Ангелы Бездны. Восхождение.

      Возле одного из домов Прекрасный притормозил.       - Четвертый этаж, 44-ая квартира, окна выходят во двор, - глядя куда-то в потолок, со скукой перечислил он. –       Квартира трехкомнатная. Охранников четверо: двое в прихожей и двое на кухне. Плюс один из наших знакомых из «Макдональдса». Девчонки, семь человек, заперты в самой дальней комнате. Хозяйка квартиры, мадам Епифанова, гражданка Израиля, по документам сдает квартиру многодетной семье с Украины. Таковы пироги, Грунин. Вперед, супермен – мир вас уже заждался.       Он распахнул дверцу с моей стороны.       Я с опаской поднял голову вверх – окна на четвертом этаже были давно не мытые и словно бы присыпанные пеплом.       - А пистолет? – с опаской спросил я.       Прекрасный коротко рассмеялся – с издевкой и одновременно очень заразительно.       - Ну, откуда у меня пистолет, Грунин? Сами подумайте, зачем МНЕ пистолет?       Да, и вправду: богу пистолет так же нужен, как Солнцу спички. Но ведь я-то не бог!..       Прекрасный легонько подтолкнул меня в спину, и я вылетел из автомобиля, как пробка из бутылки.       - А, может быть…может быть, в другой раз как-нибудь? - нереши-тельно пробормотал я и слегка поежился: на улице почему-то внезапно и резко похолодало.       - Неужели вы боитесь? – глядя мне в глаза своим немигающим звездным взором, спросил он.       Кровь бросилась мне в голову, вспыхнула в жилах и зазвенела. Я гордо вскинул голову.       - Ничего я не боюсь, - сказал я и пошел к подъезду.       Дверь с кодовым замком распахнулась перед самым моим носом – девочка вышла выгуливать собаку. Консьержка окинула нас мрачным взглядом, но ничего не сказала: видимо, ей было не привыкать к посторонним подозрительным типам.       Мы поднялись на четвертый этаж, и я, решительно сжав кулаки, позвонил в 44-ую квартиру.       - Что надо? – раздался из-за двери неприветливый голос.       А ведь и правда – что мне надо?.. Я ведь так и не успел придумать.       - Э…соли не найдется? – задал я наиболее идиотский из всех при-шедших мне в голову вопросов.       За дверью раздалось смачное ругательство.       - А ну, вали отсюда, парень, пока тете одно место солью не присыпали. Брысь!..       Тогда я, отбросив деликатность, затарабанил в дверь.       - А ну, открывайте!..       Где-то по ту сторону отчетливо щелкнули затвором.       - Слушай ты, недоносок, отойди от двери. Или ты проваливаешь, или я стреляю.       Разумеется, я тут же отскочил от двери.       Прекрасный тихонько смеялся, прислонившись к стене:       - Ну, Грунин, ну, Пинкертон хренов!.. Вы бы еще сковороду попросили или сосиску для собачки.       - А что же теперь делать? – растерялся я.       - Да вот что.       Неожиданно развернувшись, он ударил ногой в дверь – не сильно ударил, изящно так, аккуратно, словно танцуя.       Металлическая бронированная дверь со всеми замками, сигнализацией и прочими прибамбасами с грохотом, поднимая тучи пыли, рухнула, будто под нее подложили взрывчатку.       Сквозь густую пылевую завесу раздался дружный матерный вопль, а чуть дальше – испуганные женские крики.       - Прошу, - Прекрасный с насмешливо изысканным поклоном указал мне на освободившийся дверной проем.       Пыль рассеялась, и оттуда толстыми черными рылами прямо нам в лицо смотрели четыре автомата.       Я растерялся. Мужчины с автоматами в первую минуту тоже слегка опешили: они-то, очевидно, ожидали десант спецназа, а тут два парня, один из которых совсем еще пацан.       - Твою мать, да ведь это же тот ублюдок из «Макдональдса»! – из кухни высунулась знакомая рожа (тот, кому я едва не сломал руку). - Стреляйте, чего вы смотрите. С ментами потом договоримся.       Автоматные очереди раздались совсем близко, почти в упор. И тут… Нет-нет, после марины я уже ничему не удивлялся. Просто стоял и с любопытством кинозрителя наблюдал, как Прекрасный вскинул вперед руки, и стена огня, встретившись с другой, невидимой, прозрачной, как стекло, стеной, разбилась о нее, растеклась, словно гнилые помидоры, сползла на пол и исчезла, растворилась в воздухе.       Честное слово, мне даже стало жаль бандитов: они выглядели так, будто им по башке съездили оглоблей. Один из них как-то неумело, медленно, с опаской перекрестился. Другой, покосившись на легкий дымок над дулом своего автомата, робко, совсем по-мальчишески пробормотал:       - Ну, дела!.. Прямо «Матрица» какая-то…       - Вперед, Грунин! Теперь ваша очередь, - отходя в сторону, скомандовал Прекрасный.       Опомнившись, я, как застоявшийся в стойле молодой жеребчик, бросился на растерявшихся бандитов. Да, не зря Прекрасный пошутил насчет Бэтмена!.. Как бойцы, господа сутенеры, конечно, мало что из себя представляли, но их было пятеро! А я один положил их – положил ровненько и аккуратненько, штабелями, бревнышко к бревнышку. Причем сам не получил ни одного удара, ни единого!..       - Я так и думал: вы меня заколдовали, - усмехнулся я, укладывая последнего из бандитов мордой в пол (тот застонал, но подчинился). – Только вот, когда и, главное, зачем вы это сделали, ума не приложу.       - Какого ума? – Прекрасный посмотрел на меня иронично сверху вниз и кивнул на дверь в конце коридора. – Девчонки там.       - Если кто из вас двинется, кости переломаю, - многообещающе шепнул я бандитам и со всех ног бросился в конец коридора. – Не бойтесь, девчонки, мы свои!.. Мы пришли за вами!..       Я распахнул двери и оцепенел. Нет, конечно, я ожидал чего-то подобного: все-таки телевидение нас частенько радует сюжетами про подпольные бордели, но все-таки… Зрелище было откровенно тяжелое.       Воздух в комнате был затхлый, пропитанный сигаретами, потом и всем тем шлейфом запахов, которые источают люди, долго запертые в одной тесной непроветриваемой комнатушке. На полу лежало семь матрасов с несвежим постельным бельем. Только матрасы – и ничего более. Да еще колченогий стол с электрочайником и початой бутылкой минеральной воды.       Ну, а девочки…       Они сбились в кучу у окна и, закрыв руками головы и лица, тихонько, жалобно поскуливали. Из одежды на них было только белье, да на некоторых что-то вроде маек.       Язык просто не поворачивался назвать этих жалких, избитых, издерганных, запуганных существ проститутками. Здесь были девчонки примерно от 18-ти до 25-ти лет, хотя, черт его знает!.. Их возраст было трудно определить, как и национальность. Из общей массы выбивалась только негритянка: полностью игнорируя наше вторжение, она продолжала спокойно сидеть на краю кровати и грызть семечки.       Я подошел к испуганно жавшимся женщинам.       - Девчонки, не бойтесь, мы же…       - А теперь – пауза, Грунин!       Неожиданно шагнув вперед, Прекрасный резко и громко хлопнул в ладони. В то же мгновение сделалось серо – комнату словно заволокло туманом. Я почувствовал, как где-то высоко-высоко качнулся и замер невидимый маятник.       Девчонки, все до единой замерли, застыли и, словно обледенели. Стоп-кадр! Режиссер сделал паузу.       - Что все это значит? – растерянно вертя головой, спросил я (движения мои были вязкими, а голос плыл, словно продираясь сквозь плотные слои облаков).       Прекрасный медленно, как будто ступая по воде, подошел к девушкам. Секунду безвременья он вглядывался в их застывшие, подернутые изморозью лица, а затем повернулся ко мне.       - Прежде, чем вы решите поставить точку в этой истории, я хочу устроить вам небольшой экскурс в будущее. Хотите знать, что случится с каждой из этих женщин в том случае, если они покинут сегодня это заведение?       - Я не понимаю, зачем вы, - попытался было дернуться я, но Прекрасный перебил меня, как дирижер перебивает неверно взявшего ноту музыканта.       - Это Катя из Киева, - он коснулся рукой головы ближе всех сидящей к нам девушки в розовом лифчике и трусиках. – Она даже не успеет долететь до дома – самолет рухнет неподалеку от Борисполя.       Я вздрогнул и похолодел: серый туман пробирался в кровь и под кожу, оплетая, сдавливая меня, словно гигантский удав.       - А это Маричка Нахавски из Молдовы, - равнодушно глядя мне в глаза, продолжил Прекрасный, подойдя к маленькой смуглой брюнетке, похожей на взъерошенного галчонка. – Она благополучно вернется на родину, пару месяцев помыкается без работы и нелегально, не смотря на условия депортации, снова отправится в Москву за счастьем. В результате вновь окажется в руках таких же торговцев живым товаром и покончит с собой, не выдержав издевательств. А это Валентина из Запорожья. Через полгода ей понадобятся деньги на операцию и…       - Не нужно, - задушено прошептал я.       Я понял, я слишком хорошо понял весь страшный смысл происходящего.       - Пожалуйста, не надо. Неужели они все?..       - Нет, ну почему же все? – он остановился перед закрывающей лицо руками полненькой беленькой девчушкой; ее русая коса толщиной в руку навивала мысли о пушкинской Машеньке из «Капитанской дочки». – Вот Галя из Одессы. Она окажется счастливее других. Она вернется домой, найдет более-менее приличную работу, выйдет замуж. А потом у нее родится ребенок, славный мальчик Коля, который через 20-ть с лишнем лет утрет нос Чикатило и Оноприенко вместе взятым. Вот так вот, Грунин.       - А негритянка? – прошептал я беззвучно, но он понял.       Он равнодушно посмотрел на застывшую на кровати черную фигурку.       - Негритянка? Она – единственная, в чьей судьбе ничего не изменится. Если она отсюда выйдет – она умрет от передоза. И, если она отсюда не выйдет – она тоже умрет от передоза. Месяцем раньше, месяцем позже, особой роли не играет.       - Скажите, - я просительно и робко заглянул в его глаза, - а у остальных девушек, если все…ну, если все оставить, как было, есть хотя бы какой-то шанс?..       Он пожал плечами: его лицо и ресницы тоже были покрыты ледяной изморозью, как у статуи Медного Всадника на набережной Невы.       - Клубок будущего безнадежно запутан, и нити торчат в разные стороны. Какая из них оборвется, какая потянется дальше – это уж как повезет. Одно могу сказать точно: выйдут ли девушки сегодня из этой комнаты, или не выйдут, судьба не сулит им ничего хорошего. Исключая, конечно, Галю из Одессы. Но такого «хорошего» и врагу не пожелаешь. Итак, Грунин, решать вам. Щелкните пальцами правой руки – туман рассеется, минут через 10-ть сюда приедет полиция, и девушки будут депортированы. Ну, а щелкните пальцами левой руки – не будет ничего, мы снова окажемся в «Макдональдсе». Выбирайте, юноша.       Я схватился за грудь – туман, кажется, добрался до сердца. Я смотрел в безжизненные лица девчонок, в их остановившиеся глаза и понимал, что я попался. И правая, и левая рука словно онемели: сейчас, в эту минуту я бы предпочел, чтобы мне их отрубили вместе с пальцами, лишь бы не делать этот ужасный выбор!..       - Я…я не знаю, - кусая губы, прошептал я.       - Решайте, - безжалостно повторил Прекрасный.       Голова моя гудела и кружилась, перед глазами, словно кадры кинопленки, мелькали розовые молнии. А в зеркале напротив строил рожи и гримасничал маленький щуплый человечек без возраста, с бесцветным и бесстрастным взглядом вечно голодного зверя, вечно рыщущего в поисках добычи убийцы. Оноприенко и Чикатило в одном стакане, демон, выпущенный на свободу.       Я с криком бросился к зеркалу и со всей дури лупанул по нему обеими руками. По запястьям потекла кровь.       - Мальчишка, - прошептал Прекрасный, подхватывая меня на руки.       Я лишился чувств.       …В лицо мне дул ветерок, пахло молодой листвой, землей и хвоей. Негромко жужжа, на лоб мне уселось какое-то насекомое. Я замотал головой, замычал и раскрыл глаза.       Я лежал навзничь на траве под огромной сосной, раскинув руки и ноги, словно летал по небу и нечаянно рухнул вниз. Нагретая солнцем земля была теплой. Где я? Что со мной?..       Я поспешно вскочил на ноги и огляделся.       Черная «Хонда» стояла в нескольких шагах в березняке у пригорка, обе дверцы ее были раскрыты – она была пустая.       Далеко внизу между деревьями дрожала на солнце серебряная лента реки, а еще дальше блистала куполами и сталью Москва – чистенькая, аккуратная, независимая и равнодушная.       Прекрасный сидел на траве неподалеку от тропинки, ведущей вниз.       «Не боится испачкать свои белые джинсы», - подумал я и, подойдя, сел рядом.       Он даже не взглянул в мою сторону: упершись подбородком в колени, он пристально, исподлобья смотрел куда-то вниз – там резвилась компания то ли школьников, то ли студентов. Девчонки визжали, мальчишки вторили им задорным молодецким гоготом.       - Достаточно просто крепче сжать руку, - почти беззвучно шевельнулись губы Прекрасного. Но он тут же встряхнул головой, словно прогоняя комара, и покосился на меня.       - Очухались?       Я кивнул.       - Я смотрю, у вас слабость к Воробьевым горам. Уже который раз вы привозите меня сюда.       - Здесь хорошо думается, - сказал он, глубоко вдыхая густой, немного сладковатый запах весны. – Да и потом, есть причина, по которой я сюда часто приезжаю. Не обратили внимание, какой силой дышит это место?.. Когда-то давно здесь были древние капища.       - Языческие? – удивился я. – Странно, а папенька мне ничего не говорил об этом.       Он сделал гримасу, но тут же снова стал серьезен.       - А с какой стати ваш папенька должен знать то, о чем знают лишь посвященные?       И, понизив голос, тихо добавил:       - Это не языческие капища, Грунин. В далекой древности, когда еще и в помине не было ни Москвы, ни братьев-славян, ни Государства Российского, когда даже сами материки не имели еще четкой линии, а земная жизнь еще не вышла из океана, здесь, на этом месте стояли храмы.       - Вот как? – обалдел я. – А кто же их строил, если людей на Земле еще не было?..       И тогда в его глазах промелькнуло что-то – тягучее, древнее, мрачное, пугающее силой и очаровывающее этой же самой, не нашей, не земной, не человеческой силой.       - А кто вам сказал, что это были люди? – тихо спросил он.       Я замер, язык прилип к небу. На мгновение мне показалось, что солнце сделалось блеклым, как потертая монета, а от земли потянуло холодом.       - Скажите, Александр, - собравшись с духом, я робко коснулся белоснежного шелка его рубашки, - что вы сделали с этими…ну, с девчонками? Вернули обратно все, как было?.. Или пустили на самотек?.. Или...       - Вы уверены, что хотите это знать? – не поднимая глаз, быстро спросил он.       Я мгновение подумал и смущенно покачал головой.       - Запомните, Грунин, я ничего никогда не пускаю на самотек.       Он резко встал, но вдруг покачнулся и схватился за голову. Со стороны было похоже, будто в висок ему угодила пуля.       - Что с вами? – я с тревогой подхватился следом.       Но он уже взял себя в руки, только взгляд его сделался каким-то бледным и отсутствующим, как у тибетского монаха во время полета в нирвану.       - Ваша бабушка просила вас привести меня к ней? – негромко, ничего не выражающим голосом спросил он.       Я хлопнул себя по лбу.       - Ах, да, точно!.. Она сказала, что хочет увидеть того, от кого пахнет фальфи.       Мгновение – и монсеньор оказался в автомобиле.       - Садитесь, Грунин. Ну, чего вы ждете?.. Я сказал – бегом! Это вам не школа – если мы опоздаем, то…       Он завел машину, я на ходу вскочил в нее и захлопнул дверцу.       - Уф! – вытер я вспотевший от напряжения лоб. – Не понимаю, к чему такая спешка. Можно было вполне подождать до вечера.       - Заткнитесь, Грунин! – не глядя на меня, весьма грубо бросил Прекрасный. – Рот – на замок, и держитесь!..       Предупреждение оказалось не лишним: через мгновение мы понеслись с такой скоростью, что меня буквально вдавило в сиденье.       Мы ехали, нет, мы летели сквозь искаженное пространство, и я видел струящуюся сквозь нас с бешеной скоростью кинопленку улиц, домов, площадей, автомобильных пробок и пешеходов. Солнце прыгало за окнами, словно большой желтый мяч. В тихий тополиный переулок в Выхино, где находилась лечебница, мы попали через несколько минут.       Прекрасный остановил машину и замер, положив руки на руль. Я с удивлением покосился на него: вот тебе и здрасьте – летел-летел, как угорелый, а теперь, стало быть, передумал?..       - Послушайте, Грунин. Могу я попросить вас об одолжении?       - Да все, что угодно! – обрадовался я.       Он повернулся ко мне : в его бестрепетно-прекрасных, словно ледяные озера, глазах крошечными синими осколками искрилась тревога.       - Пожалуйста, ни в коем случае не выходите из машины без моего разрешения.       - Что? – обалдел я.       Тут только я заметил, что картинка на улице вокруг нас катастрофически изменилась. Небо закрыли тучи. Нет, не так: небо исчезло, вместо него сверху навис огромный прозрачный купол грязно-серого цвета – он дышал, он шептал и давил, словно гигантская безжалостная ладонь. На землю опустился туман. Откуда он взялся?.. То ли просочился из-под неплотно пригнанных друг к другу молекул тротуара, то ли его сбросили на землю тополя, то ли просто воздух вокруг расслоился, рассыпался, распался, открывая дорогу в параллельное измерение. И где-то там, в тумане, далеко, нет, уже совсем близко, почти возле самой машины угадывались чьи-то тени. Люди или же?... Я до слез смотрел, вглядывался в туман.       Черные плащи, черные капюшоны, а под всем этим – доспехи, слабо мерцающие латы и подлокотники, железные перчатки. И мечи – огромные мечи, не менее метра в длину, шириной с хорошую мужскую ладонь. Я похолодел: должно быть, именно таким вот мечом и был убит, зарублен мой бедный дедушка.       - Кто они? – глядя на медленно, но неотвратимо надвигающихся сквозь туман железных призраков, с нескрываемым ужасом прошептал я.       - Те, кто хочет помешать мне, - жестко, сквозь зубы бросил монсеньор. – Надеюсь, вы меня поняли? Носа не высовывайте из машины, если не хотите, чтобы вам его отрубили.       Я собрал все свое мужество и снова глянул по сторонам: ну, рыцари, ну, мечи. Помнится, в «Дневном дозоре» было и покруче.       В одно мгновение я принял решение.       - Можете меня убить, монсеньор, но я пойду с вами.       Его взгляд на секунду изменился: сквозь звенящую сталь где-то там, на дне, теплой золотой искоркой мелькнуло… Что? Удивление, благодарность, удовлетворение? Или, может быть, нежность?.. Я нырнул в его глаза так глубоко, что даже позабыл о рыцарях.       - Вы не могли ответить иначе, - загадочно сказал он. – Что ж, если решились, вперед. Только предупреждаю: это вам не сутенеры, которым пару раз дал по физиономии и готово. Держите меч.       В руке его неизвестно откуда материализовался меч, длинный, тяжелый и острый. Я принял его в свои руки, как принимают в церкви первое причастие и, сжав рукоять, распахнул дверцу машины. Прекрасный сделал то же самое со своей стороны. Мы вышли почти одновременно.       Нас обступили, окружили, стиснули в кольцо, беззвучно шурша туманом призрачных доспехов.       Прекрасный сделал шаг, сцепив за спиной руки. Туман дрогнул и слегка отступил. Один из рыцарей вдруг медленно поднял руку.       - Не нужно спешить, великолепный дон.       Я невольно вздрогнул: это был даже не голос, так могла шептать пульсирующая в висках кровь.       - Не нужно торопиться, Прекрасный. Нас прислал Демиург.       Великий магистр стиснул зубы, глаза его метали молнии.       - Я не знаю никакого Демиурга. Я знаю только господина Часовщика, который по ошибке принял этот мир за часы, которые можно разобрать, собрать, завести и заставить звонить по своему желанию. С дороги, господа рыцари, иначе я отправлю вас туда, откуда даже он не сумеет вас вытащить.       Рыцарь дрогнул, но не отступил.       - Мальчишка не получит реликвии, пока не вспомнит.       - Хорошо, - сказал монсеньор и улыбнулся (сейчас его губы на затянутом туманом бледном лице напоминали кровоточащую рану). – Реликвии заберу я. В конце концов, эти вещи изначально принадлежали мне. Вы собираетесь оспаривать МОЕ право?       Я увидел, как железная ладонь рыцаря крепче сжала рукоять древнего меча.       - Демиург сказал, что будет лучше, если реликвии вообще исчезнут. Если юноша вспомнит сам, то ничего нового они ему не скажут. А вам? Зачем вам, прекрасному и богоподобному, какие-то реликвии?.. Тем более, что от символа власти вы сами когда-то отказались.       - Вы имеете в виду перстень? – снова усмехнулся монсеньор. – Ну, знаете ли, господин рыцарь, и у богов бывают свои причуды. К тому же я от него не отказался, а подарил. Это разные вещи. Дайте мне пройти.       Ни одно из звеньев живого металлического кольца не сдвинулось с места.       - Вы хотите со мной драться? – спросил монсеньор.       Рыцарь вздохнул:       - Не хочу, но придется.       В ту же секунду в руках у магистра появилось два меча.       - Не зевайте, Грунин! Берегите спину! – крикнул он, и схватка началась.       Мечи в руках монсеньора взметнулись вверх и с силой и неотвратимостью смерча обрушились на противников. В его движениях не было ни ярости, ни ненависти – он двигался так, словно находился не на поле боя, а в фехтовальном зале, с четкостью и легкостью танцора, с изысканной грацией вельможи. Каждый удар, каждый взмах и выпад были рассчитаны до миллиметра, и каждый удар достигал цели, словно стрела Робин Гуда.       Я так засмотрелся на Прекрасного, что едва успел увернуться от меча, направленного мне в грудь – в самую последнюю минуту я перескочил через капот автомобиля, и удар приняла на себя красавица-«Хонда». Металл зазвенел, посыпались искры, на мгновение мне показалось, что из чрева машины послышалось самое настоящее рычание. Я принял удар и тут же, почти не задумываясь, его отразил. «На, получи, козел железный!» - крикнул я с какой-то неистовой, почти детской радостью разрубая мечом латы противника.       А через мгновение они полезли на меня, как тараканы, упрямо и настырно. Мне не было страшно (черт возьми, что такое для Бэтмена какие-то выходцы из иного мира!), однако и зевать было некогда. Я отбивался, как мог, как умел, как получалось. А получалось, нужно сказать, у меня не так уж плохо. Правда, опыта мне все-таки не хватало: я это понял, когда почувствовал возле самого горла обнаженное лезвие меча.       - Конец тебе, щенок, - прошипел рыцарь, приперший меня к стенке.       Я не успел испугаться, я даже моргнуть не успел, как он упал - великий магистр, в мгновение ока перекувыркнувшись вниз головой через машину (вот это полет – никакая компьютерная графика не угонится за вами, мой ангел!), всадил меч ему в грудь. Мой противник, гремя латами, рухнул на землю.       - Целы? – быстро, на ходу спросил монсеньор.       - Вроде бы, - так же быстро ответил я, отбрасывая в сторону очередного противника.       И бой продолжался, и сталь звенела, и враги отступали…       А потом вдруг небеса разверзлись, и на землю, словно черный паук, упала тень. Нет, не тень – часы, огромный черный циферблат растекся по земле, сжигая траву.       «Отсчет пошел», - словно кровь в ушах, прошелестел незнакомый голос.       И черная стрелка сдвинулась с места.       - Проклятие! – великий магистр отбил очередную атаку и мгновенно, как вихрь, вскочил на крышу машины.       - Мои часы ты не получишь, Папаша Ург!..       Он взмахнул мечом: тонкий луч – зеркало его меча рассек туман над головой и выхватил солнце. Да-да, сквозь туман вдруг упал солнечный луч – робко, как золотая бабочка, он скользнул на кончик его меча, а затем, осмелев, спрыгнул на землю, прямо в центр черного циферблата.       Стрелка дернулась и замерла.       В ту же секунду наши противники застыли на месте, словно окаменев. Изумленный, я откинул капюшон ближайшего ко мне воина. О, ужас! Он был пуст. Внутри доспехов тоже была пустота. Чья-то невидимая, но безжалостная сила сражалась с нами в чужих доспехах, пытаясь поразить нас чужими мечами.       Монсеньор, все еще стоя наверху, ударил мечом о меч – неожиданно, резко, пронзительно. Мгновение – и латы, плащи, вражеские мечи, капюшоны, все пошло трещинами и осыпалось на землю, как звенья старинной мозаики, исчезло, рассосалось, растворилось.       - Да, это будет покруче «Дозоров»! – я вытер рукой влажный лоб и отбросил в сторону свой меч (рукоять была такой горячей, что обжигала руку). – Эх, пива бы сейчас, а?..       - Пиво – потом, - сказал Прекрасный.       Слегка размахнувшись, он бросил один из своих мечей прямо в центр черного циферблата. Мне показалось, что стрелка вздрогнула и зашипела, как гадюка, которой отсекли хвост. А потом она сделалась алой, снова задрожала, и медленно, с трудом повернула обратно. Да-да, стрелка поползла обратно – сначала как бы сопротивляясь, с неохотой, а потом все быстрее и быстрее.       - А вот теперь, Грунин, молитесь всем известным вам богам, чтобы мы уложились в минуту. За мной!..       Он бросил свой меч, спрыгнул с машины и , не оглядываясь, побежал, помчался к воротам лечебницы. Слегка растерявшись от резкой смены событий, уже совершенно не понимая, что к чему, я рванул следом.       Вот это, я вам скажу, был спринт!..       Я попытался считать секунды, но тут же сбился.       …Раз-два-три! Мы влетели в вестибюль: на месте охраны и за окошком регистрации больных – никого.       …Двенадцать-четырнадцать-пятнадцать. Мы, как вихрь, промчались по коридорам – тоже абсолютно пустым и безлюдным.       …Двадцать четыре-двадцать пять-тридцать. Слава богу, бабушка у себя в комнате, вернее, как обычно – на террасе. Она повернула голову к нам навстречу, и глаза ее в одно мгновение из бесцветных и блеклых сделались синими-синими, как на фотографии, где ей чуть за 30-ть. Сжимая в руках кошку, она сделала быстрое движение навстречу тому, от кого в любое время года днем и ночью пахнет сиренью.       …Тридцать пять-тридцать шесть.       - Потом, мадам! Все потом!.. А сейчас – прошу прощение за бесце-ремонность!       …Сорок один-сорок два. Великий магистр, как пушинку, подхватил мою бабушку на руки и бросился прочь из комнаты.       …Сорок восемь-сорок девять-пятьдесят. Мы бежали обратно по все такому же пустому, словно бункеру, коридору, и секунды бешено отскакивали от наших ног.       …Пятьдесят шесть-пятьдесят семь-пятьдесят восемь. Мы выскочили за ворота. И я почувствовал, как задрожал и сгустился за нашими спинами воздух.       - На землю, Грунин! Лицом вниз!..       …Пятьдесят девять-шестьдесят. Кровавая стрелка вновь сомкнулась с черной. Я почувствовал, как под моими ногами заходила ходуном земля, и рухнул ничком, закрыв голову руками.       В то же мгновение… Это не было похоже на взрыв – скорее было ощущение, будто солнце со всей дури рухнуло на землю, смяв, сплющив, сдавив ее в своих огненных объятиях. Даже с закрытыми глазами я видел вспышку, словно горели мои веки. Меня оглушило и накрыло горячей волной.       А уже через секунду волна отхлынула. Не ощущая более на себе бешеного давления воздуха, я сел и затряс головой, как собака, которую окатили горячими помоями. Перед глазами все еще стоял розовый туман.       - Послушайте, молодой человек, - вдруг раздался совсем рядом дребезжащий и слабенький, но совершенно разумный и даже какой-то самоуверенный бабушкин голос. – Будьте так добры, встаньте с меня. Мне, конечно, очень приятна ваша близость, но для моего возраста вы уж слишком тяжелы.       - Сию минуту, мадам, - Прекрасный скатился с бабушки и протянул ей руку, помогая встать.       Однако она не спешила. Медленно потянувшись к нему, как чахлый стебелек за солнцем, она вглядывалась в его лицо – пристально, жадно, самозабвенно, почти по-молодому. И я видел, честное слово, я заметил, как задышала, затрепетала ее грудь под желтым больничным халатом.       - Ну да, вы именно такой, - сказала она после долгой-долгой паузы, которую Прекрасный почему-то не осмелился нарушить.       - Какой же? – чуть-чуть улыбнулся он.       - Такой, каким должен быть, - отрезала она и сунула ему в руки кошку, которую все время до этого не выпускала из рук. – Держите, это вам.       «А голова-то у нее все-таки не в порядке», - с сожалением отметил я.       Однако Прекрасный, не моргнув глазом, вполне серьезно, осторожно и почтительно принял игрушку из ее рук.       - Благодарю, мадам. Вы позволите отнести вас в машину?       Она хихикнула и пожевала губами.       - Давненько меня не носили на руках мужчины. А тем более – такие. Ну, да бог с вами, несите.       И она покорно, как ребенок, протянула ему руки.       - А как же лечебница?..       Я оглянулся и обмер. Не было больше никакой лечебницы. Совсем не было. На том месте, где она еще минуту назад стояла, дымилась груда камней, да тлели искареженные взрывом верхушки тополей.       - Да, это вам даже не чеченские экстремисты, - озадаченно почесал затылок я. – А как же пациенты, персонал?.. Неужели все погибли?       Прекрасный бросил на меня выразительный взгляд.       - Включите мозги, Грунин. Когда мы бежали по коридорам, вы заметили в здании хотя бы одного живого человека?       - Нет.       - Тогда ступайте к машине и не задавайте глупых вопросов.       Великий магистр усадил бабушку на заднее сиденье автомобиля.       - Куда вас отвезти, мадам?       Бабушка пожала плечами и хмыкнула.       - В моем положении правильнее всего было бы сказать «на кладбище». Только мне туда уж очень неохота. А дома меня не ждут. Правда, Ландыш?       Я покраснел и кивнул.       - Так, бабушка. Меня тоже. Отец меня выгнал.       - Вот видите! – фыркнула бабуля. – Чего еще ожидать от Лешки?.. Негодный был в свое время мальчишка, а вырос – вообще стал бесчувственной чувырлой. Ему пирамиды его в тысячу раз дороже людей. А потому я не знаю, куда меня везти. Можете хоть здесь бросить – кто-нибудь да подберет.       Я почти умоляюще взглянул на Прекрасного.       - Не нужно мне строить глазки, Грунин, - усмехнулся великий ма-гистр. – Я, конечно, могу разместить у себя в замке всех ваших родственников во главе с папенькой, но… Не кажется ли вам, что это будет перебор? Ладно, бабушку вашу я заберу – не для того я ее сейчас спас, чтобы бросить на улице.       Он сел за руль и вдруг подмигнул мне, лукаво и как-то очень тепло.       - Ну что, Грунин? Кажется, кто-то хотел пива? А вы, мадам? – он еще более лукаво покосился на бабушку.       Та невозмутимо усмехнулась.       - Называйте меня Ксенией Георгиевной. Или просто Ксенией, юноша. А что до пива… В моем возрасте, знаете ли, что водка, что валерьянка, что ряженка – все одно. Так что можно и пиво.       На повороте возле первого же киоска великий магистр купил мне и бабуле по банке пива; сам он (я это уже давно понял) из всех напитков предпочитал кофе и красное вино.       Бабушка не отрывала от него глаз, пока он возвращался от ларька.       - Вы прячетесь от людей, мистер Сошедший Со Звезд? – спросила она монсеньора, когда тот подавал ей банку.       Великий магистр с грустью отвел глаза к высокому белому тополю у дороги, который облюбовали вороны.       - Можно сказать, что и так, мадам Ксения.       - Правильно делаете, - бабушка одобрительно кивнула. – Мне 98-мь лет, а я, глядя на вас, чувствую себя молоденькой девочкой – так бы и повисла у вас на шее. Что уж говорить о тех, кто помоложе. Ты с ним спишь, Ландыш? – неожиданно сурово глянув на меня, спросила она.       От неожиданности я захлебнулся пивом и испачкал новенький костюм, в который меня с утра обрядил Прекрасный.       - Ты че, бабуля?.. Такое спрашиваешь!..       Оно и понятно: одно дело, когда со мной об этом разговаривает моя сестра, почти моя ровесница, и совсем другое, когда тот же вопрос задает женщина, раз в эдак-то меня старше.       - Ты – мой внук, - не моргнув глазом, твердо продолжила бабуля и посмотрела на Прекрасного. – Пожалейте мальчика, мистер Совершенство. У него и так в голове мозгов не так уж много, а рядом с вами он того и гляди последние растеряет. Прекрасный негромко рассмеялся.       - Ну, вы прямо из меня людоеда какого-то сделали, мадам. Успокойтесь, я не собираюсь спать с вашим внуком. Бабушка отхлебнула пиво и с хитрицой мне подмигнула.       - Бедный Ландыш. Я ведь так и знала, что он тебе просто голову морочит. Закатай губу, внучек.       Я снова облился пивом, не выдержал и расхохотался.       - А вы – проказница, мадам Ксения, - улыбнулся великий магистр. – И пиво вам идет на пользу гораздо больше, чем валерьянка.       Он надавил на газ, и машина рванула с места.