: дохлая мышь в постель – самое то!), я тоже вытянул шею.       Из автомобиля вышел мужчина лет 35-ти, огромный, мордатый, небритый и злой.       - Ну, и куда ты нас завез, Шумахер хренов? – оглянувшись, рыкнул он на водителя. – Тебе сказано было что?.. Подальше от города, на пустырь или к реке. А это что за фигня? Ботанический сад какой-то!..       Дверь с другой стороны открылась, и рядом с первым мужиком нарисовался такой же, только чуть пониже и выбритый.       - Ну, чего ты дергаешься, Гаррик?.. Там, внизу есть река, я сам только что видел. И от города далеко, почти час мантулили, я засекал. Не все равно, где его прикончить?.. А здесь и вправду красиво – пускай порадуется напоследок.       Тот, кого назвали Гарриком, в сердцах махнул рукой, вернее, волосатой лапищей с огромным на пол фаланги указательного пальца перстнем-печаткой.       - Да мне плевать, где его кончать, лишь бы Ермак остался доволен. Ладно, вытаскивайте его из машины. Не торчать же здесь до вечера.       Задняя дверца открылась, и показались еще двое молодцов – того же пошиба, гориллоподобные существа в дорогих черных костюмах, с отсутствием малейших признаков интеллекта на лицах.       Молча, сопя от усилий, они выволокли из автомобиля какой-то, как мне показалось, большой тюк. Однако, когда они его нечаянно уронили на землю, тюк громко застонал и дернулся.       Я невольно вздрогнул и даже забыл о разъедающем мне глаза луке. Оказывается, это никакой не тюк, а человек, мужчина, связанный, спеленутый, с замотанным скотчем лицом.       - Может, его сперва пристрелить, а, Гаррик? – деловито поинтересовался один из орангутангов «от Версаче».       - Да хрен с ним, еще пулю на него тратить. Бросайте в реку так – все равно потонет.       Они взялись было за связанного мужчину, но тут…       Малышка Дафна, все это время мирно сопящая в тенечке, вдруг проснулась, а, когда она просыпалась, она обычно громко оповещала об этом окружающих.       Народ у автомобиля замер, словно при виде прокурора, который только что объявил им «пожизненное». А затем тот, кого называли Гарриком, громко и смачно выматерился.       - Да здесь, мать твою, оказывается, полно народу. Куда ж вы, козлы, смотрели?.. Бросайте этого придурка и возьмите в машине автоматы. Свидетели нам не нужны.       Оба орангутанга тут же швырнули на землю связанного, схватили с заднего сиденья парочку автоматов и активно двинулись в нашу сторону, только кусты затрещали.       Через несколько секунд все четверо стояли перед нами, как турки перед минаретом.       - Едрид-мадрид, да тут, оказывается, пикничок! – протянул один из них, пожирая нас глазами, как козел свежую капусту. – Смотри-ка, Гаррик: шашлычки, девочки… Наверное, и водочка имеется, а?..       - А девочки ничего, симпатичные, - тут же подхватил второй. - Особенно вон та, рыженькая. Может мы немного того…отдохнем в хорошей компании?       - Закрой хлебало, Димон, - не оборачиваясь, рявкнул Гаррик. – Ермак сказал сделать все чики-чики и по-быстрому. Пикничок ему!.. А девок на Тверской снимать будешь, понял? Ну, а этих… Вы кто такие? Какого черта здесь делаете?       Виктор Волгин сжал было кулаки, но Домиан остановил его взглядом, а потом повернулся к Гаррику с безмятежностью нежащегося на солнышке рыжего кота-мурлыки.       - Мы-то?.. Да так, люди. Жители планеты Земля. А что делаем? Разве не видите – шашлыки жарим.       И он спокойно перевернул шампур под дулом автомата.       Зингарелла фыркнула, Мадлен захихикала, Виктор хмыкнул что-то неразборчивое и сел на место (видно было, что он не в первый раз отдает инициативу в руки мага).       Наши противники заметно растерялись.       - Это что же за компания блаженных? – с удивлением протянул Гаррик. – Или вы не поняли: мы вас сейчас пристрелим. И бросим в воду, как собак.       - Ну, почему же, мы все поняли, - в тон Домиану очаровательно улыбнулась Мадлен. – Слышишь, цыганка: нас хотят скормить рыбкам. Ты как, не против?..       Зингарелла скривила свою хорошенькую мордашку и потушила сигарету.       - Рыбам?.. Фи, как не эстетично! - тонким детским голоском протянула она. – Да вы, господа хорошие, ничего не смыслите в экзекуции. Вот раньше как убивали?.. Мечом, кинжалом, шпагой, клинком. Рубили саблей. Отправляли на гильотину, наконец. Ну, топор тоже выглядит неплохо. Так это же зрелище было – любо-дорого посмотреть. А сейчас что?.. Пах-пах – и готово! Даже испугаться как следует не успеешь.       Наши противники, выпучив глаза, только успевали переводить глаза с одного лица на другое. За всю свою обширную криминальную практику они, видимо, впервые столкнулись с таким феноменом.       - И вправду – чокнутые, - опомнившись, задумчиво констатировал Гаррик. – Экскурсия из дурдома. Ну, да все равно это их не спасет: свидетелей нужно убрать, даже если эти свидетели не дружат с головой. Давай, Димон!..       Он лениво взмахнул ручищей. Оба его приятеля подняли автоматы, и…       Через мгновение нас с головы до ног осыпали, окатили тучи разно-цветных конфетти.       - Новый год, - пробормотал я, сплевывая солоноватую бумагу (рот у меня был раскрыт от удивления, и часть праздничного фейерверка угодила туда).       - Что за дьявол? – четверо наших противников с перекошенными лицами снова взметнули вверх автоматы.       Пиф-паф! И на этот раз мы утонули в облаке переливающихся в лучах заходящего солнца радужных мыльных пузырей.       - Ну и что за рождественское шоу вы здесь устроили?.. Домиан, Зингарелла, ну, честное слово, как дети малые.       Ветви плакучей ивы тихонько раздвинулись, и на поляне показался Прекрасный собственной персоной.       Бандиты вздрогнули и повернули головы в его сторону. Секунда – и все краски жизни исчезли, стекли с грубого барельефа их лиц. Их глаза раскрылись, распахнулись, как когда-то давным-давно, когда, родившись, они издали свой первый крик и впервые в жизни были ослеплены сиянием этого мира. Сейчас их, словно морлоков Уэллса, ослепило солнце.       Да, Прекрасный не стал от них закрываться. Хотел ли он таких образом их наказать, или просто решил развлечься на досуге?.. Это не важно.       Весь дебилизм, вся самоуверенная озлобленность и бесшабашная жестокость мгновенно слетели с лиц бандитов, как шелуха. Широко распахнув глаза и раскрыв рты, не мигая и почти не дыша, по-детски восторженно глазели они на возникшее перед ними чудо – Абсолютную Красоту, порождение не нашего мира, дитя не наших звезд.       - Ох, Димон, кажется, мы сегодня обкурились маленько, - беспомощно улыбаясь, пробормотал Гаррик. – У меня видение.       Прекрасный негромко рассмеялся.       - Тоже мне еще пророки в пустыне выискались – видение у них!.. Дайте сюда автоматы.       Сделав шаг, он выдернул из их безвольно опущенных рук бесполезное оружие и, не оглядываясь, швырнул его прямо в костер. Те даже не отреагировали на этот жест, тупо и восторженно продолжая на него таращиться, словно пингвины на северное сияние.       - Где Лотарингский? – спросил монсеньор.       - Там, в кустах, - Гаррик смущенно улыбнулся и протянул было руку к лицу Прекрасного, но тут же, словно испугавшись своей дерзости, быстро ее отдернул. – А вы…вы случайно не этот, с нимбом?..       - Точно, - по губам Прекрасного пробежала тонкая паутинка тонкой усмешки. – Только, когда я собираюсь в лес на шашлыки, нимб оставляю на полочке дома, чтобы не запылился. Несите сюда господина депутата, и осторожней – это вам не ваши пустые головы.       Бандиты, торопясь, толкая друг друга и мешая друг другу, принесли связанного мужчину и осторожно, словно хрустальную вазу, положили его к ногам монсеньора.       Тот небрежно кивнул.       - Благодарю. Дальше – я сам. А вы – свободны.       Бандиты переглянулись – растерянно и недоуменно.       - Вы нас отпускаете?.. Вот так вот запросто?..       Монсеньор пренебрежительно скривил губы.       - А вы что же, ожидаете от меня ордена «За мужество» или письменной благодарности?.. Идите, пока я не передумал.       Опомнившись, мужчины, сломя голову, бросились к своему автомобилю. Однако тот, кого называли Гарриком, задержался. С замешательством, восхищением и страхом глядя на монсеньора, он чуть слышно прошептал:       - А, если Ермак спросит, куда мы дели депутата?.. Что мы ему скажем?..       Прекрасный невозмутимо пожал плечами.       - Скажите правду: что за ним пришел и его у вас забрал тот, кому вы не в силах были оказать сопротивление. Идите.       Через несколько мгновений автомобиль, словно испуганный лось, скрылся за деревьями, только шины завизжали.       Забыв о шашлыках, мы, все пятеро, окружили связанного мужчину, который, по всей видимости, был без чувств.       - Развяжи его, Виктор, - коротко бросил Прекрасный.       Капитан Волгин, опустившись на колени, быстро разрезал ножом веревки и оторвал скотч, закрывающий почти пол лица незнакомца.       Прекрасный медленно наклонился над ним, невозмутимо и в то же время… Казалось, что он сейчас наблюдает за тем, как на лакмусовой бумаге его судьбы появляются таинственные и зловещие знаки.       Между тем ресницы лежащего без чувств мужчины судорожно дернулись, он открыл глаза и встретился взглядом с… Я не знаю, но догадываюсь, о чем он подумал, глядя на Прекрасного. Должно быть, такие видения посещают человека только незадолго до того, как душа его отлетает в мир иной.       - Как вы себя чувствуете, Андрей Николаевич? – глядя прямо в широко распахнутые полу безумные, полу восторженные глаза молодого человека, негромко и бесстрастно спросил он.       На губах Лотарингского мелькнула улыбка – загадочная и светлая, словно ускользающий отсвет тонущего в тумане парусника.       - Совсем такой, как во сне, - чуть слышно прошептал он и хрипло всхлипнул. – Спасибо тебе, господи!..       И снова лишился чувств.       - Вот бедолага, - покачал головой Домиан. – Здорово же ему досталось. Кто его так и за что?..       - Деньги и власть, обычное дело, - пожал плечами Прекрасный. – Впрочем, это скучно. Я должен был спасти его, и я его спас, четко следуя предписанному мне пункту соглашения. Возьми машину, Виктор, и отвези его домой – я открою коридор и отведу глаза его охране. Положи господина Лотарингского куда-нибудь на видное место, например, на клумбу. Ванда будет в ярости, но я не хочу и не желаю оставлять этого человека в моем доме.       - А что он вам сделал? – с любопытством вглядываясь в красивые породистые черты молодого человека, спросил я.       Прекрасный метнул быстрый взгляд на меня, затем отвернулся в сторону алого облака над рекой – туда, где еще несколько минут назад висело красное, словно насосавшийся крови комар, солнце.       - Пока что ничего, - тихо ответил он. – Пока что. Иди, Виктор.       Капитан Волгин без всяких возражений легко, как тряпичную куклу, положил господина депутата на плечо и отправился выполнять распоряжения монсеньора.       А, спустя 15-ть минут, мы, сидя вокруг костра, уплетали вкуснейшие на свете, сочащиеся жиром и кровью шашлыки, запивали их красным вином и смотрели, как на небе одна за другой зажигаются звезды. Девушки играли с собакой, дразня ее то травинкой, то кусочком мяса. Домиан, то и дело смеясь, рассказывал что-то про собаку, которая у него когда-то жила и дважды в год приносила по 11-ть щенков.       А я… Я сидел рядом с монсеньором и чувствовал себя мотыльком, нежащимся в сиреневом бризе его дыхания. Оказывается, для счастья нужно так мало! Просто быть рядом с ним – дышать одним воздухом и смотреть, как его хрустальной щеки касаются золотистые губы звезд.       - Да будет с вами свет, дамы и господа! Найдется ли у вашего костра место для бедной старой женщины?..       Голос грубоватый, но звучный, словно обтесанный рекой камень, рассек томно струящееся желе вечернего воздуха и упал прямо в центр поляны. Огонь вздрогнул и взвился – в небо полетели желтые мошки искр.       Все, кроме монсеньора, вздрогнули и обернулись.       - Бабушка, - слегка побледнев, прошептала Зингарелла.       Осторожно раздвинув ветви дикого шиповника своими большими, сильными, натруженными и черными, как сама земля, руками, на поляну вышла пожилая женщина-крестьянка. Я таких отродясь не видывал – такие, наверное, встречаются сейчас только где-нибудь в глубинке, если вообще встречаются.       Обветренное широкое лицо с изящными скулами было похоже на высеченное из камня лицо древнего идола, а две туго заплетенные толстые черные косы с сильной проседью придавали ей что-то от старой индианки. Одежда на ней была штопанная-перештопанная, но чистая и выглаженная: длинное белое платье из хлопка, а сверху такой же белый то ли плащ, то ли кардиган, перехваченный широким алым поясом, испещренным непонятными знаками или значками, как в клинописи.       А еще у нее были зеленые глаза – юные, пронзительные, понимаю-щие, ироничные.       Я вздрогнул и едва не выронил из рук свой стакан – она до ужаса напоминала женщину из моего сна, женщину, на плече которой я горько и неудержимо рыдал.       Реакция присутствующих на незнакомку была удивительной. Сидящие вокруг костра маги, включая Зингареллу, поспешно встали и, приложив к груди левую руку, поклонились чуть ли не до земли. Неподвижным остался только монсеньор – лишь на губах его появилась улыбка, сияющая, добрая и горькая…       - Эрика, - прошептал он и закрыл глаза, словно загоняя обратно набежавшие слезы. – Ты все-таки меня нашла?..       Женщина сама подошла к нему и села рядом с ним, плечом к плечу.       - Тебя найти не так уж трудно, Прекрасный: где бы ты не находился, твое сияние видно со всех концов Вселенной – оно тянется за тобою, как шлейф Млечного Пути, указывая дорогу среди звезд. Ну, здравствуй, здравствуй, мальчик!       Ее грубая, словно почерневшая от солнца и тяжелой физической работы, рука с неожиданной лаской коснулась щеки Прекрасного.       Тот, быстро перехватив руку, прижался к ней губами.       - Ты почувствовала мой зов и пришла?.. Спасибо. Когда Грунин ночью притащил щенка, я так и понял, что это воя работа – больше никто бы не осмелился.       - Да вот, захотелось доставить тебе удовольствие, хоть ты, вредный мальчишка, всеми силами сопротивляешься. Но ведь я-то знаю, что ты в действительности любишь, а что нет.       Она усмехнулась и, чуть отстранившись, посмотрела на него с грубоватой лаской и тихой грустью зачарованной странницы.       - А ты, магистр, стал еще красивее. Тебе говорили?..       Губы монсеньора тронула кривая усмешка – он небрежно встряхнул черной кроной своих дивных волос.       - Все только и делают, что повторяют мне это. Новый виток времени усилил мои чары, колдунья – теперь почти всегда мне приходится закрываться от людей. Хотя… Быть может, я зря делаю это – как напрасно делаю и все прочее.       Домиан с поклоном подал женщине бокал красного вина, а затем подал знак Мадлен и Зингарелле. В тот же момент все три мага поднялись и незаметно, словно ночные тени, скользнули за деревья. Должно быть, они были здесь лишние. А я?.. Я быстро поднял глаза на Прекрасного. Он чуть заметно покачал головой, и я понял: он хочет, чтобы я остался.       Растерянный и смущенный, я стиснул в руке бокал с вином: сейчас у меня было такое же чувство, будто я опять прокрался в его спальню и, затаив дыхание, не могу отвести взора от его едва прикрытой простынями сияющей наготы. Только теперь он дал мне на это разрешение.       - Хорошее вино, - женщина, не спеша, отпила из бокала. – То са-мое?.. Ну, давай, выкладывай, что тебя мучает.       Прекрасный сжал руками колени, и я отчетливо увидел, как на одном из его хрустальных запястий запульсировала, тревожно забилась тоненькая голубая жилка.       - Я устал, Эрика. Устал и запутался. Я больше не знаю, чего я хочу. Высшим проще, у них есть четкая цель – стереть с лица Земли существующий мир и на его месте возродить другой, такой же совершенный, как и в других созданных ими мирах.       - У тебя тоже есть цель, - глядя в небо, тихо подхватила Эрика. – Не дать им этого сделать.       В глазах Прекрасного сверкнул стальной отблеск холодной ночной реки.       - Однажды я проезжал мимо одного из московских дворов, Эрика, - тихо, со зловеще бесстрастным спокойствием воина, наблюдающего с вершины холма, как враги разрушают его родной город и ведут в плен его семью, сказал монсеньор. – Обычный такой московский дворик, тихий и уютный. Там гуляла девочка с питбулем. Вернее, сначала гуляла, а потом… Ребенку сделалось скучно, и она нашла себе развлечение. Она поймала крошечную уличную шавку, привязала ее к дереву и натравила на нее своего питбуля. Я – далеко не институтка, Эрика, у меня сердце воина, однако жестокость жестокости рознь. Когда то, чего можно ожидать только от отъявленных отморозков, делает ребенок 10-12-ти лет – это в своем роде тоже светопреставление. Маленькое такое домашнее светопреставление дворового масштаба. Однако я пришел в ужас, такой ужас, что…       - И что же ты сделал? – потягивая вино, спокойно спросила женщина, но я увидел, я очень хорошо увидел, как рука ее дрогнула.       - Я? – на лбу Прекрасного залегла крошечная морщинка, словно случайный автограф незнакомой птицы на белом снегу. – Сжег дерево вместе с собаками – вернее, с тем, что осталось от одной из них, - он улыбнулся. – Ты представить себе не можешь, до чего в этот момент мне хотелось…       - Хотелось стать детоубийцей? – быстро сверкнув глазами, подхватила Эрика.       Он мгновение подумал и покачал головой.       - Нет. Я никогда не опускался до того, чтобы желать смерти ребенка, даже если этот ребенок десять раз заслуживает, чтобы его убили. Я просто смотрел на девочку, которая, с азартом подбадривая своего питбуля, снимала всю эту бойню на телефон, и говорил себе: «Вот это – люди, несравненный дон. Те самые люди, за которых ты тысячу лет назад отдал жизнь. Люди, свободу и само существование которых ты пытаешься сейчас отстоять у Высших. А прав ли ты, Прекрасный?.. А стоят ли они того?.. Не является ли все это твое противостояние с Высшими твоей личной, глупой, романтической блажью, никому не нужным упорством мальчишки, который строит из песка стену для того, чтобы оградить от волны такой же выстроенный из песка город с оловянными болванчиками внутри?..       - Ты хочешь отказаться от борьбы? – негромко, в лоб спросила Эрика.       Прекрасный вздохнул, по лицу его пробежала тень.       - Нет, конечно, нет. Этот мир – мой. Он вошел в мою плоть с безжалостной наивностью палача, врос в душу и тело. Его дыхание стало моим дыханием, океан его жизней заструился по моим венам, а его упыри-тараканы нашли дорогу и в мой мозг. Я буду бороться и дальше, даже если эта борьба не имеет смысла.       - Ты разочарован, Прекрасный?..       Он задумчиво вскинул голову к почерневшему небу: ответ, который он там прочел, явно его не обрадовал.       - Да, я разочарован. Я делаю все машинально, потому что должен делать – как человек по утрам, просыпаясь, привык умываться и чистить зубы. Как пассажир, садясь в самолет, принимает таблетку от укачивания, иначе его стошнит. Но здесь, внутри (он приложил руку к сердцу), здесь пусто, Эрика… Все выгорело и перегорело. И все чаще и чаще я ловлю себя на мысли о том, что напрасно тысячу лет назад затеял я эту борьбу с Высшими. Быть может, они и вправду бы изменили этот мир к лучшему.       - Уничтожив его? – странно прищурилась Эрика.       - А хотя бы и так.       На землю, словно огромный черный лебедь, опустилась пауза - только потрескивали, пощелкивал любопытные языки пламени, да монотонно ухал в лесу филин.       - С такими мыслями не просто нельзя бороться, с такими мыслями нельзя жить, - поджала губы Эрика. – Но ведь тысячу лет назад, давая нам, людям, второй шанс, ты на что-то надеялся?..       - Надеялся, - Прекрасный попробовал усмехнуться, однако вместо его обычной равнодушно-циничной усмешки получилась гримаса боли. – Я надеялся на чудо, как ребенок надеется ускакать на луну на деревянной лошадке. Однако за тысячу лет ничего, ничегошеньки не изменилось. Нет, изменилось. Люди стали еще более жестоки, равнодушны, корыстны и циничны. Даже дети, Эрика, даже дети. Мозг им заменяет компьютер, а сердце они вообще отложили в дальний ящик за ненадобностью. Зачем им сердце?.. Оно ведь болит, тоскует, мечется, что-то ищет, чего-то просит. Без него куда удобнее. Это не возрождение человечества, Эрика. Это – вырождение. Мир стал выше и развитее технически, однако сами люди выродились до состояния дикарей.       И вновь наступила пауза – долгая-долгая, как полярная ночь. Вечерние шорохи нежно отзывались в ушах шелестом призрачных объятий, ветер гонял белые снежинки вишен, запах которых вместе с ароматом сирени кружил голову, глубоко и остро вонзаясь в сердце.       «Нет. Далеко не все в этом мире так плохо, и не все люди таковы, как он говорит, - подумал я, прижимая к губам ветку душистого жасмина. – Сердце, конечно, причиняет много хлопот, оно болит, оно тревожит… Только какой же сладкой бывает эта боль! Лично я не откажусь от нее ни под какой пыткой».       Словно почувствовав, о чем я думаю, Прекрасный встретился со мной глазами. Вишневый цвет осел и запутался на его ресницах. Я потянулся и без всякого на то позволения быстро смахнул лепестки рукой – как я и ожидал, ресницы были прохладными и мягкими, словно струящийся под пальцами шелк.       - И теперь ты хочешь? – бесстрастно наблюдая за нами, нарушила молчание Эрика.       Прекрасный вздохнул.       - Я уже ничего не хочу, колдунья. Он (монсеньор быстро кивнул на меня), он – моя последняя надежда. Он – вся моя надежда.       - Ты надеешься, что воспоминания юноши и разбуженные этими воспоминаниями чувства, словно свежая кровь, вольются в твое сердце, воскресят, разбудят, оживят его, прогонят ту другую, дурную кровь, которой ты отравлен?..       - Я надеюсь, что в этом мире появится хотя бы один человек, за которого мне вновь захочется отдать жизнь.       Где-то совсем рядом сладко и пронзительно запел соловей. Мы, все трое, невольно вздрогнули. Женщина глубоко вздохнула и перевела глаза на меня. Да, если бы у времени были глаза, и оно умело смотреть, то это был бы именно такой взгляд. Я замер и подобрался. А женщина, подавшись вперед, слегка коснулась кончиком указательного пальца моего лба.       Я вскрикнул – было больно, как если бы мне в голову воткнули спицу.       - Он ничего не помнит, - сказала она, убрав руку. – Отголосок вос-поминаний остался только в его снах. Даже имя твое он вспомнил при помощи подсказки, которая стоила тебе одной из будущих жизней. Ты затеял опасную игру, Александр. Я могу ошибаться, но… Юноша сам ни за что не справится – без тебя, без твоей помощи, без всего того, на что Высшие наложили запрет. Но даже в том случае, если ты будешь рядом, я не знаю…       Монсеньор крепко сцепил над огнем свои сияющие в темноте, словно крылья белой чайки на волнах океана, руки.       - Значит, будут еще подсказки, Эрика. Какая разница, сколько жизней мне терять – три или одну. Пусть даже третья моя жизнь станет последней – я не отдам ее Часовщику.       Лицо женщины из смуглого сделалось белым, как бумага.       - Ты хочешь сказать…       - Я решил, Эрика. Если ничего не выйдет, и я проиграю, я… Я не дамся в руки Высшим живым. Ни за что на свете я не буду более играть по их правилам. И, если они пожелают меня уничтожить – пускай, это их право. Я буду бороться. Черт возьми, я буду бороться даже ради этой бездушной соплячки, любительницы собачьих боев!.. Пусть она даже и не стоит этого. Что ж: не получится сейчас, получится еще через тысячу лет. Рано или поздно, Эрика. Рано или поздно.       Слегка наклонившись вперед, словно белый колос пшеницы, женщина положила обе свои руки на плечи монсеньору – твердо и нежно, с почтением и ободряюще, как один воин, приговоренный к вечной битве, другому воину с тем же приговором.       - А вот теперь я тебя узнаю, Александр Прекрасный, бог-император этого мира. Вот сейчас ты такой же, как и тысячу лет назад – уверенный, отважный, самоотверженный, несокрушимый. И в то же время – утонченно расчетливый. Ведь ты и сам получаешь удовольствие от этой битвы, ведь так?.. Ну же, признайся.       - Признаю, - сказал он. – Я и вправду получаю от этого удовольствие.       Несколько минут они, молча, с теплой и понимающей улыбкой смотрели друг на друга, словно студенты-экспериментаторы, только что опровергнувшие и откинувшие прочь закон всемирного тяготения. Затем женщина встала.       - Ну, мне пора, Александр. Передавай привет Зингарелле. В дальнейшем можешь всегда на меня рассчитывать – на меня и моих магов. И будь осторожен с Часовщиком. Его не сможешь обмануть даже ты: на него не действуют ни чары инкуба, ни утонченное коварство ангела. Береги себя, мальчик, ты нам нужен.       Один короткий, словно удар по мячу кивок, и она исчезла в раскидистых кустах жасмина – ее белая фигура растворилась в темноте, подобно ложке сливочного мороженого в черном кофе.       Эрика ушла. А я тут же повернулся к Прекрасному, который рассеянно мял в руке нежный цветок жасмина.       - Вы и вправду совсем, ну, совершенно не испытываете ненависти к той девчонке…ну, которая с собаками?..       Он медленно покачал головой.       - Глупо ненавидеть свершившийся факт. О нем можно только сожалеть.       Я подвинулся ближе к нему и осторожно заглянул в грустно мерцающую бесконечность его глаз.       - Вы позволите мне называть вас Александром?..       - Да хоть Андреем Ашавиным, мне все равно, - отрезал он.       Из кустов с тихим шелестом, подобно ночным птицам, выпорхнули маги.       - Что сказала бабушка? – с робкой надеждой поинтересовалась Зингарелла. – Он вспомнит?..       - Непременно, - усмехнулся монсеньор и, подхватив под пузико сонно посапывающую Дафну, быстро пошел к замку.