Ангелы Бездны. Восхождение.

      Стоящая за дверью охрана смерила нас пустым, ничего не выражающим взглядом и даже пальцем не пошевелила: должно быть, мы для нее были чем-то вроде сквозняка.       У самых ворот подслеповато щурилась на солнце черная «Хонда».       - Вы приехали сюда на машине? – удивился я.       Прекрасный ответил мне выразительным взглядом.       - Понял, понял! – тут же спохватился я. – Про шампанское и сортир я уже слышал.       Мы сели в автомобиль. На переднем сидении лежал мой рюкзак с зимними ботинками и сумка с учебниками.       - Все-таки нашли и подобрали? – с грустью вздохнул я. – А я так надеялся, что их оставили у себя мордовороты       Лотарингского в качестве боевого трофея.       - Не дождетесь, - усмехнулся Прекрасный, садясь за руль.       Я обернулся, чтобы бросить вещи на заднее сидение и от неожиданности подпрыгнул так, что стукнулся головой о металлический потолок.       Сзади, откинувшись в кресле, в расслабленно-умиротворенной позе сидел Дрие.       - Что вы здесь делаете? – хриплым дискантом взвизгнул я.       - Сюрприз, - осклабился тот.       Прекрасный, не оборачиваясь, положил руки на руль.       - Кажется, я не приглашал вас в мою машину, падре Стефан.       - Ах, извините, еще шире осклабился Дрие. – Я думаю, что лицу духовному простительны такие вот маленькие шалости.       - Лицу духовному – может быть, - в тон ему ухмыльнулся монсеньор, - но вы, Дрие, как были варваром наемником, так и остались им.       - Рыцарем наемником, - быстро поправил падре.       - Не важно. То, что вы надели сутану, еще не значит, что под ней вы сможете скрыть свою варварскую натуру.       - Ах, ах, ах! – Дрие выразительно покачал головой. – Мой прекрасный, мой несравненный дон изволит гневаться!..       - Я не ваш, - быстро оборвал его монсеньор. – И никогда вашим не был.       - Неужели? – нахально прищурился Дрие. – И даже - в подвалах инквизиции? И без малого десять лет подряд каждой ночью в покоях Монсегюра?.. И – на яхте в Тихом океане?..       Я сидел рядом и отчетливо услышал, как великий магистр скрипнул зубами.       «Ну, сейчас от господина аббата останется только кучка пепла», - с удовлетворением подумал я.       Однако Прекрасный взял себя в руки и, нахмурившись, тихо произнес:       - Не испытывайте моего терпения, Дрие. Для вас это небезопасно. Что вы мне хотели сказать? Ведь именно для этого вы забрались сейчас в мою машину.       - А, если я просто захотел вас увидеть? Ведь далеко не каждый день вы балуете меня своим несравненным ликом, господин Монсегюр. Вот я и воспользовался случаем. Впрочем, нет, не только.       Он быстро наклонился и положил руки на спинку кресла великого магистра.       - Я хочу кое-что предложить вам.       - Я слушаю, - не изменяя позы, монсеньор чиркнул зажигалкой, и в салоне повисло терпкое облачко сигаретного дыма. –       «Покалякаем о делах наших скорбных», как говорил один известный авторитет.       - Вы напрасно смеетесь, Монсегюр, - наклонился Дрие к самому уху Прекрасного так, что их головы почти соприкоснулись. – Дела ваши и вправду оставляют желать лучшего. Ставлю девяносто процентов против десяти на то, что господин Грунин так ничего и не вспомнит – я знаю Ванду, уж, если она что-то делает, то делает на совесть, так, что комар носа не подточит. А потому через три дня вам, скорее всего, придется сжать в кулак свое чувствительное и гордое человеческое сердце и следовать воле Высших. Вы – бог-император этого мира, избранный, коронованный и приведенный к присяге. Другое дело, что, давая клятву, вы обманули Тех, Кто Вас Послал. Вместо того, чтобы присягнуть на верность общему делу Великой Реконструкции, вы поклялись оберегать ныне существующий мир от влияния других миров, как высших, так и параллельных. А потому Высшие признали вашу клятву недействительной и теперь усердно делают вид, что ее вообще не было.       - Однако она была, - делая глубокую затяжку, сказал Прекрасный.       - Уж мне-то можете не повторять – я был при этом, - хитро усмехнулся Дрие. – Скорее всего, вас приведут к присяге повторно, и в этот раз такой финт, как в прошлый, уже не пройдет. А потому у вас не остается выбора. Условия соглашения таковы, что вы лишаетесь всякого права на борьбу. Но, насколько я вас знаю, вы не покоритесь: вспомнит юноша, или нет, в любом случае вы не станете орудием в руках ваших Создателей. Тогда, что вам остается?.. Самоуничтожение? Как в прошлый раз?       Я невольно вздрогнул и посмотрел на Дрие – о чем это он? Но священник не обращал на меня внимания – он смотрел только на монсеньора. А Прекрасный молчал – он нервно мял сигарету и смотрел куда-то в окно, где на лужайке дети играли в мяч: мяч большой и огненно-желтый напоминал солнце.       - Подумайте, мой дорогой дон, а стоит ли? – вкрадчиво продолжал нашептывать Дрие, осторожно касаясь губами шелковистого локона молодого человека. – Стоит ли вновь принимать страдание и самому заставлять страдать тех, кто вас любит? Не лучше ли прислушаться к совету вашего верного слуги, который подскажет вам выход и предложит помощь?..       Он на секунду умолк, ожидая, что ответит монсеньор, однако мон-сеньор хранил молчание, и Дрие продолжил еще тише:       - Возьмем хотя бы эту вашу машину – прекрасный автомобиль, зверь, красавица, а вынь из нее крошечный винтик, и она превратится в груду металлолома. Так точно и замысел – самый совершенный, тысячу раз рассчитанный и просчитанный. Если убрать из него крошечное, но важное звено, он просто разлетится в прах на желания и фразы.       - Что вы мне предлагаете? – не оборачиваясь, быстро спросил Прекрасный.       - Убить Лотарингского, - так же быстро и тихо ответил Дрие.       У меня внутри все похолодело. Не то, что мне так уж симпатичен был господин депутат, но… Дрие так запросто говорил сейчас об этом, будто бы речь шла о комаре или о мухе – раз, и прихлопнул!..       Прекрасный даже бровью не повел, но я видел, что он слушает, он очень внимательно слушает священника.       А Дрие, ободренный его вниманием, все говорил и говорил:       - Вам даже делать ничего не придется. Ведь, если вы вмешаетесь, то Эти С Нимбом начнут кричать, что вы специально это сделали, чтобы освободить себя от соблюдения договора. А вот, если это сделает кто-нибудь другой… Ну, скажем, я – это будет всего-навсего смерть во время поединка. Или же просто убийство, например, из ревности, или же просто потому, что мне не понравился запах его сигарет. Высшие, конечно, поймут, что к чему, однако никаких доказательств вашей причастности у них не будет. Таким образом, идея Великой Реконструкции будет лишена карающей молнии в лице наместника бога-императора на Земле, а бог-император лишиться своего апостола. Высшим придется пересмотреть свой план, а это – время. Какую-то тысячу лет, возможно, вы выиграете. Решайтесь, умопомрачительный дон: одно ваше слово, и я к вашим услугам.       - И за эту услугу я буду вам должен? – делая новую затяжку, бесстрастно поинтересовался Прекрасный. – Что я буду вам должен?       Дрие тихонько рассмеялся – словно песок зашуршал под ногами случайного путника.       - А, если я сделаю это бескорыстно, так сказать, по старой дружбе?.. Я понимаю, что в человеческое благородство сейчас мало кто верит, но все-таки…       Прекрасный хмыкнул и погасил сигарету.       «Слишком поспешно», - отметил я, не сводя глаз с нервного соцветия его пальцев.       - Рассказывайте эту сказку кому-нибудь другому, господин аббат, - сказал он. – Может быть, человеческое благородство и существует, только к вам оно не имеет ни малейшего отношения. Что вам нужно?       На лице Дрие мелькнула гримаса откровенной ненависти и откровенной страсти. Это не была страсть влюбленного, скорее, это была страсть воина, всепоглощающая и ненавистная, страсть к прекрасному замку, который ему никак не удается завоевать.       - Вас не проведешь, господин Монсегюр, - усмехнулся он. – Я знаю, вы меня ненавидите, но вы слишком умны и слишком хорошо себя контролируете для того, чтобы ненависть ослепила вас настолько, чтобы вы не смогли рассуждать здраво. За свою услугу я прошу не так уж много – всего лишь обмочить губы в кубке вашей страсти.       - Иными словами, - нахмурился монсеньор.       - Иными словами я прошу подарить мне ночь любви. Одну-единственную, не больше, не меньше. Ночь за жизнь. Точнее – за смерть.       - Ничего себе – запросы! – возмутился я. – Да кто вы такой, чтобы…       - Заткнись, молокосос! – Дрие бросил на меня яростный взгляд. – Твое драгоценное мнение здесь никого не интересует.       - Вы…вы просто, - я стиснул кулаки с явным намерением засветить ему по физиономии. – Если вы сию же минуту не уберетесь из машины, я вам глаза на задницу натяну, да я вас…       - Прекратите, - тихо сквозь зубы бросил Прекрасный. – Вы мешаете мне думать.       Дрие замер, почти не дыша. Я убрал руки. Нет, сейчас я просто не понимал Прекрасного!.. Вместо того, чтобы распылить этого негодяя на молекулы, или, в лучшем случае, вышвырнуть из автомобиля, он о чем-то там еще думает! Неужели он и в самом деле может принять предложение Дрие?       - Что такое для инкуба ночь любви? Пусть даже со злейшим врагом, - вкрадчиво напомнил между тем священник. – Ваша ненависть в какой-то степени придаст изюминку процессу, как червоточинка придает яблоку особый вкус.       Монсеньор встретился глазами с Дрие в лобовом стекле и презрительно покривил губы.       - Я вовсе не думаю о том, желаю ли я, или не желаю делить с вами ложе. Как вы изволили выразиться, для инкуба это пустяки. Я думаю, нужна ли мне в данный момент смерть Лотарингского.       Торжествующая улыбка медленно сползла с лица Дрие.       - И что же вы надумали?       - Еще не знаю. Да и потом… С чего вы взяли, падре, что вы настолько незаменимы? Лотарингского может убить кто угодно. Да вот хотя бы – он! – Прекрасный, не дрогнув, кивнул на меня. – Причем совершенно бескорыстно. Не правда ли, Грунин?       Под его испытующим взглядом я невольно потупился.       - Ну, не знаю. Если вам действительно это необходимо, то да, конечно. Я попробую.       Дрие фыркнул и громко рассмеялся.       - Он попробует!.. да вы знаете, молодой человек, что господин Лотарингский, не смотря на смазливую внешность и лоск столичного денди, в совершенстве владеет всеми видами восточных единоборств и ломает в руках кирпичи, как баранки?.. Да он вас в бараний рог скрутит!       - Не скрутит, - упрямо возразил я. – Я тоже кое-что умею.       - Ах, ну да, ну да, с таким учителем, как монсеньор, - с насмешливым почтением протянул он. – Итак, драгоценный дон, каков будет ваш ответ?       Прекрасный снова положил руки на руль и вздохнул.       _- Мне нужно все хорошенько взвесить. Я сообщу вам свое решение. А сейчас будьте так добры покинуть мою машину, нам нужно ехать.       - Хорошо, - Дрие открыл дверцу и еще раз оглянулся на Прекрасного. – Только не тяните с ответом, Монсегюр, осталось не так много времени.       Он вышел, дружелюбно, почти лениво кивнув на прощание. Я ответил ему ненавидящим взглядом. «Хонда» тихонько вздрогнула, и мы поехали.       - Вы, - почти одновременно повернувшись друг к другу, в один голос начали мы с Прекрасным.       Я тут же осекся, монсеньор улыбнулся.       - Ну, спрашивайте, что же вы, - сказал он.       - Нет, вы первый. Меня с детства учили уступать старшим.       - Что ж, в следующий раз я вам это напомню, когда вы вздумаете снова меня поцеловать, - фыркнул он и, набирая скорость, спросил:       - Вы и вправду сделаете все, что я вам прикажу? Вплоть до убийства?..       - А цена останется та же? – нагло поинтересовался я.       Нахмурившись, он чуть покосился на меня.       - Я так и думал, что вы – нахальный, испорченный мальчишка. Да еще, оказывается, и шкурник.       Я невольно покраснел.       - Да, нет же, нет. Это я просто неудачно пошутил. Конечно, я сделаю все, что вы мне скажете. И взамен не попрошу ничего. Ведь я же люблю вас, и рано или поздно вы это поймете. Скажете угнать самолет – угоню, обчистить банк – сделаю. Скажете убить…       - Расслабьтесь, юноша, - делая поворот, спокойно бросил Прекрасный. – Я тоже пошутил. Неужели я похож на того, кто привык загребать жар чужими руками? Неужели я похож на того, кто может сделать из другого убийцу, тем более – из ребенка?..       - Но я – не ребенок! – негодующе воскликнул я.       - Это не имеет значения, - мрачно заметил монсеньор. – Если мне потребуется убить человека, я сделаю это сам.       По его мрачному тону я понял, что сейчас к нему лучше не лезть, и умолк. День клонился к вечеру: загородное шоссе переливалось огнями, а лес за окнами автомобиля струился одной непроницаемой черной полосой.       На лужайке перед замком Зингарелла гуляла с Дафной. Завидев нас, щенок радостно взвизгнул и, полностью игнорируя меня, как будто бы я был пустым местом, со всех своих коротеньких толстых лапок затрусил к Прекрасному.       Однако тот не оценил его порыва. Невозмутимо переступив через малышку, он стал подниматься по лестнице.       - Добрый вечер, монсеньор, вы как раз к ужину, - раскрывая дверь ему навстречу, улыбнулся Домиан.       - Спасибо, я не голоден, - не глядя на мага, на ходу бросил монсеньор. – Вот его накормите, - он небрежно кивнул в мою сторону и исчез в темноте.       Зингарелла и Домиан, поджав губы, посмотрели на меня.       - Дурное настроение?       - Ага, - сказал я, подхватывая Дафну под теплое пузико. – В вашей магической плоскости, господа волшебники и чародеи, все какое-то не такое, словно наизнанку вывернутое. Священники предлагают убийство, Атилла-разрушитель в душе оказывается романтиком, а соблазнитель-инкуб – ну, просто-таки какой-то прекрасный Иосиф с повадками конкистадора. Кормите меня, уважаемый шеф-повар, мой мозг не привык к таким нагрузкам, а потому его желательно почаще подпитывать вашими восхитительными котлетами.       За ужином ели только я и Дафна – все три мага о чем-то напряженно и сосредоточенно раздумывали, а бабушка уже давным-давно спала.       - Ставлю сто против ста – он не станет убивать депутата, - размешивая ложечкой холодный жасминовый чай, подала голос Мадлен.       - Не буду спорить, не знаю, - Домиан аккуратно протянул Дафне кусочек пирожного на ладони. – Раньше знал, а сейчас… Монсеньор очень изменился. Противостояние с Высшими сильно его ожесточило.       - Может быть, - сказала Зингарелла и странно покосилась на меня. – Однако в глубине души он все равно остался романтиком. Быть может - последним романтиком в этом мире. Он верит в то, что любовью можно очиститься.       Я вспомнил взгляд монсеньора тогда в лодке, когда я его поцеловал, и почему-то поверил Зингарелле.       Домиан отложил пару бисквитов с шоколадным кремом и поставил на поднос дымящийся кофейник.       - Отнесите монсеньору, Влад. Не бойтесь, у него нет привычки швыряться кофейниками.       Я улыбнулся и взял поднос.       - Да ради бога, пусть швыряется. Я привык уворачиваться.       Дверь в комнату графа была не заперта. Поскольку руки у меня были заняты, я вошел без стука. Однако Прекрасного не было в спальне. Тонкий аромат сирени нежно щекотнул ноздри – видимо, монсеньор зашел сюда на минуту и тут же куда-то вышел. Я оставил поднос на столе и выскочил из комнаты, как гончая, берущая след.       Нашел я его на площадке перед замком. Он сидел на ступеньке, упершись в колени подбородком, и смотрел на сияющие вдоль аллеи белые огоньки фонарей. Вернее, не столько смотрел, сколько… Взмах ресниц – и фонари гаснут, ночь словно бы растворяется в черных чернилах. Мгновение, новый взмах ресниц – и аллея снова сияет, словно усыпанная бриллиантами молния-застежка на бархатном платье ночи.       - Развлекаетесь? – спросил я и протянул ему пирожное. – А звезды вы так же легко можете погасить?       Он взял пирожное, разломил пополам, протянул мне половинку и сказал, глядя на туманную белизну Млечного Пути.       - Я думаю, что да. Если погасить звезды – все разом, навсегда – жизнь исчезнет. Вселенная превратится в гигантскую черную дыру. Я как-то сказал об этом Часовщику. В тот день я был очень зол, меня душило отчаяние. Я сказал: «Если вы уничтожите земной мир, я уничтожу мир вообще».       - Вы им угрожали? – жуя пирожное, искренне восхитился я.       - Да, я им угрожал.       - И что же Часовщик?       - А Папаша Ург рассмеялся этим противным своим старческим смехом и сказал: «Не нужно кидать понты, красавчик. Ты – творец, а не убийца».       - Он прав?       - Отчасти. Он не учел одного. В минуты отчаяния творец порой разбивает, уничтожает созданное им творение – разбивает отчаянно, в прах, чтобы не мозолило больше глаза.       Забывшись, он крепко стиснул руку и раздавил пирожное.       - Вот черт! Достаньте у меня из кармана платок, Грунин!       - Простите, это я виноват. Позвольте вам помочь.       - Погасить звезды? – прищурился Прекрасный.       - Нет, всего лишь вытереть крем.       Я вынул носовой платок и… Я почувствовал, как его рука внезапно дрогнула в моей руке, а ночь вдруг зазвучала, запела, словно черная скрипка черного маэстро. В моей груди родилось и забилось солнце, которое погасить был не в силах не один Демиург, и даже вот этот сидящий передо мной красавец с сиреневым дурманом в волосах. Не мог, потому что этим солнцем был он сам.       Я наклонился и слизнул крем с его пальцев – слизнул медленно, лаская, стараясь продлить удовольствие. Он замер, застыл, окаменел, будто бы у него в одно мгновение остановилось сердце, и его рука в моей руке сделалась горячей, словно кусочек солнца.       - Александр, - я поднял голову, ища глазами его глаза.       Резкий удар в грудь заставил меня отшатнуться, перекувыркнуться и, сосчитав задницей мраморное великолепие ступеней, кубарем скатиться вниз. Я даже закричать не успел, как уже лежал на клумбе среди тюльпанов, как Белоснежка среди карликов в красных шапках.       - Целы? – по-прежнему сидя на ступеньках, спросил Прекрасный.       Я охнул и приподнялся. Губы мои все еще были в креме.       - Знаете, Мистер Абсолютная Красота, - вытирая рот рукавом ру-башки, сказал я, - у вас либо врожденные садистические наклонности, либо вы просто не задумываетесь над тем, что делаете. Если вы и дальше будете что ни день сбрасывать меня то с балкона, то с лестницы, то с лодки, я, скорее всего, просто не доживу до конца недели.       - Куда вы денетесь, - хохотнул он: его белое кимоно в темноте сливалось с белой лестницей, и черные волосы словно бы жили отдельно, сами по себе, отсвечивая изумрудными искрами. – Да и потом, из лодки вы сами упали. Если не хотите жесткой посадки, не распускайте руки.       - Да ведь я же не руками сделал то, что вас так возмутило! – нахально прищурился я.       - Ну, значит, в следующий раз я нечаянно прищемлю дверью ваш язык, - сказал он не зло, но довольно резко и встал. – Я иду спать, а вы, как хотите.       И тут у меня лопнуло терпение. Я вскочил, спотыкаясь в темноте и ломая тюльпаны.       - Черт возьми, господин Прекрасный!.. Можете отрезать мне язык, но ведь вы…вам было приятно то, что я сделал. Можете говорить все, что угодно, но я видел. Вам понравилось. Ну, не лгите, ведь вам же понравилось мое прикосновение?..       Он остановился на самом верху лестницы и посмотрел на меня.       - Да, мне понравилось, - сказал он просто.       Я опешил. Я попытался понять и ни черта не понимал.       - Но тогда почему, почему вы запрещаете мне прикасаться к вам, как будто я зачумленный?       Я не видел в темноте его глаз, однако хорошо чувствовал на себе их сияние – теплое, загадочное и бескомпромиссное.       - Я следую пунктам соглашения, - сказал он с легкой запинкой, - а вы мне мешаете. Вы так торопитесь умереть? Или же в такие минуты у вас напрочь отшибает мозги?       - Да помню я, помню, - я с раздражением ударил ладонью по на-смешливо щурящимся красным головкам тюльпанов. – Вы не имеете права на какой бы то ни было физический контакт со мной, потому что это, видите ли, является вмешательством в мои воспоминания.       - Я не имею права ни на какой контакт, - спокойно и серьезно, словно врач, констатирующий у больного печеночную колику, сказал он. – Я могу только наблюдать за вами, направлять и корректировать ваши действия.       - А мои чувства? – снова вспыхнул я.       - А ваши чувства сожмите в кулак и засуньте куда подальше. Все, считайте, что лекция закончена. Идите спать, завтра поедем в «Экскалибур».       Его белое кимоно колыхнулось в темноте и исчезло.       Я сел на нижнюю ступеньку, отряхивая перепачканные землей штаны. Сердце мое стучало, как сумасшедшее, и я ужасно боялся этим своим взволнованным стуком вспугнуть робкую надежду, которая несколько минут назад вспыхнула и зажглась в моей груди. Ведь я же не ослышался, нет, он действительно сказал, что ему приятно мое прикосновение. Да и я сам! Этот его взгляд в лодке в ответ на мой поцелуй – до сих пор все внутри дрожит, стоит только вспомнить! Проклятое соглашение. Если бы не оно, кто знает, а пришлось бы мне так часто изображать из себя Ваньку-Встаньку…       Дверь в его комнату была слегка приоткрыта, и оттуда нежным желтым зайчиком пробивался свет. Я осторожно заглянул и обалдел. Монсеньор стоял на коленях у кровати, спрятав лицо в алом соцветии простыней; его руки нервно мяли и комкали шелк.       - Вы плачете? – вне себя от изумления спросил я.       - Нет, я молюсь, - не поднимая головы, сказал он.       Я удивился еще больше: ну и ну!.. Кому может молиться бог? Ведь не этим же, в самом деле, Всемогущим садистам, которые превратили наш мир в свою экспериментальную лабораторию!..       Мой невысказанный вопрос почти что осязаемой плотью повис в воздухе, и монсеньор, поймав его, словно брошенный мною мячик, не поворачиваясь, глухо ответил:       - Да, Грунин, я верю в то, что где-то там есть БОГ – единственный, истинный, всепрощающий, милосердный. Этот бог есть Любовь. Та любовь, которая когда-нибудь будет править миром.       У меня мороз прошел по коже. Я прикрыл дверь. Его слова затронули тайные струны моего сердца: в глубине души я ведь тоже верил в то, что где-то там есть Нечто или Некто, Тот, к кому может обратиться Любой, хоть святой, хоть убийца, ТОТ, КТО ПРИМЕТ И ПОЙМЕТ ЛЮБОГО. Как примет и насколько поймет? Я не знал. А спросить у монсеньора не отважился – я и так достал его до чертиков за этот вечер своими сомнительными нежностями.       Утром он сам отвез меня в школу.       - Скажите, - осмелился я заговорить по дороге, - если ваша цель и задача – соблюдать равновесие, то кто же тогда будет заботиться о милосердии, добре и справедливости?       - В идеале это должны делать сами люди.       - А не в идеале?       - А не в идеале мы имеем то, что имеем – насилие, равнодушие, цинизм, бездуховность.       - И когда же все это исчезнет? – не отставал я. – Когда люди изменятся?..       Его руки так крепко стиснули руль, что машина вздрогнула.       - А люди не хотят ничего менять. Их все устраивает. Душевная пустота не требует затрат – ни физических, ни энергетических. Здоровый эгоизм заменил людям бога. Попробуй-ка вдохни искру жизни в глиняного истукана, когда этот самый истукан против и руками, и ногами!..       В школе я был задумчив и мрачен: впервые мой мозг, занятый обычно кроссвордами, играми и расхожими цитатами из фильмов и книг, задумался о судьбах мира. Это было ново и это было тяжело. Да, Прекрасный тысячу раз прав – пустота легче. Пустое сердце ни перед кем и ни перед чем не несет ответственности.       На большой перемене, проходя задним двором мимо площадки для тенниса, я увидел, как четверо моих одногруппников отняли у шестиклассника телефон.       - Отдайте, ну, отдайте, пожалуйста! – смешно подпрыгивая, словно обиженный щенок, просил тот.       Телефон оказался в руках Димыча, высокого крепкого парня с набриалиненным ежиком волос.       - Вот сейчас позвоню и отдам со всеми потрохами, - небрежно усмехнулся он. – Сколько у тебя тут на счету?.. Ого, больше сотни! Зачем тебе столько? А с товарищами делиться надо.       Остальные заржали, подобострастно заглядывая Димычу в рот. Еще бы, он с 10-ти лет ходит в секцию по боксу. «Лучше попасть к директору в кабинет, чем оказаться в одном кабинете с разъяренным Димычем», - говорят у нас в школе. И говорят не просто так. Этой весной он уже успел отметелить двоих из нашей школы, причем одному парню из параллельной группы сломал палец на правой руке. Папашу его, конечно, вызывали в школу, но, поскольку его папаше принадлежат все автомастерские в нашем районе, дело, конечно, быстро замяли. Проблемы с автомобилями бывают у всех и, разумеется, всем хочется их решить быстро и подешевле.       Я всегда довольно равнодушно наблюдал за тем, как Димыч третирует малышню или пристает к девчонкам. Мне-то какое дело – меня же он не трогал!..       Однако сегодня то ли на меня так подействовал разговор с Прекрасным, то ли во мне просто изменилось что-то…       Я шагнул к ребятам и, одним резким, быстрым, уверенным движением вырвав телефон из рук Димыча, отдал его растерянному мальчишке.       - На, и беги отсюда!       Тот не заставил себя просить дважды.       На мгновение Димыч просто онемел от такой наглости, а остальные вытаращились на меня, как на камикадзе, решив, что мне, по всей видимости, срочно понадобился больничный..       - Ну, и что за дела? - опомнившись, Димыч сделал «зверское лицо». – Профессорский сынок решил поиграть в супермена? Да я тебя сейчас так разукрашу, что папочка родной не узнает!..       Он грозно надвинулся на меня, однако я, опередив его, сделал быстрое движение навстречу, и, схватив его правой рукой за ремень, легко, словно куклу из папье-маше, взметнул оторопелого парня в воздух.       Вся компания ахнула и расступилась, рассыпалась, словно карты в руках у разоблаченного шулера. Димыч был такого же роста, что и я, но намного шире и крепче, словно сильный и гладкий молодой пес бойцовой породы. И вот теперь этот самый пес, растерянно и жалко перебирая лапами, повис в воздухе.       - Влад, э-э-э, Влад, ты чего? – вмиг осипшим, будто после холодной воды, голосом повторял он. – Ты это…поставь меня на место.       - А где «пожалуйста»? – легко, как пушинку, поднимая его крепко сбитую тушу на вытянутую руку, невинно поинтересовался я.       - Пожалуйста, пожалуйста, отпусти меня!       Кто бы мог подумать, что у такого здоровенного парня окажется такой тонкий голос?.. Я разжал пальцы, и он рухнул к моим ногам, словно пакт для мусора.       - А телефончиком-то лучше пользоваться своим собственным, - переступая через его распростертое на асфальте охающее и стонущее тело, небрежно бросил я. – Так и надежнее, и разведка не достанет.       И под торжественное молчание я покинул школьный двор.       Воспользовавшись оставшимся до звонка временем, я выскочил в цветочный ларек неподалеку от школы и на тысячу рублей, которую ухитрился утром стрельнуть у Прекрасного, купил большой букет хризантем. Даже на пирожки себе не оставил – ничего, перетерплю как-нибудь, Домиан за завтраком до отвала накормил меня рубленными котлетами с кашей.       На букет все обратили внимание, однако спросить о том, кому он предназначался, после происшествия на заднем дворе, которое немедленно облетело школу, никто не решался.       Прекрасный заехал за мной после уроков: машину он на сей раз благоразумно оставил за два двора от школы, подальше от любопытных глаз.       - Я так понял, что Кличко сегодня отдыхает? – небрежно открывая дверцу, усмехнулся он.       - Ага, - расцвел до ушей я и протянул ему букет. – А это вам!..       Он с любопытством перевел глаза с меня на букет и обратно.       - Вам не нравится? – расстроился я.       - Нет, ну почему же? – он медленно взял букет, рассматривая его так, словно я преподнес ему ядерный чемоданчик. - Просто мне еще ни разу в жизни не дарили цветы, купленные на мои же собственные деньги. Специфическая такая романтика получается.       Я вспыхнул. Я покраснел так, как должно быть, краснеет монашка, застуканная за чтением «Плейбоя».       - Извините, я как-то не подумал, - пробормотал я, от ярости и стыда готовый выдернуть цветы у нег из рук и сунуть их в урну.       Он посмотрел на меня и убрал цветы подальше.       - Не дуйтесь, Грунин. Я пошутил – мне абсолютно все равно, где вы их достали и на какие деньги. Цветы от этого хуже не стали. А это – вам. Вы ведь сегодня не обедали.       Он протянул мне несколько пакетиков с картофелем и пирожками из «Макдональдса». Через пару минут история с букетом была благополучно забыта.       - Ну, а теперь – на Арбат!       Он включил радио и нажал на газ.       Под романтическое мурлыканье «Расмуса» мы поехали к центру, где Прекрасный, не моргнув глазом, припарковал машину прямо у подземного перехода. Разумеется, никто не обратил на нее внимания, будто это была стайка голубей.       На ступеньках подземки стояла пожилая женщина с ящиком восхитительных роз.       «Нужно будет стрельнуть у Виктора еще тысченку, - подумал я, - но так, чтобы монсеньор не заметил».       С цветами я сегодня, мягко говоря, лопухнулся, и мне очень хотелось хоть немного себя реабилитировать.