Ангелы Бездны. Восхождение.

      Я не успел допить свое пиво, как мы уже были около замка.       Прекрасный вынул задремавшую бабулю из машины и отнес на второй этаж в одну из спален.       - Ксения Георгиевна останется здесь, - сказал он в ответ на вопросительные взгляды остальной компании. – Домиан, вызовите кого-нибудь из женщин из числа посвященных – за бабушкой нужен уход.       Монсеньор отправился к себе, а я, словно морковочка на веревочке – за ним. Малютка Дафна, дремавшая у камина, неуклюже приподнялась на своих толстеньких лапках и несколько раз грозно тявкнула.       - Привет, волкодавище, - великий магистр опустился на колени и пощекотал ее гладкое розовое пузико.       Воспользовавшись моментом, я потянул к себе бабушкину игрушку, которую Прекрасный только что положил на кровать. Кошка, как кошка – допотопная игрушка, вылинявшая, один глаз болтается на нитке, вот-вот оторвется.       - Да, видно, вы и вправду ранили бабулю в самое сердце, если она отдала вам свое сокровище, - небрежно вертя кошку за хвост, сказал я. – Сколько я себя помню, она ее почти никогда не выпускала из рук.       Великий магистр посмотрел на меня - долго-долго, то ли издевательски, то ли, наоборот, с сочувствием.       - Да, Грунин, классическую пьесу о странной бабушке и плюшевом мишке вы точно не читали, - с легким укором сказал он.       И тут меня словно что-то обожгло изнутри. Я посмотрел на Прекрасного, посмотрел на кошку, и расхохотался – громко, до слез:       - Ну, бабушка, ну, Штирлиц в юбке!.. Вот что значит сообразительность плюс эрудиция.       И, чуть понизив голос, спросил:       - Реликвии здесь?.. Она зашила их в кошку?       - Честно говоря, до жирафа дошло бы куда быстрее, - с ехидцей заметил Прекрасный и тут же, шагнув ко мне, выхватил у меня из рук игрушку.       - В общем, так, милый юноша. До конца недели кошка останется у меня, ну, а потом… (он слегка помрачнел) Будем надеяться, что я смогу вернуть вам ее содержимое.       - Мне?..       - Ну, конечно, - в его глазах мелькнула и погасла тайна. – Ведь все это когда-то принадлежало вам.       …Вечер в тот день был замечательным – розовым, пушистым, искристым. Вся наша компания, включая бабушку, расположилась на террасе пить чай. Место излюбленной игрушки на бабушкиных коленях теперь заняла малютка Дафна.       После чая, пока я отвозил бабушкино кресло в сад – она хотела посидеть между клонящимися до цветущими вишнями – великий магистр куда-то исчез.       - Там! – почти не разжимая губ, Виктор Волгин махнул куда-то в сторону реки.       Забыв о недоеденном пирожном, я потрусил в указанном направлении. Монсеньора я нашел на берегу. Закатав до колен джинсы, он вытаскивал из камышей небольшую деревянную лодку – изумрудную, с острым, сильно вытянутым носом.       - Это ваша? – удивился я.       - Нет, с неба упала, - он шлепнул лодку на воду и достал весла. – Вверху по реке полно лилий. Вы любите водяные лилии, Грунин?       - Честно признаться, я видел их только по телевизору да на картинках.       - Ну, тогда у вас есть шанс пополнить свои знания по ботанике.       Он сделал паузу и, глядя на купающееся в реке розовое закатное солнце, тихо добавил:       - Говорят, что по вечерам в лилиях устраивают танцы эльфы. Любопытно было бы взглянуть…       - Но ведь вы же легко можете сделать это с помощью магии. Зачем вам лодка?       - Эх, Грунин, Грунин, - с серьезностью фокусника, извлекающего из обыкновенной шляпы спящую царевну, обронил он. – А как же романтика?.. Садитесь в лодку.       Несколько минут спустя мы сидели рядом на скамье и, держа в руках каждый по веслу, неторопливо гребли вверх по течению, в то место, где серебристая змея реки делала изгиб, нежась в объятиях изумрудных берегов.       От реки поднимался то ли пар, то ли туман, но держался невысоко, у самой воды. А сам воздух был на удивление прозрачен: послушный лучам художника по имени закат, он ежеминутно менял краски – алый, розовый, лиловый, бледно-голубой…       Я греб, молча, стараясь особо не косить в сторону монсеньора – его близость сейчас сильно кружила мне голову. Но что я мог сделать? Я хорошо знал, что при малейшем поползновении с моей стороны, он просто-напросто вышвырнет меня за борт, а купаться в холодной вечерней воде в начале мая – бр-р-р!.. даже думать зябко.       - Я хотел поблагодарить вас, - в очередной раз неторопливо взмахнув веслом, сказал Прекрасный.       - Да за что же? – удивился я.       - Вы не обязаны были сегодня лезть в бой вместе со мной. Вы вполне могли бы отсидеться в машине.       - Ах, это! – я позволил себе слегка придвинуться к нему: белый шелк его рубашки, то теплый, то прохладный, трепетал где-то рядом, словно ветка дикого шиповника. – Я уже и забыл. А насчет обязан, не обязан… Знаете, во время боя у меня несколько раз было такое странное чувство, как будто нечто подобное уже было когда-то – и я вот так же сражался рядом с вами плечом к плечу, и вы вот так же кричали мне «Берегите спину, Грунин!» Нет, не Грунин. Вы называли меня как-то иначе.       Он сильно вздрогнул и, опустив весло, посмотрел прямо на меня.       - И как же я вас называл?       Я наморщил лоб.       - Как-то на французский манер, что ли?.. Нет, не могу вспомнить. Оно звучит где-то здесь (я приложил руку к груди), и здесь (я прикоснулся к уху). Если великий магистр и был разочарован, то не подал виду.       Солнце почти полностью спряталось в реке, и на землю упали су-мерки. И сразу же громче и четче стали вечерние звуки, и сделались пронзительней запахи. Где-то над речкой запел соловей, а потом еще сразу несколько соловьев.       Я дышал глубоко, полной грудью, и воздух, словно вишневый сок, струился по небу – я жадно пил и глотал его, с каждой минутой пьянея все сильнее и сильнее. Пахло вишнями, рекой, молодой листвой и сиренью.       - Я знаю, что вы хотите мне сказать, - предупредил мои рвущиеся из груди слова Прекрасный.       Его профиль на фоне черной ночной реки напоминал плавающую на воде снежинку.       - Что вы меня любите и все такое. Только это – не любовь, Грунин.       - Ну, знаете ли, - позволил себе возмутиться я. – То, что вы легко можете влазить в мою голову, еще не значит, что вы так же легко можете заглянуть в мою душу. Откуда вы знаете, что я чувствую?       - И что же вы чувствуете?..       Он вдруг повернулся ко мне, и его глаза… Я не знаю, когда, в какой из жизней я уже видел у него это выражение – этот трепещущий на дне черного бриллианта огонек, тревожный, горячий, зовущий и покоряющий. Это не был взгляд инкуба, от которого хотелось вырвать из груди сердце и швырнуть к его ногам – это был взгляд человека, который сильно любил и еще сильнее страдал.       Более я ничего не успел понять – тугая струна боли, страсти, дразнящей и хрупкой, не передаваемой никакими словами нежности, вошла в мою грудь. И я, не говоря ни слова, позабыв о смерти и вечности, сделал движение, рывок, и… Он оказался у меня в объятиях, а мои губы – на его губах.       Это было внезапно, как молния, оглушительно, как выстрел, и пронзительно, как песня. Сиреневый ветер подхватил меня и швырнул к небу, а все существующие на свете звезды слились в одну-единственную – ту, что зажглась сейчас у меня в груди. Я его поцеловал.       Он вздрогнул так сильно, что под нами качнулась лодка. А затем тихонько, то ли вздохнул, то ли всхлипнул и – ответил на мой поцелуй. Ответил нежно, жадно, неистово. С той безграничной и ласковой яростью, с которой цунами, вырвавшись из океанских глубин, падает на замершую в ожидании сушу. Его губы, то сухие и горячие, то влажные и напоминающие спелые лесные ягоды, играли, нежились, плескались на моих губах. Они подчиняли и подчинялись, поглощали и отдавали, отнимали жизнь и тут же ее возвращали, обновив душу и оживив сердце.       И дыхание реки стало нашим дыханием. И ветер покачнулся, и уронил звезду в нашу лодку. И время повернуло вспять, треснуло и раскололось, как гипсовый слепок в руках неосторожного мастера…       Словно луч света вспыхнул, взорвался в моей голове. Я застонал и, отшатнувшись, едва не упал за борт.       - Вы вспомнили? – великий магистр крепко схватил меня за плечи, его глаза дышали и трепетали, как черные свечи, рядом с моими глазами. Сейчас в них была…да-да, в них была самая настоящая мольба. – Что вы вспомнили, говорите!       - Поцелуй вампира горек, как мед, и горяч, словно лед, - выдохнул я, чувствуя трепещущее на языке мое собственное сердце. – Монсегюр - родовое имя вашей матери. Она была женщиной, а ваш отец был…Я не знаю, не помню…Наверное, кто-то из Высших. Одни называли вас ангелом, другие вампиром. Вы – квинтэссенция Вселенского Соблазна, ваша красота - ловушка для человеческих душ. С помощью ее вы обязаны превратить нас, людей, в покорную и безвольную массу, в пластилин, из которого можно вылепить новый мир по образцу того мира, из которого вы пришли. Но вы…вы почему-то этого не сделали. Вы стали отступником и пошли против своих.       - Почему, почему я это сделал? – еще крепче сжимая мои плечи, почти выкрикнул он. – Ради чего и ради кого?..       Луч, разорвавший было стальные тучи моего беспамятства, мелькнул и тут же погас – дверь захлопнулась, не успев, как следует приоткрыться.       Я потер лоб и дико огляделся: было уже совсем темно, а рядом со мной, словно сорванная грозой кувшинка, трепетало и колыхалось в воздухе несравненное лицо того, в чьих руках в любую минуту мог треснуть и расколоться этот мир. Достаточно просто крепче сжать руку.       - Я…я не помню, - с трудом проглотив ледяной комок отчаяния, прошептал я.       С губ Прекрасного сорвалось что-то похожее на стон – казалось, что вот сейчас его руки расплющат меня в лепешку.       - Ну, а я?.. Вы и я? Какое отношение вы ко мне имели? – уже не кричал, а просто спросил он, спросил устало, потускневшим голосом, уже почти что без всякой надежды.       Я наморщил лоб, изо всех сил пытаясь удержать захлопывающиеся двери.       - Я был вашим…оруженосцем. И я был безумно влюблен в вас. А вы…вы… Нет, дальше – темнота.       Ослабев от усилий, я упал на деревянную скамью.       Монсеньор, скрестив на груди руки, неподвижно стоял у самого борта. Граф Монсегюр по прозвищу Прекрасный, великий магистр ордена тамплиеров. Что за тайну хранил он в своем сердце, что за жертву принес тысячу лет назад?.. И какую роль во всем этом сыграл я? На эти вопросы у меня не было ответа. Черт бы побрал Ванду и всех этих всемогущих демиургов!..       - Знаете поговорку: не поминай черта, тут же явится? – усмехнулся монсеньор, стоя ко мне спиной. – Вы не так уж много вспомнили, однако и за эту малость они теперь с меня шкуру сдерут.       Я похолодел, но не успел ничего ответить. Вода на реке вздулась, вспенилась, как скипевшееся молоко, а затем брызнула ввысь черным фонтаном. И из самого центра этого фонтана появилась Ванда Петраш – появилась спокойно, не торопясь, будто бы вышла из соседней комнаты.       - Честно признаться, я даже не знаю, как мне классифицировать происшедшее, - резко, без всякого предисловия и расшаркивания начала она. – То ли, как вторую неудавшуюся подсказку, то ли, как прямое нарушение соглашения. Ведь ты же знал, Монсегюр, что не имеешь права показывать юноше ни малейшего намека на чувства до тех пор, пока к нему не вернется память.       Великий магистр слегка передернул плечами, так, словно ему вдруг сделалось зябко.       - Это был всего лишь поцелуй, Ванда. Причем, инициатива исходила не от меня.       - Врешь ведь, - холодно усмехнулась мадам Петраш. – Ты лжешь, Монсегюр, как школьник, у которого на экзамене отняли шпаргалку. Ты спровоцировал мальчика – ты раздразнил его чувственность, понадеявшись на память плоти. Однако, и это не сработало. Твой поцелуй опьянил мальчишку, но не вернул ему память. Итак, решай, кого и как мне наказывать. Если это – неудачная подсказка, то будешь наказан ты. Ну, а если это все-таки нарушение договора, мне придется уничтожить мальчишку.       Я вздрогнул. Безжалостно-прекрасные глаза Ванды говорили о том, что она не шутит.       Однако Прекрасный сохранял спокойствие. Ну, может быть, чуть бледнее сделались его гранатовые губы, да вздрогнули ресницы, будто бы на них упали дождевые капли.       - Брось, Ванда. Как говорит современная молодежь, не бери меня на понт. Отдать распоряжение о ликвидации мальчика может только Демиург, а он, в отличие от тебя, не настолько дотошен и въедлив. Да и потом: неужели ты и вправду думаешь, что я вот так вот запросто позволю вам отнять жизнь у мальчика?.. даже, если я и вправду нарушил договор? Вот так вот буду стоять и смотреть?.. Или ты забыла, чем когда-то закончился наш поединок, милая?..       Мадам Петраш поджала губы: сейчас она, как никогда, была похожа на кошку, ходящую кругами вокруг лакомой дичи. Однако у этой самой дичи тоже были зубы, и – не менее острые, чем у кошки.       - Хорошо, - наконец, сказала она с заметным сожалением, - раз Высшие не сделали замечания, значит так тому и быть. Будем считать поцелуй второй подсказкой, несравненный дон. Отойди-ка в сторону, мальчик, - весьма миролюбиво кивнула она и подняла руку.       Но я не спешил. Вместо тог, чтобы отодвинуться, я встал и закрыл собою ТОГО, губ кого только что коснулись мои губы.       - Что это еще за новости? – удивилась мадам.       - Я не позволю, - крепко сжав кулаки, сказал я. – Не троньте его – пусть лучше я умру.       - А кровь-то все-таки заговорила, - мрачно усмехнулась женщина. – Убери щенка, Монсегюр, если не хочешь, чтобы я ему подпалила шкурку.       Прекрасный легонько надавил на мое плечо, и я, охнув, осел к его ногам.       - Так нужно, Грунин, - сказал он, расстегивая на груди рубашку. – Ничего, я выдержу.       - Ну, это мы сейчас посмотрим, благородный дон.       Ванда резко вскинула руку над головой, и с ее ладони сорвался луч, сверкнул где-то над моей головой и, словно нож, глубоко вошел в грудь монсеньора.       Кровь брызнула внезапно и сильно, как река, на которой взорвали дамбу.       - Будьте вы прокляты! – яростно сверкнув глазами на Ванду, про-хрипел я и подхватил графа на руки.       Однако было поздно: лодка накренилась, и мы, потеряв равновесие, рухнули в воду.       Ванда исчезла.       От волнения, боли и ярости я даже не почувствовал холода – на секунду меня оглушил удар о воду, но я почти тут же опомнился. Монсеньор, раскинув руки и расплескав черной воронкой шелковые лилии своих волос, медленно шел ко дну. На гладком зеркале воды теплыми алыми кругами расходилась, растекалась кровь – так, словно под водой шевелил лепестками сорванный течением сказочный цветок.       Я нырнул, крепко обхватил графа за талию, вынырнул и, одной рукой крепко прижимая его к себе, медленно, как подбитый парусник, поплыл к берегу. Больше всего на свете я боялся, что у меня не хватит сил, и мы утонем. Однако силы откуда-то взялись: нервы звенели, мускулы послушно сокращались, рассекая воду, и буквально через несколько минут мои ноги коснулись дна.       Я вынес великого магистра из реки и уложил под деревом. Он был холодным, ну просто – ледяным, холодными были лицо и губы. Такое ощущение, будто в руках у меня был кусок мрамора. И только на груди билось горячее алое пятно – из татуировки по-прежнему шла кровь.       - Александр, - я положил его голову к себе на колени и наклонился, вглядываясь в безмолвную тайну его красоты, которую не портили ни кровь, ни боль, ни страдания. – Держитесь, Александр. Я не помню, что было между нами в прошлом, но сейчас, в этой жизни, вы – моя первая, единственная и последняя любовь. Любовь, которая случается раз в жизни. Можете мне не верить, но это так.       Мне показались, что ресницы его слегка дрогнули, но, должно быть, это был ветер. Я беспомощно огляделся. Был поздний вечер, и на землю опустилась тьма – безлунная, непроницаемая, зябкая. Только слабо серебрилась река внизу, да таинственно пенились над водой черные деревья.       Что делать? Куда идти?.. Я совершенно не помнил, где и в какой стороне находится замок. Однако оставаться здесь тоже было нельзя: я ужасно волновался за монсеньора – кровь шла сильно, не переставая. А вдруг?..       Я решительно подхватил его на руки и пошел между деревьями наугад, куда глаза глядят. Голова монсеньора лежала у меня на плече, а его мокрые волосы густой спутанной волной падали мне на грудь. Удивительно, но при всей своей физической силе, его тело не было тяжелым. Нет, не так. Это была иная, не наша, земная тяжесть, тяжесть человеческого тела – было ощущение, будто я поймал и спрятал на груди ветер.       Однако идти мне мешала жуткая темень. Я то и дело спотыкался – мои ноги скользили и поскальзывались на гладком мху, путались и заплетались в траве. Впереди было что-то вроде огромного темного луга – то здесь, то там мерцали крошечные огоньки, словно белые крупинки не растворившегося сахара в черном кофе.       «Светляки, должно быть», - подумал я и сделал шаг вперед.       - Ну, куда, куда ты лезешь, дурья твоя голова? Не видишь что ли, что перед тобой болото?       Я быстро поднял голову. Слева от меня на пригорке стояла женщина в белом платье с алыми лентами в густых, длинных и черных с проседью косах – та самая, что недавно ночью приходила к монсеньору. Та самая, которую я часто видел в своих странных снах, отголосках прошлого. Взгляд ее древних, как мир, и юных, как новорожденная звезда, глаз остановился на бесчувственном теле монсеньора у меня на руках.       - Вторая подсказка? – поджав губы, быстро спросила она.       Я кивнул.       - Мадам, то есть, сударыня, то есть…       Черт, как же к ней обратиться?.. Ну, как букашка обращается к вечности?..       - Называй меня Эрикой, - усмехнувшись, коротко бросила она. – Пойдем к костру, обсохнешь.       Только тут я заметил мерцающий за деревьями, словно пламя свечи в темном окне, костер. Я почувствовал, наконец-то, что замерз, что у меня просто зуб на зуб не попадает от холода и послушно пошел за колдуньей.       Мы подошли к огню. Колдунья прошептала какое-то то ли заклинание, то ли просто приветствие, достала из рукава щепотку трав и бросила в костер. Он тут же зашумел, затрещал, запел, и желтой птицей рванулся к небу.       Я сел рядом, крепко прижимая к груди голову моего друга.       - Не бойся, - глядя на меня исподлобья, усмехнулась женщина. – Уж кто-кто, а я не собираюсь красть его у тебя.       Она наклонилась низко-низко, так, что ее щека почти коснулась кровоточащей звезды на груди великого магистра, и зашептала что-то похожее на древнюю песню, каждое слово которой было мне странно знакомо и каждое продирало насквозь.       Слова струились с ее губ, словно живая вода, и через несколько мгновений я к великому своему удивлению и к еще более великой радости увидел, что кровь перестала идти, а звезда из черной снова сделалась нежно-голубой.       - Он скоро очнется? – спросил я, с трепетной лаской глядя, как по лицу Прекрасного черной бабочкой порхают ночные тени.       Женщина положила руку ему на грудь и прислушалась.       - Думаю, что к утру он уже сможет передвигаться самостоятельно. Оставайтесь ночевать здесь. Я свяжусь с Зингареллой, предупрежу, чтобы вас не искали.       - У вас есть телефон? – обрадовался я.       Она рассмеялась приятным, низким, рокочущим смехом.       - Ты еще русалке зонтик предложи. Совсем вы, люди, обленились, разбаловались. Чуть что – телефон, компьютер, автомобиль, телевизор… Ни тебе лишнюю версту пешком пройти, ни лишний раз напрячься для того, чтобы достичь чего-то. Привыкли на всем готовеньком. Отучились бороться, отучились мыслить, разучились желать и ходить по бездорожью. А потому куда не плюнь – всюду слабаки, нытики и хлюпики. Не в физическом смысле слабаки. Физически вы – ого-го!.. Мускулы – с гору. А в душе, вот здесь, глубоко-глубоко, вы все слабаки, недоумки и недомерки. И пользы от ваших мускулов – ноль. И от вас самих пользы – ноль. И счастья у вас – ноль.       - Нет, ну почему же? – смущенно улыбнулся я. – Например, я очень счастлив.       Женщина усмехнулась и подбросила ветви в костер.       - За свое счастье тебе еще бороться и бороться, юноша. А готов ли ты к борьбе? Или же все, на что ты способен – это взобраться ночью на балкон за поцелуем ангела?..       Я слегка набычился, но тут же махнул рукой – пускай себе смеется, на то она и ведьма.       - Сегодня в лодке ты был на волосок от того, чтобы вспомнить, - немигающе зелеными глазами вперившись в желтую плоть пламени, продолжила Эрика. – Но в последний момент ты сам себе помешал.       - Это чем же? – не понял я.       Она протянула к огню свои большие сильные натруженные руки.       - Тебя ослепила страсть. Ты весь отдался сладости губ монсеньора, все силы отняла плоть, и душа не смогла пробиться сквозь табу, наложенное Высшими на твои воспоминания. Прекрасный сам виноват – он знал, чем рискует, и все-таки рискнул.       - И что мне теперь делать? – спросил я, пытаясь поймать глазами неподвижный взгляд женщины. – Времени осталось совсем немного.       - Жить, - тихо уронила та. - Просто жить, юноша. Не нужно стра-шиться будущего, и тогда прошлое само к тебе вернется.       - Но ведь мне…нам дали всего неделю, - напомнил было я.       Эрика рассмеялась – негромко и резко, словно ночная птица вскрикнула за рекой.       - Они дали неделю потому, что уверены в своей победе. В случае с тобой Высшие давно поставили точку, юноша. Но ведь всякую точку при желании можно превратить в запятую, правда?.. Так хитрят школьники, этим щеголяют поэты, так поступают политики. Это свойственно людям, но непонятно Высшим. Для них точка – это постулат, то, из чего возникла когда-то Вселенная.       - К чему вы все это говорите, мадам?       Ее слова что-то всколыхнули во мне, но все равно смысла их я не улавливал.       - Да к тому, - огонь под руками женщины вспыхнул и зашелестел желтыми крыльями, - к тому, что в господине великом магистре, в бесподобном графе Монсегюр слишком много нашего, человеческого. К тому, что он ухитряется быть одновременно и коварным инкубом, и рыцарем без страха и упрека. Ангелом, вершащим судьбы этого мира, и изворотливым проказником-студентом, который всегда найдет лазейку для того, чтобы избежать гнева преподавателей.       Она встала и еще раз подбросила в костер хворост.       - Огонь не погаснет до самого утра. Спи спокойно. И запомни, юноша: в твоем случае главное – это любовь. Дай ему свою любовь, и ты получишь все остальное, в том числе – боль и сладость его поцелуев. Только настоящую любовь. Любовь, не замутненную корыстью, преданную, чистую, самоотверженную. Такая любовь завоюет любое сердце, пусть даже сердце ангела. Я не прощаюсь, молодой человек, еще увидимся. А сейчас - спокойной ночи.       Она скрылась в темноте так быстро, словно растворилась, растеклась между деревьями: белая вспышка ее платья мелькнула и тут же погасла. Мы остались одни – я и монсеньор, который по-прежнему лежал без движения у меня на коленях.       Я снял с себя мокрую одежду и развесил ее на палках возле костра. Хотел раздеть и монсеньора, но тут же торопливо отдернул руки. Смогу ли я устоять перед искушением, если увижу его наготу?.. Не уверен.       Я просто уложил его поближе к костру и лег рядом сам, крепко прижимаясь к нему, пытаясь согреть своим теплом ледяную неподвижность его тела. Первые несколько минут меня преследовал жестокий соблазн: мы были совершенно одни в лесу, он был без чувств, полностью в моей власти, и ничего не мешало мне урвать хоть немного удовольствия, согрев его несколько иначе. Конечно, это было бы непорядочно, это было бы бесчестно и низко, и я не знаю, что сделал бы он со мной, очнувшись. Но я вспомнил его поцелуй, твердость и какую-то горячечную лихорадочность его сладких и пьяных, как молодое виноградное вино, губ, и меня задергало, затрясло от желания.       Я резко отвернулся и откатился от него в холодную траву. Спокойно, Грунин: перед тобой не пирожное, подотри слюни и – бай-бай. Ты - мужчина, и ты должен доказать себе и ему, что ты умеешь любить по-настоящему.       Я отодвинулся еще дальше и, заложив руки между коленями, ткнулся носом в остывшую землю. Было холодно, но я слишком устал и переволновался, а потому, помучавшись еще несколько минут, все-таки отключился.       …Проснулся я, нежась, плавая на волнах блаженства. Было такое ощущение, будто меня приняли в свои объятия океанские волны – ласковые, сильные, сводящие с ума и умиротворяющие. Я жадно вдохнул колышущееся надо мной марево сиреневого дурмана и открыл глаза. Что это?.. Сердце мое вздрогнуло и, подобно звезде, покатилось куда-то по небесам.       Нет, это был не сон. Было раннее утро, птицы еще только-только просыпались, а лес, словно гигантский зверь, выползал из сумрака на водопой. В реке плавал золотой венец приближающегося рассвета, и одинокие солнечные лучи то и дело тянули из воды свои розовые руки.       Я лежал у потухшего костра рядом с монсеньором. Нет, не так: я лежал в объятиях монсеньора. Уж не знаю, кто к кому подвинулся ночью: он ко мне, или я к нему, но факт оставался фактом. Его голова лежала у меня на груди, а его руки стальным кольцом обвивали мою талию. Он крепко спал: дыхание его, глубокое и ровное, как у ребенка, теплым солнечным зайчиком щекотало мне грудь.       Замирая от нежности, я поднял руку и коснулся искристого шелка его волос: пальцы мои тут же нырнули, утонули, запутались, словно я сам только что нырнул в пучину и пошел ко дну.       Он вздохнул и теснее прижался ко мне. С его неплотно сомкнутых губ сорвалось какое-то слово, или слова… Он говорил на каком-то знакомом языке – по-французски что ли. Что-то знакомое и родное, то, что я слышал от него уже тысячу и тысячу раз – не сейчас, давно, в одной из прошлых жизней. Что-то вроде…       Он вдруг резко открыл глаза и сел.       - Грунин?.. Черт возьми, - он растерянно посмотрел на меня, посмотрел на свои руки, мгновение назад меня обнимавшие, и в глазах его сверкнуло…       Я не понял, чего в них было больше – гнева, нежности или испуга. Он быстро отвернулся.       -Доброе утро, - сказал я, сонно потягиваясь. – Как вы себя чувствуете?..       Он вздохнул.       -Вы – нахальный, бесстыжий мальчишка, Грунин. Какого черта вы полезли ко мне ночью? Обрадовались, что я без сознания?.. Развратный щенок!       От негодования я едва не откусил себе язык.       - Да что вы такое говорите, господин магистр, как у вас только язык поворачивается!.. Я к вам и пальцем не притронулся. И вообще – это вы…вы сами меня сейчас обнимали. Или мне это приснилось?       - А почему вы нагой? – все так же, не отводя глаз от тоненького го-лубого дымка на том месте, где ночью был костер, грубо и резко спросил он.       Я схватил разложенную на траве одежду и поспешно ею прикрылся.       - Я, между прочим, в речку вчера упал. Надо же мне было обсушиться, или вы хотите, чтобы я простудился?.. Да, если вам интересно знать, я и вас из реки выловил, да я…       - Вы хотите, чтобы я сказал вам «спасибо»? – еще более грубо оборвал он меня. – Или вы забыли, из-за чего все случилось? Из-за вашего идиотского поцелуя.       - Ну да, на который вы не менее идиотским образом умудрились ответить, - одеваясь, не менее зло сказал я.       Монсеньор бросил на меня испепеляющий взгляд. Однако я и не подумал отводить глаза – его несправедливое подозрение обидело меня до глубины души. Неожиданно черты его лица смягчились, он фыркнул и улыбнулся.       - Ладно, будем считать: «1:1». Поднимайте свою драгоценную зад-ницу и пойдемте домой – как раз успеем к завтраку.       Я поежился: одежда на мне не просохла до конца и неприятно липла к телу. Прекрасный тем временем потушил костер и, не оглядываясь на меня, пошел по едва различимой между деревьями тропинке.       - Там болото, - осторожно напомнил я, бросившись следом.       - Это было вчера, - сказал великий магистр и, не моргнув глазом, пошел через лощину.       «Ох, уж мне эти, блин, маги, боги, волшебники! Сколько от вас го-ловной боли», - ругнулся я про себя и пошел рядом.       Под ногами у нас стелился густой туман, и временами казалось, будто мы плывем по небу.       До замка мы добрались быстро, меньше, чем за полчаса.       - Встретимся в столовой, - сказал граф и пошел к себе в башню.       Из-за одной из дверей показалось встревоженное лицо Домиана.       - Вторая подсказка? – сразу, без предисловий спросил он.       Я кивнул.       - И вы, конечно, не вспомнили?..       Я виновато потупился.       - Вспомнил, но не все. Наверное, Эрика права: я слишком много думаю о чарах монсеньора. Но, честное слово, я не нарочно.       - А иначе и быть не может, - усмехнулся Домиан. – Против чар инкуба нет противоядия. Ладно, переоденьтесь, поешьте, и Зингарелла отвезет вас в школу.       - Опять в школу! – расстроился я.       - Монсеньор так распорядился.       В то утро Прекрасного я больше не увидел – он так и не вышел к завтраку.       - Кровь шла долго? – спросила за столом Мадлен, меланхолично глядя, как я уплетаю яичницу с беконом.       - И долго, и сильно. Просто ужас! Если бы не мать Эрика…       - Понятно, - сказала Зингарелла и погладила лежащую на коленях собаку. – Дафна, бедняжка, всю ночь скулила – ну, просто сердце переворачивалось.       После завтрака цыганка отвезла меня в школу.       - Возьми это, - подождав, пока я слезу с мотоцикла, она протянула мне на ладони большую белую жемчужину. – Бросишь в чай своей подружке.       - Верочке? – вспомнил я и покраснел: надо же, со всеми этими при-ключениями я совершенно позабыл о данном Вере обещании.       - Ну, насколько мне известно, из твоих подружек только она одна ухитрилась поглядеть на монсеньора. Обязательно сделай все, как я тебе говорю, иначе… Бедняжку мать вчера чуть ли не из петли вытянула – так ее розобрало.       Я почувствовал холодок под сердцем и сжал в руке жемчужину. Ванда как-то обмолвилась, что красота монсеньора день ото дня становится все совершеннее. Кто же это сыграл с ним такую злую шутку?.. С ним, и с нами, от кого он вынужден прятаться.       Прямо у школьных дверей меня ожидала бледная, грустная, не выспавшаяся Соня. В одной руке у нее была моя школьная сумка с учебниками, в другой – туго набитый рюкзачок.       - О, Сонечка! – я со всех ног бросился к ней, искренне радый ее видеть. – Как там папенька?       Соня подняла на меня заплаканные красные глаза.       - Папа сказал, что, если ты надумаешь вернуться, он сделает с тобой то же, что с Фаринелли сделал родной брат. Он кричал так, что соседи стали стучать в стенку.       - Жестоко, - усмехнулся я, хотя мне было совсем не до смеха.       Я всегда знал о том, что отец ненавидит мужчин, которые спят с другими мужчинами, однако всякая ненависть имеет свою, скрытую сторону. А ненависть отца… Уж слишком она неистова. Это наводит на определенные размышления.       - Я тут потихоньку собрала твои вещи – ну, то, что может тебе понадобиться. А потом… Я думаю, что через недельку-другую он уедет на свои раскопки, и ты сможешь вернуться.       - Знаешь, Соня, вряд ли я вернусь, - честно признался я. – Тот, кто попробовал шампанского, не захочет потом пить кефир.       Она рассмеялась и потрепала меня по щеке.       - Не загадывай, Влад. Иногда хочется и кефира тоже.       Она уже собралась было уходить, когда я вспомнил, что нужно предупредить ее насчет бабушки.       - Скажи папеньке, Соня, что о бабушке он теперь может не беспокоиться. Бабушка – со мной. Вернее, с нами – со мной и моим другом. Если вдруг захочешь ее увидеть, позвони мне.       - А как же лечебница? – растерялась Соня.       - А что, лечебница?.. Лечебница сгорела.       Соня всплеснула руками, а я чмокнул ее в макушку и отправился на уроки.       На большой перемене я нашел Веру. Она сидела на скамейке под дубом, маленькая, бледная, с темными кругами под такими же темными, растерянными и несчастными глазами. Она была похожа на куклу, которую бросили на лавочке под дождем.       - Привет, - я наклонился над ней и протянул заранее купленный в буфете стаканчик кофе, куда до этого уронил жемчужину. – Вот, выпей, хороший кофе, со сливками.       - Это – чтобы ЕГО забыть, да? – безропотно прошептали ее губы.       Я невольно вздрогнул и потупился. Ну как, как она могла догадаться?.. Или же это неразделенная любовь сделала ее взрослее и проницательнее?       Я кивнул и виновато протянул ей стакан.       - Выпей, Вера, так буде лучше.       - Да, пожалуй. Дверь, в которую нет возможности войти, лучше за-красить ил заклеить обоями. Спасибо, Влад.       Она медленно, небольшими глотками опорожнила стакан, затем смяла его, выбросила в урну и, поднявшись, неторопливо пошла куда-то между клумбами с анютиными глазками.       - Ты это куда? – растерялся я.       Она обернулась и посмотрела на меня совсем другими глазами.       - Пойду поищу, у кого можно содрать задачи по алгебре, а то я совершенно нулевая, - сказала она и улыбнулась.       Я вздохнул с облегчением: это была снова ее уже знакомая мне улыбка – улыбка девочки-подростка, которая обожает рассматривать витрины на Тверской.       К счастью, последний урок, алгебру, из-за которой так переживала Верочка, отменили – учительница заболела. Нас отпустили домой.       Из школы я вышел груженный, как верблюд – сестра добросовестно собрала все мои учебники и тетради и еще зачем-то запихнула мне в сумку зимние ботинки. Ну, да ладно. Зингарелла обещала заехать за мной после последнего урока, так что у меня появилось время для «Макдональдса».       Прекрасный всегда кривился, когда я упоминал это название. Однако, помимо моей страсти к монсеньору, у меня, каюсь, имелась еще одна сильная страсть – страсть к кока-коле. Шучу, конечно. Если бы Прекрасный ответил мне, нет, не взаимностью, а хотя бы дал малейшую надежду на взаимность, клянусь, я бы до конца своих дней не притронулся бы к кока-коле.       Итак, мы отправились в «Макдональдс».