Ангелы Бездны. Восхождение.

      Мы пошли в «Макдональдс» Вместе с похорошевшей и повеселевшей Верочкой я уселся за столик под тентом и принялся уплетать картофель фри. Вера от меня не отставала, она не менее меня любила фастфуды.       Размахивая руками, я рассказывал подружке какой-то дурацкий фильм со стрелялками, когда она осторожно тронула меня за руку.       - Слышишь, Владик, там в переулке – автомобиль. Серая «Мицубисси». Это не твои знакомые случайно?..       - Нет, - я с удивлением проследил взглядом в сторону указанного автомобиля. Там действительно сидели какие-то парни, которые упрямо и настырно таращились в нашу сторону.       - Они уже минут десять, как с нас глаз не сводят, - облизывая соле-ные пальцы, с беспокойством заметила Вера.       Я беспечно махнул рукой.       - Ой, да мало ли в этом городе придурков!.. Сделаем вид, что не обращаем на них внимание.       Доев картофель, я отправился провожать Веру. Мы шли по тротуару, болтая что-то бестолковое и малозначительное о школе. Мы уже свернули было в подворотню, когда сзади…       Все произошло настолько быстро, что я ничего не успел сообразить. Зашуршали колеса, отчаянно взвизгнула Вера. Я было обернулся, но на лицо мне упало что-то мягкое, влажное, удушающее. Я хотел было оттолкнуть «это», но у меня подкосились ноги, и улица, закружившись, рухнула в черноту.       «Хлороформ», - понял я и тут же отключился.       Не знаю, долго ли я находился без сознания, но в чувство меня привел грубый удар в бок ботинком.       Я застонал и открыл глаза. Надо мной стоял незнакомый мужчина в рубашке «милитари» и таких же брюках.       - Ну, вставай, хватит валяться!..       Вслед за первым ударом последовал и второй.       - Блин, да больно же! – возмутился я, сделал подсечку, и мужик рухнул на пол рядом со мной.       Больше я ничего не успел сделать – в затылок мне уперлось дуло автомата.       - Кончай резвиться, парень.       Тяжелое колено надавило мне на грудь, и на руках моих защелкнулись наручники. Мужик, которого я завалил, быстро подскочил на ноги.       - Вот сучонок! На вид совсем сопляк, а живчик.       Он хотел снова меня ударить, но парень с автоматом его остановил:       - Приказано не калечить. Ну, ты, - он слегка толкнул меня прикладом под лопатку. – Вставай и пошли. Только без глупостей. Шаг вправо, шаг влево, и я стреляю.       И я пошел с ними. Черт, где я, куда и зачем меня привезли?.. Я отчаянно вертел головой, пытаясь сориентироваться.       Мы шли по саду – огромному, как парк Горького, с английскими газонами и пирамидальными клумбами, по выложенному розовым камнем дорожкам. Огромный каменный забор закрывали еще более огромные белые тополя, а впереди маячил дом. Да что там дом – настоящий домина, загородная усадьба то ли в готическом, то ли в викторианском стиле. Возле лестницы, ведущей на террасу бил небольшой фонтанчик – что-то вроде Каменного Цветка на ВВЦ, только в миниатюре.       Тут с меня сняли наручники.       - Поднимешься по лестнице, и первая дверь направо, - недовольно буркнул парень, которого я до этого завалил (он, бедный, небось сильно сожалел о том, что не врезал мне, как следует!)       Они остались внизу. Я чуть помедлил и вошел.       Черт возьми! Как говорила девочка Алиса, «вокруг становится все чудесистей и чудесистей». Я оказался возле бассейна. Огромного бассейна под стеклянной крышей с мягким белым песком, пальмами, кипарисами и какими-то экзотическими цветами, которые, словно плющ или лианы, вились по стенам. Вода была голубой до рези в глазах, и этой самой воде резвились, плескались, плавали обнаженные девицы – целых шесть штук.       Я обалдел, я потер глаза – не остаточное ли явление хлороформа?.. Но нет, девицы никуда не исчезли. Их гладкие загорелые тела напоминали сверкающие на солнце леденцы, а из одежды на них были только разноцветные веревочки на бедрах. Вот тебе и – пингвин слопал блин!.. Кажется, я все-таки наступил на коровью лепешку.       - Ну, что вы застыли, юноша? Можете присоединиться. Мои рыбки будут рады.       Незнакомый голос – негромкий, приятный, с мурлыкающими ко-шачьими нотками заставил меня оглянуться.       В шезлонге сидел мужчина в длинном голубом халате. Одного быстрого взгляда мне было достаточно для того, чтобы его узнать. Эти синие глаза, глядящие не жестко, но пронизывающе, с интересом доктора, препарирующего лягушку, принадлежали Андрею Николаевичу Лотарингскому, тому самому, кто пару дней назад, бледный и почти бездыханный, лежал связанный у ног великого магистра.       Я слегка оробел. Интересно, во что же я все-таки вляпался на этот раз? Урановых рудников у меня нет, с финансовыми магнатами я не контактирую, деньги американским банкам не ссужаю, спрашивается – зачем я здесь?..       - Так значит, искупаться не желаете? – продолжая ощупывать меня глазами, спросил Лотарингский. – Напрасно. Воду для бассейна мне доставляют из источников под Петрозаводском. Окунешься пару раз – и как будто заново родился. Ну, да как хотите, как хотите. Тогда, может быть, кофе с коньяком?       Я кивнул, как цирковая лошадь, не зная, куда девать глаза – все-таки «тихий и скромный мальчик» Влад Грунин не привык к такому количеству обнаженки.       Лотарингский щелкнул пальцами. Одна из рыбок-карамелек, так похожая на Анджолину Джоли, проворно, как ящерица, выскользнула из бассейна и принесла две чашки кофе и бутылку коньяка. Она поставила поднос на столик и тут же замерла в ожидании дальнейших приказаний босса.       - Чаевничаете, Андрей Николаевич?       Дверь сбоку распахнулась, и на пороге возник новый персонаж.       Я раскрыл рот от удивления. Это был католический священник! Самый настоящий – с гладко зачесанными назад длинными волосами, с крестом, в черной сутане (или рясе, уж не знаю, как правильно назвать сей наряд). Только вот почему у священника на руках такое количество перстней, а в ухе серьга? И эти насмешливые хищные глаза цвета обнаженной стали…       Ексель-моксель!.. Я дернулся, непроизвольно сделал шаг назад и едва не грохнулся в бассейн.       Передо мной стоял Дрие собственной персоной. В одеянии священника, с крестом на груди и серьгой в ухе, среди голых девиц. Кошмар какой-то, бред!.. Нет, этого просто не может быть.       - Вы, я вижу, удивлены, молодой человек? – Дрие, или, уж не знаю, как правильнее буде сказать, отец Дрие, подошел к столику и плеснул себе в рюмку коньяка. – Что ж, если бы не мадам Ванда, вы бы вспомнили, что я с равным удовольствием ношу и костюм, и сутану. Щекочет, знаете ли, нервы. Это все равно, как после девочки взять мальчика, а после мальчика – девочку.       Я залился краской и сделал шаг назад: это просто черт знает, что такое!.. А, может быть, мне лучше утопиться?       - Не бойтесь, юноша, вас насиловать никто не собирается, - усмехнулся Дрие. – Во всяком случае, пока.       Лотарингский тем временем налил в кофе добрых пол рюмки коньяка и протянул мне чашку.       - Ваш кофе. И не смотрите на меня, как Абдулла на Мойшу – здесь нет ни яда, ни снотворного. Пейте и садитесь, не стойте на солнцепеке.       Дрие тем временем расположился во втором шезлонге и, обменявшись понимающим взглядом со своим загадочным знакомым, негромко рассмеялся.       Я взял чашку, но тут же поставил ее обратно: рука дрожала так, что я едва не расплескал кофе.       «Не трусить, - приказал я себе. – Ты мужчина, или ты сопливый щенок?.. Немедленно утри сопли. Эти негодяи ведь специально пугают тебя.       - Зачем вы привезли меня сюда? Что вам нужно? – довольно спокойным голосом спросил я. – И вообще, по какому праву вы хватаете людей прямо на улице?       - А вы что же, пришли бы сюда по собственной воле, если бы, скажем, я вас пригласил? – с насмешкой прищурился Лотарингский.       - Нет, - честно признался я.       - Ну, вот видите.       - А, если я заявлю в полицию? – сдерживая дрожь, напомнил я. – За похищение несовершеннолетних, между прочим, знаете, сколько дают?       - Вы, молодой человек, сначала выйдете отсюда, прежде, чем заявлять, - ласково заметил Дрие.       Я невольно побледнел.       - Ну, вы, падре Стефан, совсем запугали мальчика, - Лотарингский внимательно посмотрел на меня, а затем приказал одной из карамелек. - Кармелита, принеси молодому человеку стул, а то он еще в обморок хлопнется.       Полногрудая гладкая брюнетка принесла мне крошечный табурет. Чувствуя противную тошноту под сердцем, я сел и потянулся за кофе.       - Как поживает наш прекрасный друг? – одним глотком допив коньяк, развязно поинтересовался Дрие.       - Вы кого имеете в виду? – прикинулся дурачком я.       - Я имею в виду блистательного и несравненного монсеньора, графа Монсегюр, великого магистра ордена тамплиеров.       - Которого некоторые именуют Прекрасным, - тут же подхватил Лотарингский.       - А некоторые – Инкубом, - закончил Дрие.       Я отхлебнул кофе и вопросительно посмотрел на депутата.       - Выходит, вы знаете о том, кто спас вас от бандитов?       Тот усмехнулся и, протянув руку, сдержанно погладил по волосам одну из прильнувших к нему голых рыбок.       - Не знал. Отец Стефан мне сказал. И дал совет, как найти графа. Именно следуя этому совету, вас сюда и привезли.       - Да-да, - глумливо оскалился падре (его белые острые зубы зловеще мерцали на фоне смуглого лица и еще более делали его похожим на пирата, который зачем-то вырядился священником). – Если вы хотите получить Прекрасного, возьмите господина Грунина, а Прекрасный явится сам. Вот увидите.       По высокому чистому лбу Лотарингскрго пробежали едва заметные морщинки.       - Неужели этот молокосос и вправду настолько дорог монсеньору?       Стальные глаза священника с подчеркнутым пренебрежением скользнули по моему лицу.       - В это трудно поверить, но это факт.       Оба они умолкли, глядя на меня. Дрие – все с тем же пренебрежением, как на репейник, который сколько не счищай с одежды, все равно будет липнуть и колоть, а другой – с любопытством, как на редкой породы животное, повадки которого он хочет изучить.       Я с раздражением звякнул чашкой о блюдце.       - Ну, чего вы на меня уставились? Я вам не Колизей.       Лотарингский улыбнулся или, вернее, покривил свои красивые, благородной формы губы.       - Итак, молодой человек, вам придется ответить на некоторые наши вопросы. Вопрос первый: где находится замок монсеньора?       - На болоте, - ответил я, - точнее сказать не могу.       Дрие хмыкнул. Лотарингский сдвинул брови.       - Вопрос второй: где реликвии?       Я с дурашливым видом развел руками.       - Реликвии в кошке, кошка – у бабушки, а бабушка – у монсеньора. Попробуйте достать.       - Шут гороховый, - процедил сквозь зубы Дрие.       - Хорошо, - в синих глазах Лотарингского заискрился лед, но он по-прежнему оставался спокоен. – И основной вопрос: как долго вы, молодой человек, собираетесь вертеться вокруг несравненного графа Монсегюр, сбивая с толку и путая планы не только нам, смертным, но и так называемым Высшим?       - А вот это уже не ваше дело, - мило улыбнулся я и почти тут же грохнулся на спину – Дрие резким ударом ноги выбил из-под меня стул.       - Не нужно дерзить, мальчик, - с нотками зловещего удовлетворения произнес он, - иначе пожалеешь о том, что не утопился. Где Прекрасный?       - Я здесь!..       Голос раздался совсем рядом с неожиданностью выстрела.       Дрие уронил рюмку. Лотарингский медленно встал. Золотые рыбки, мигом сделавшись пунцовыми, а из пунцовых - бледными, застыли на месте, хлопая восхищенными ресницами.       В шезлонге на другой стороне бассейна напротив нас сидел Прекрасный. Несколько минут все присутствующие, судорожно ловя свои ускользающие сердца, молчали и смотрели. Смотрели жадно, во все глаза, как дети на рождественскую елку. Вот только мысли у всех у них были совершенно не детские.       А господин великий магистр, повелитель стихий, бог, морфей, святой и сердцеед в одном лице, небрежно закинул нога на ногу и спокойно повторил:       - Я здесь, господа. Вы желали меня видеть?       Дрие первым пришел в себя.       - С вами не соскучишься, великолепный дон. Что, испугались, как бы мы не споили вашего chere ami?.. Правильно испугались. Да и потом, он мальчик симпатичный. Как говорит наша рыбка Кармелита, «просто душка!» Есть множество вариантов, где и как его можно использовать.       - Не нужно пошлить, падре, - Прекрасный выразительно покривился, - я этого терпеть не могу. Перейдем к делу. Вы жаждали меня увидеть. Зачем?       - О, несравненный дон, я всегда жажду вас видеть. А зачем – вы и сами прекрасно знаете. Не буду уточнять, а то вы опять возмутитесь, что я говорю пошлости. Вот господин политик – другое дело, - падре Стефан с иронией кивнул на Лотарингского, который все еще не опомнившись от восхищения, тщетно пытался выровнять дыхание. – Он уже несколько дней просто бредит вами: вынь ему, видите ли, да полож человека, который спас его в лесу от головорезов Ермака.       Щеки Лотарингского сделались пепельными, а затем снова алыми.       - Послушайте, достопочтимый падре, - не сводя глаз с монсеньора, он чуть наклонился к Дрие, - оставьте меня с господином Монсегюром наедине, нам нужно побеседовать конфиденциально.       На губах Дрие мелькнула улыбка – высокомерная и ироничная.       - Да я все ваши тайны наизусть знаю. Я ведь тоже не последнее место занимаю в этом так называемом Проекте Великой реконструкции. Ну, да, если вам так будет сподручнее любоваться монсеньором, я сделаю вам такое одолжение и покину вас на пол часика. Могу даже прихватить с собой господина Грунина, - с издевательской любезностью предложил он.       - Пожалуй, это будет лишнее, - холодно бросил великий магистр.       - Не доверяете? Правильно делаете.       Дрие похабненько осклабился, и дверь за ним, слава богу, закрылась.       - А вы чего встали? – Лотарингский махнул рукой на девушек, которые не сводили зачарованных глаз с Прекрасного. – А ну, брысь отсюда!..       Девушки, нехотя, подчинились и, то и дело оглядываясь, словно стайка любопытных колибри, порхнули к выходу.       Мы остались втроем в огромном зале со стеклянным потолком. Между нами искрилась и сверкала теплая голубизна бассейна, на одном краю которого находились господин депутат и я, а на другом неподвижно застыл в шезлонге Прекрасный.       - Я вас слушаю, - глядя в глаза Лотарингскому, просто сказал он.       Молодой олигарх глубоко вздохнул и крепко сжал на груди чуть подрагивающие руки.       - Может быть, немного вина, господин Монсегюр? Ведь вы же, я знаю, любите красное виноградное вино.       - А что вы еще знаете обо мне? – усмехнулся Прекрасный.       На лице Лотарингского замороженное выражение сменилось едва заметной улыбкой.       - Все, что положено знать избранному.       - Избранному? – тихо повторил монсеньор. – И как давно вам известно о вашей так называемой избранности?       Синие глаза депутата потемнели, словно цветок, на который дохнуло морозом.       - Мне было тогда столько же лет, сколько сейчас господину Грунину.       Он кивнул на меня и после короткой паузы с какой-то почти детской робостью попросил сидящего на противоположной стороне бассейна Прекрасного.       - Можно мне подойти? Или – вы ко мне. Не удобно кричать на весь зал о том, что не предназначено для посторонних ушей.       Вместо ответа Прекрасный встал и, не торопливо обойдя бассейн, приблизился к нам.       - Говорите, я слушаю, - сказал он, опускаясь в шезлонг, где до этого сидел Дрие.       Лотарингский с замиранием сердца следил за каждым его движением. Казалось, что он с неимоверным трудом сдерживает желание протянуть руку и убедиться в том, что сидящий рядом красавец в черном шелковом костюме с изящной черной тросточкой под мышкой не плод его воображения.       - Если бы вы были человеком, я бы сказал: «Странный вы человек, господин Монсегюр». Но, поскольку вы ангел… Видимо, ангелы тоже бывают странными. Вы ведь сейчас легко могли перейти по воде, но зачем-то сделали круг, обходя бассейн.       Губы Прекрасного тронула холодная улыбка. Я уже хорошо, даже очень хорошо знал эту его высокомерно-ледяную улыбку, с которой он обычно бросал вызов своим манерам джентльмена.       «Сейчас скажет какую-нибудь грубость», - подумал я, и не ошибся.       - Это все равно, если бы вы, Андрей Николаевич, захотели прокатиться от спальни до сортира на автомобиле. Или же запить шампанским слабительное. Так же пошло.       Лотарингский было нахмурился, но не выдержал и почти тут же рассмеялся.       - Да, господин ангел, язык у вас, как жало. Честно говоря, я думал, что вы немного другой. Не внешне, нет: красота ваша затмевает солнце и заставляет звезды бледнеть от зависти. Просто я не думал, что вы такой, как бы это сказать поточнее?.. Неласковый и прямой.       - А вы, месье Лотарингский, нуждаетесь в том, чтобы вам кто-нибудь подтирал сопли? Мне это так не показалось.       - Спасибо, - с едва заметной горечью отозвался тот и, крепко сцепив, переплетя на груди руки, после небольшой паузы заговорил – негромко, то и дело останавливаясь, словно подбирая слова:       - Мне было тогда почти столько же лет, сколько вам сейчас, Грунин. Однажды, когда я возвращался домой из школы, меня сбил пьяный водитель на мотоцикле. Когда меня привезли в больницу, я уже не дышал, а во время операции впал в кому. Доктора сказали родителям, что нет никакой надежды. Мать упала в обморок, и над ней хлопотали медсестры. А отец вышел из больницы и пошел, не думая и не разбирая дороги, просто, куда глаза глядят. Он шел по Арбату и увидел ЕЕ. Она стояла посреди улицы, средних лет женщина, некрасивая, рыхлая, вульгарно и крикливо одетая. Ее зеленый плащ и зеленая старомодная шляпка с рюшами ярким пятном врезалась в угрюмую слякоть поздней осени. Однако люди шли и не видели ее – они смотрели сквозь нее пустыми равнодушными глазами. И только мой отец ее увидел. Она кивнула ему приветливо, как старому знакомому, и глаза у нее были, словно полуночное небо над давно исчезнувшим с лица земли городом.       - Мадам Петраш? – я с любопытством вскинул глаза на рассказчика. – Вы с ней знакомы?       - Терпение, юноша, имейте терпение.       Он легонько щелкнул пальцами. Вошла Кармелита, катя перед собой небольшой сервированный столик. Кроме бутылки красного вина и бокалов, на нем была корзина с персиками и виноградом и коробка конфет.       «С коньяком!» - ревниво отметил я.       - Хорошо, Кармелита, а теперь пошла, пошла, милая, - как собаке, удачно доставившей поноску хозяину, скомандовал Лотарингский.       Девушка, бросив на монсеньора обжигающий взгляд, тут же исчезла.       Я обратил внимание на бутылку. О-ля-ля!.. Это мы видели, знаем. Клянусь зачетом по химии, стоит такая бутылочка примерно так же, как месячная зарплата моего папеньки.       А Лотарингский между тем продолжил свой рассказ.       - Странная женщина подошла к отцу и сказала: «Мне нужен ваш сын, отведите меня к нему». И отец, чувствуя себя мухой, запутавшейся в паутине чужой воли, послушно повел ее ко мне. Я лежал под аппаратом искусственного дыхания, рядом со мной читала бульварный роман молоденькая медсестричка. Женщина подошла к кровати и, не обращая внимания на девушку, вырвала провода, соединяющие меня с аппаратом. «Что вы делаете?!» - обалдело взвизгнула та и бросилась за подмогой. «Сидеть!» - рявкнула женщина, и бедная медсестра безвольно, как кукла, опустилась на табурет. Мадам Петраш положила руку мне на грудь, и кожа прямо на глазах стала шипеть и плавиться, словно воск. Я вскрикнул, раскрыл глаза и уставился на нее. «Это чудо, чудо!» - воскликнул отец, падая к ногам женщины. Но та обратила на него внимания не больше, чем на птичку на подоконнике. «Что ты сейчас видел, когда спал? – глядя мне в глаза своими бездонными, как сила, сотворившая Вселенную, глазами, спросила она. – Кого ты видел?» «Бога», - просто ответил я и не соврал. Именно тогда, в состоянии комы, я в первый раз увидел вас. Мы проговорили всю ночь. Мадам Ванда (так она просила ее называть) рассказала мне о том, что я – избранный. Избранный стать апостолом нового Бога, который уже совсем скоро разрушит этот мир, как ошибку творения, и создаст новый по образцу того мира, из которого он вышел сам. «Что я должен делать?» - с готовностью спросил я. Мне было все равно, что делать, я готов был сию же минуту зарезать и отца, и мать, лишь бы еще раз хотя бы одним глазом взглянуть на прекрасного незнакомца, явившегося мне во сне. «Для начала – вырасти, - усмехнулась Ванда, - а потом поговорим». И тут же добавила решительно и серьезно: «У тебя будет та же миссия, что и у библейского огня, низвергнутого когда-то на Содом и Гоморру - уничтожить все лишнее и расчистить место для созидания».       В кромешной тишине Лотарингский откупорил бутылку и разлил вино по бокалам. Его рука чуть заметно дрогнула, когда он протянул бокал Прекрасному. На мгновение кончики их пальцев соприкоснулись, и мне почудилось, будто между ними пробежала искра, как между двумя обнаженными проводниками.       - Я смотрю, вы хорошо примерили на себя роль Предтечи, - усмехнулся великий магистр, слегка пригубив вино. – Не боитесь лишиться головы?       - Да ведь я ее уже лишился, - Лотарингский выразительно посмотрел на Прекрасного. – Лишился в тот день и в ту минуту, когда впервые увидел вас. А потому мне практически все равно, что со мной будет. Хотелось бы, конечно, пожить подольше, но это, как получится. Мое место рядом с вами.       Он медленно поставил бокал и распахнул халат. Я тихонько ахнул: с левой стороны груди у него какой-то каллиграфической замысловатой вязью была выжжена буква «А».       - Ванда отметила меня в первую нашу встречу.       - «А» - это апостол? – робко спросил я       - Можно сказать, что и так, - взгляд молодого человека бегло коснулся моего лица и тут же вновь улетел к Прекрасному. – А, кроме того, это начальная буква имени монсеньора.       Несколько секунд великий магистр смотрел куда-то сквозь нас, словно не видя и не замечая нас, как сквозь колышущийся над водой туман, а затем медленно закрыл глаза.       - Хорошо, - сказал он, - Ванда была так любезна, что рассказала вам о вашем предназначении. А вам она говорила о том, что я против так называемого «библейского огня», ровно, как и «всемирного потопа» и прочих чужеродных воздействий Высших, которые должны очистить Землю? Я против того, чтобы ломать этот мир.       В лице Лотарингского промелькнуло легкое любопытство.       - Иными словами, вы за эволюцию вместо революции. Но ведь это процесс неоправданно долгий, рискованный и вообще – нерентабельный.       - Ничего, я подожду, - улыбнулся Прекрасный. – Куда спешить тому, у кого впереди вечность. Да и потом, я просто обожаю риск. А насчет нерентабельности… Что ж, бог должен уметь быть бескорыстным.       Лотарингский озадаченно потер подбородок.       - Простите, я не совсем понимаю, вернее, я совсем не понимаю, зачем вам это надо. Вы готовы идти на серьезный конфликт с Высшими, готовы поставить на карту собственное бессмертие – ради чего?. Ради вздорной космической пылинки с 6-7-ю материками и народонаселением среднепереполненного клоповника?.. Вы что же, как Дон Кихот, мечтаете искоренить всякое насилие?       - Нет, - сказал Прекрасный, снова глядя куда-то в потолок, - во мне прагматизма не меньше, чем романтичности. Я хорошо помню, что насилие – одна из непривлекательных, но непременных сторон этого мира. Насилие и добрая воля – две стороны одной медали. До тех пор, пока существует одно, будет существовать и другое. Моя задача – сохранять все это в равновесии.       - Но ведь Высшие, - начал было Андрей Николаевич.       Глаза Прекрасного подернулись загадочной дымкой, он снова лениво коснулся губами бокала.       - Высшие – это Высшие. А я – это я.       - Вы играете с огнем, изумительный дон.       Монсеньор легонько подул на ладонь – в то же мгновение в руке его, словно желтая орхидея, вспыхнул, расцвел огонек.       Андрей Николаевич вздрогнул и с удивлением протянул руку, но тут же обжегся и принялся дуть на пальцы.       - Я сам огонь, - усмехнулся Прекрасный, - а потому могу играть с ним, как и сколько пожелаю. Что же до Высших… Наша война началась не вчера и окончится далеко не завтра.       - И вы надеетесь победить? Я знаю, что вы очень сильны, но ведь не сильнее же Всемогущих.       Великий магистр посмотрел на нас, и щеки его слегка порозовели.       - Надежда – дитя робкое, но уж, если это дитя прилепилось к сердцу, то прогнать его будет просто кощунством. А насчет моей силы… У меня в этой борьбе есть одно маленькое преимущество – в моих жилах есть капля человеческой крови. Благодаря ей, я лучше знаю и понимаю людей. Они ведь гораздо сложнее, шире, гибче и практичнее, чем думают о них Высшие. Вот, например, вы, Андрей Николаевич.       - Я? А что, я? – тут же с опаской подхватил Лотарингский.       Прекрасный поставил свой бокал на стол и улыбнулся с профессиональной откровенностью опытного соблазнителя.       - А то, что вы, Андрей Николаевич, тот, кого Высшие избрали орудием божьего гнева, сейчас сидите и в уме прикидываете, как бы поймать рыбку, не замочив при этом рук.       - Что вы имеете в виду? – покраснел Лотарингский. – А впрочем, - он покраснел еще больше, - вы правы: я сейчас действительно думаю о том, как бы завоевать ваше расположение, не потеряв при этом расположения Высших.       Улыбка Прекрасного исчезла, а взгляд снова сделался равнодушным.       - Я уверен: со временем люди и сами научатся балансировать между добром и злом, и тогда…тогда этот мир не будет отторгнут Высшими, как забракованный. Люди смогут сами убрать из него то лишнее, что мешает им жить, и усовершенствовать свою жизнь так, как они представляют себе совершенство.       - И что же для этого нужно?       - Не так много. Для начала нужно представить себе это совершенство. Затем найти пути, которые к нему ведут, и вычислить наиболее удобный путь. Ну, и наконец, иметь силы и желание идти по нему.       Прекрасный взял из коробки конфету и откусил кусочек, выпивая коньячную начинку. Лотарингский не сводил с него глаз, а затем сказал медленно, словно констатируя малоутешительный факт:       - Как я понимаю, я оказался сейчас в положении бутербродного масла?..       - Похоже на то, - подтвердил Прекрасный.       Лотарингский задумался, а затем сказал, негромко и неторопливо, чуть растягивая слова:       - Мадам Ванда сказала, что в случае, если вы не подчинитесь Высшим и будете продолжать свою игру, вы будете наказаны – безжалостно и бескомпромиссно.       - Ну да, - Прекрасный снова принялся за конфету.       «Да, он не граф Монте-Кристо, - с грустью подумал я, - тот в доме врага не брал в рот ни крошки. Одно из двух: либо он не считает депутата своим врагом, либо ему просто наплевать на все условности».       - Конечно же, я буду наказан – на то они и Высшие, чтобы карать.       - Вам угрожает смерть? – прямо спросил Лотарингский; желтая искра в его синих глазах сделалась алой.       Монсеньор вздохнул и вытер пальцы салфеткой.       - Ангелы бессмертны. Назовем это так: у меня отнимут право жить на этой Земле какое-то время – сто лет, тысячу, или даже несколько тысяч лет. В зависимости от степени моей вины и силы моего сопротивления.       Андрей Николаевич вздохнул.       - Есть шанс, что вы одумаетесь и покоритесь воле Высших? Насколько я знаю, по условиям договора, если юноша не вспомнит, то вы должны будете отказаться от борьбы.       - Ну, мало ли, что еще может случится за три дня, - вкрадчиво улыбнулся Прекрасный и встал. – Спасибо за угощение: конфеты замечательные, а вино – так себе. Пойдемте, Грунин, а то бабушка будет волноваться.       Я с готовностью подскочил.       - Постойте, - Лотарингский встал вслед за нами, потянувшись за Прекрасным, как нитка за иголкой. – Скажите, как мне вас найти при надобности. Оставьте свои координаты. Не волнуйтесь, я ничего не скажу об этом Дрие, - добавил он с понимающей улыбкой.       - Вам не нравится падре Стефан, Андрей Николаевич? – великий магистр с удивлением приподнял брови. – И чем же это он вам не угодил? Своим сомнительным чувством юмора?       Лотарингский покраснел и отвел глаза в сторону.       - Он совершенно по-скотски влюблен в вас. Если это вообще можно назвать любовью.       - А вы? – монсеньор быстро вскинул глаза на Андрея Николаевича. – Вы?..       - Я тоже, - покраснев еще больше, но, не отводя взгляда, тихо сказал он.       Прекрасный помолчал, затем вынул из кармана телефон.       - Благодарю за откровенность. Вот, - он протянул телефон Лотарингскому. – Здесь всего лишь один номер. Если вам будет, что мне сказать, помимо того, что вы мне уже сегодня сказали, наберите его. До встречи, Андрей Николаевич.       Лотарингский сделал было движение, чтобы протянуть ему руку, однако Прекрасный оборвал эту попытку быстрым кивком и пошел к двери. Я церемонно с дурашливо-издевательским видом раскланялся и бросился следом за ним.