Ангелы Бездны. Восхождение.

      В «Экскалибуре» меня ожидал неприятный сюрприз. На раскладном стульчике у стены, прямо напротив недовольно насупившегося капитана Волгина сидел господин Лотарингский и с ленивым прищуром, словно нежащийся на солнце синеглазый сиамский кот, наблюдал за упражняющимися молодыми людьми.       - Все-таки нашли меня? – обменявшись рукопожатием с капитаном, монсеньор повернулся к незваному гостю.       - Да уж, пришлось потревожить мадам Петраш, - развел руками тот. – Ну, а дверь я увидел сразу: магическая защита не скрывает ее от избранных, а я, к вашему глубокому сожалению…       Он не договорил и улыбнулся.       - Здесь не принято много разговаривать, Андрей Николаевич. Сюда приходят оттачивать свое мастерство воинов. Желаете принять участие в забаве?       Улыбка сбежала с лица Лотарингского, он стал серьезен, а в глазах появился металлический отблеск.       - Только в паре с вами, господин магистр. Всю жизнь мечтал пофехтовать с богом.       Прекрасный сделал знак. Присутствующие тут же, прекратив упражнения, очистили центр зала и отошли в сторону. Я, нехотя, сделал то же. Что ж, когда в бой вступают мастера, нам, влюбленным дилетантам, остается только стоять, смотреть, да сопеть в две дырочки.       - Мечи боевые? – спросил Лотарингский, глядя на сверкающую молнию в руках Прекрасного.       - Разумеется, Андрей Николаевич. Мы же здесь не в игрушки играем.       - Хорошо, - Лотарингский выбрал меч и занял позицию напротив Прекрасного в центре зала.       - Бой! – скомандовал Волгин и взмахнул рукой.       Мечи скрестились и зазвенели так, что посыпались искры.       С первых же минут боя я понял, почему Дрие рассмеялся, когда я с наглой мальчишеской самоуверенностью заявил, что хоть сейчас готов убить Лотарингского. Господин депутат был серьезный противник: меч в его руке мелькал с быстротой молний, и каждый его удар был для обычного человека, если не сокрушительным, то весьма ощутимым. Должно быть, монсеньору нравилось фехтовать с ним – во всяком случае, он принял игру депутата, двигаясь в такт с ним, и не спешил нанести решительный удар.       - Дрие предлагал вам свои услуги? – сделав обманный выпад, как бы невзначай спросил Лотарингский, но тут же натолкнулся мечом на меч монсеньора.       - Услуги? – вполне невинно переспросил Прекрасный.       - В смысле – убить меня.       Огромные мечи мелькали, словно огненные нити-змеи в руках невидимого факира – они прошивали комнату, отражаясь в висящих на стенах многочисленных зеркалах.       - Сами догадались, или подслушали? – между ударами поинтересовался монсеньор.       На лице Лотарингского мелькнула улыбка: скрестив свой меч с мечом великого магистра, он глубоко, словно в бездонный колодец, заглянул в его глаза.       - Догадаться было бы несложно – уж очень отец Стефан опасается меня, как возможного соперника. Но, признаюсь вам честно – я подслушал.       На минуту он отступил и опустил меч.       - Видите пуговицу? В ней – камера. А вот в этой - микрофон. Точно такие же пуговицы Кармелита пришила на рясу отца Стефана. Пока он был в душе.       Прекрасный невольно рассмеялся.       - Да, техника против магии – это круто. Вы, должно быть, слышали и мой ответ?       - Разумеется. Вы сказали, что, если вам понадобится кого-нибудь убить, вы сделаете это сами, не смотря на табу Высших. И вот сейчас я предоставляю вам такую возможность, господин магистр.       Схватка сделалась яростной. Как будто в голове и в сердце одного из сражающихся рухнула некая преграда, и все эмоции, все желания хлынули наружу. Меч в руке Лотарингского мелькал со стремительностью рвущихся над вечерним городом вспышек зловещего фейерверка. А меч в руке Прекрасного, действуя еще более стремительно, только принимал и отражал удары противника: он отбивал атаки депутата, не нанося ни единого удара, который мог бы стоить тому жизни.       Лицо Лотарингского побледнело - то ли от ярости, то ли от другого, сродни ярости, чувства. Я ничуть не сомневался в том, что именно сейчас, в эти минуты он ненавидит своего противника так же яростно и страстно, как яростно и страстно каждую ночь бросает в объятия сияющего звездного безмолвия его имя.       - Ну, что же вы, господин магистр? Где ваши решительность и пугающая бескомпромиссность, заставляющие трепетать Высших?.. Или же вы в очередной раз решили поиграть в благородство? Естественно, для вас, ангелов, мы, люди – просто забавные игрушки, человечки из стекла, соломы и воска, которых можно выдвинуть, задвинуть, разбить, перекроить или сжечь. А то, что у этих человечков есть сердце, то, что они могут чувствовать, для вас не имеет никакого значения, ведь у вас самих нет сердца. Ровно, как и души. Черт возьми, господин ангел!.. Если вы, высшие создания высшего мира, ничего не чувствуете, то не отказывайте в этом хотя бы нам, вашим творениям, которых вы презираете!..       Головокружительный водоворот сверкающих брызг-ударов – и меч великого магистра замер у горла Лотарингского. Тот не отрывал отчаянных и пытливых глаз от графа, хриплое дыхание трепетало на его губах, словно угодившая в силки птица.       - Браво, монсеньор! А теперь чуть-чуть надавите на лезвие, - сказал он и бросил свой меч к ногам великого магистра.       Граф Монсегюр медленно опустил меч.       - У меня есть сердце, месье депутат. У меня есть душа. Я никогда не говорил, что презираю людей. И я никогда не чувствовал к ним презрения. В моих жилах есть капля человеческой крови, и эта капля для меня дороже, чем вся моя кровь ангела.       Он поднял меч Лотарингского, положил свой и сделал знак Волгину.       - Спасибо, Витя. Мы закончили, можете заниматься.       Лотарингский глубоко вздохнул и вытер рукой влажный лоб - пальцы у него слегка вздрагивали, как у человека, несколько минут постоявшего на самом краю обрыва.       - Почему вы не убили меня? – слегка устало, но с легким вызовом спросил он.       - Чтобы дать господину Дрие возможность лишний раз помечтать о моих объятиях, - усмехнулся великий магистр. – Да и потом… Не вы, так кто-нибудь другой. Не сейчас, так позже. Какая-нибудь несчастная тысяча лет не решит вопроса: ОНИ просто заменят одни фигуры на другие и продолжат свою игру.       Губы Лотарингского тронула легкая улыбка.       - Вот смотрю я на вас, господин Прекрасный, и никак не пойму, кто же вы на самом деле: последний в этом мире романтик, или прагматичный сухарь, отсчитывающий тысячелетия, как орешки на ладони.       - Можете считать, что я – прагматичный романтик, - сказал монсеньор и слегка поманил меня к себе пальцем. – Пойдемте, Грунин, послушаем музыку на Арбате. Люблю уличных музыкантов.       Лотарингский с грустью перевел глаза с Прекрасного на меня и обратно.       - Я так понимаю, меня вы с собой не приглашаете? А, впрочем, я не навязываюсь. Только позвольте, господин Монсегюр, сказать вам пару слов наедине. Это важно.       Они отошли к стене, и молодой человек, не сводя тревожно-тоскующих глаз с лица монсеньора, стал что-то торопливо и тихо ему говорить. Что? Не знаю. Подслушать не было никакой возможности. А по бесстрастному лицу Прекрасного невозможно было ничего прочесть.       Пользуясь моментом, я подкатил к Волгину.       - Вить, займи тысячу. Я обязательно отдам.       Капитан громко хмыкнул и усмехнулся в усы.       - Надеюсь, ты не наркотиками решил побаловаться?.. Ладно, ладно, шучу. Ведь, если я тебе не дам, ты, еще гляди, ограбишь кого-нибудь – тебе ведь, если приспичит… На, держи.       Он сунул мне две бумажки и переключился на своих подопечных.       …Минут через 10-ть мы шли по Арбату. Легкий весенний ветер то и дело вызывал слезы у туч, и они брызгали нам в лицо, а затем почти тут же выглядывало солнце, и капли на наших лицах казались золотой пылью – мы, словно два золотоискателя, осторожно и отчаянно искали в душах друг у друга свой клад, свое сокровище.       Слева две девчонки лет по 15-ть неумело играли на скрипках «Полонез». Чуть подальше парень терзал гитару: гитара была хорошая, но в его неумелых руках она стонала и взвизгивала, как щенок, которому шутки ради наступают на лапы.       Прекрасный, оттолкнув плечом нескольких зевак, наклонился над горе-музыкантом.       - Можно попросить у вас на несколько минут гитару?       Парень перестал играть и с любопытством взглянул на монсеньора (хотелось бы мне видеть, что за личину он натянул на себя сегодня).       - Двадцать баксов, - не задумываясь, сказало юное дарование.       Монсеньор, не моргнув глазом, протянул ему полтинник и, взяв из рук парня многострадальную гитару, сел рядом с ним прямо на тротуар, по-турецки скрестив ноги.       Я невольно напрягся: что он задумал? Неужели решил устроить здесь сейчас светопреставление?.. Да, если он возьмет хотя бы одну ноту, сюда сбежится половина Москвы!..       Он понял, о чем я думаю, и вскинул на меня смеющиеся глаза с голубыми огоньками звездной грусти.       - Не волнуйтесь, Грунин. Меня услышит только тот, кто должен услышать.       Его пальцы коснулись струн, и мелодия взмыла к небу - причудливая, щемящая, загадочная, так похожая на песни средневековых рыцарей-трубадуров. А потом он запел, и я понял, я почувствовал, к кому обращена эта песня.       В белом плаще тамплиера       С алым крестом на груди       Не отдадим свою веру,       Давши обет на крови.       Сердце мое остановилось, а затем забилось так, что в окнах напротив зазвенели стекла. Я почувствовал во всем теле, нет, не дрожь, костер – тот самый костер, который когда-то пылал на руинах Храма Тысячи Солнц, древнего храма, на алтаре которого мы, два рыцаря тамплиера, дали страшную клятву на вечную жизнь и вечную верность.       Тонут знамена и лица       В зареве сонной зари,       Реет огонь плащеницы-       Символ разящей любви.       Я поймал глазами взгляд великого магистра, ускользающий и уво-дящий. Я будто бы снова шаг за шагом поднимался по ступеням алтаря, и стопы мои пылали, словно я шел по раскаленным углям. А вот и жертвенный камень, черный исполин, так похожий на простертую к небу гигантскую ладонь. Да, именно здесь, на этом камне, когда-то юный ангел, посланец иного мира, искренне и бескорыстно, не сомневаясь и не жалея, отдал свою кровь человеку.       «Номинэ спирирус сантус»-       Стынет мой стон на губах.       Это зовет тебя ангел,       Пусто ему в небесах.       Солнце ослепило меня – такое же ласковое и беспощадное, с алой короной лучей-лепестков, которое тысячу лет назад провожало в последний путь покидающего эту Землю юного бога.       …И снова горела изумрудная ладья на реке. И из белоснежных ладоней взлетала к небу удивительная птица. А ЕГО СЕРДЦЕ билось в моем сердце, и на губах у меня трепетало ЕГО ДЫХАНИЕ…       Наше бессмертное имя       Канет в небесную синь.       Значит, наш крест кто-то принял –       Чудо свершилось. Аминь.       Слова слетали с его губ, превращаясь в птиц. Слова катились с его губ, превращаясь в слезы. И эти слезы сдавливали мне горло и выжигали глаза. Господи, ну, почему, почему он не спел эту песню раньше?.. Что это - последняя подсказка, оставленная на крайний случай, или – прямое нарушение договора?..       За спиной хрипло взвизгнули тормоза. Я только успел обернуться и поднять руки, закрывая лицо – бело-голубая полицейская машина, подфутболив и разбросав полотна и гобелены, неслась прямо на меня.       Дзинь! – гитара жалобно всхлипнула, отлетев в сторону.       Люди вдруг закричали, взлетели к небу голуби, и солнце ослепительно ярко ударило в глаза.       Перескочив через головы сидящих на тротуаре мальчишек, граф Монсегюр в сотую долю мгновения оказался рядом. Он только успел прижать меня к груди, защищая, заслоняя от удара.       За рулем мелькнуло перекошенное ненавистью лицо Дрие, а по-том…Потом будто невидимая, но сокрушительная рука подхватила нас и швырнула на землю – мы покатились по тротуару, сверху на нас посыпались битые стекла, картинки и матрешки.       - Третья подсказка, - сказала Ванда, появляясь откуда-то из центра уцелевшего полотна, изображающего шторм. И подняла руку.       - Нет!!! – закричал я и, перекатившись на битом стекле, закрыл собой магистра. – Не надо, я…я вспомнил.       И тогда наступила пауза, и время остановилось. Люди, машины, голуби, облака в небе и сам воздух – все застыло, замерло, окоченело.       Стоп-кадр, господа судьи!..       И в этой паузе, в этом звенящем безмолвии и обездвиженной пустоте слышался только хруст стекла под ногами Дрие, шипение огненного шара в руке Ванды, да сумасшедший стук моего сердца. Или это был стук сердца монсеньора?..       Не обращая внимания ни на Ванду, ни на отца Стефана, который, выйдя из автомобиля, смотрел на нас своими пристально-стальными, словно кинжал у горла, глазами, я повернулся к монсеньору.       Он сидел на асфальте: его рубашка и брюки были изорваны, изрезаны о стекла, а в волосах запуталась стружка от берестяного коллажа. Он смотрел на меня недоверчиво и в то же время – с надеждой, той самой надеждой, которая сильнее страсти, смерти и отчаяния.       Капелька крови с моей разбитой губы упала на его щеку, и я осторожно, кончиком пальца вытер ее. А потом я заговорил:       - У нас одна кровь. Одно дыхание и одно сердце. Вы были посланы на эту Землю из другого мира с целью привести наш мир в соответствие с миром, его создавшим, а людей – с их творцами. Вам было дано человеческое сердце для того, чтобы лучше чувствовать нас, людей, знать наши слабые стороны, наши сомнения и нашу уязвимость. Но вы влюбились в человека, и стали на сторону человечества. Вы - отступник для ангелов, и Спаситель – для нас. Вы – тот, кто тысячу лет назад отдал нам свою кровь. А я – тот, кто по вечерам, сидя у камина, расчесывал ваши волосы и называл вас «мой Прекрасный». Я был вашим возлюбленным, и через меня вы отдали, подарили свою кровь человечеству. Все так? Я ничего не забыл, мой Прекрасный?..       Он вздохнул и закрыл глаза, крепко прижавшись лбом к моему разбитому о камни мостовой лбу.       - Да, все так, mon chere.       - Mon chere, - тихо, словно слова из давно забытой колыбельной, повторил я. – Да, вы любили называть меня так, любили сладкое виноградное вино и горячий кофе по утрам. Любили сочинять стихи и песни и встречать рассвет над рекой. И не было на свете воина, равного вам по силе, мужеству и мастерству. Вас любили безумно и столь же безумно ненавидели, и было великим счастьем умереть за вас. Однако вы предпочли умереть сами, своей смертью дав отсрочку нам, бедным людям, которые по плану Великой Реконструкции должны были быть уничтожены, стерты с лица Земли. Ради них вы пожертвовали своей жизнью и своей любовью, ради них…       - Не нужно, mon chere, не продолжайте, - граф Монсегюр ласково прикоснулся пальцем к моим губам. – Я вижу, что вы вспомнили.       - Однако ваша песня, мой светлый дон, была нарушением договора, - все так же стоя перед нами, жестко напомнила Ванда.       Прекрасный поднял на нее насмешливые глаза.       - Это была просто песня, Ванда, и только. Мальчик вспомнил в тот момент, когда нас ударило автомобилем. У господина Дрие было такое же выражение лица, как тысячу лет назад во время поединка с Груниным.       - Да-да, - подтвердил я. – Я вспомнил, чем закончился этот поединок, и я безумно испугался, что снова вас потеряю, монсеньор. Может быть, именно поэтому я и вспомнил.       - Так что, - граф сделал издевательский поклон в сторону Дрие, - так что спасибо отцу Стефану – его сумасшедшая ревность сегодня сыграла нам на руку.       Священник скрипнул зубами, с ненавистью глядя на нас обоих.       - Тебе не победить, Монсегюр, - хрипло, словно выплевывая слова, рявкнул он.       - Тебе не победить, - подтвердила Ванда; луч в ее руке погас – она смотрела на нас с плохо скрытым сожалением, как кошка, из-под носа которой в последний момент улетела канарейка.       Великий магистр негромко рассмеялся и встал с тротуара. Теперь мы стояли с ним рядом, и я, чувствуя плечом горячую сталь его плеча, понял, что теперь он ни за что не отступит и, чего бы это ему не стоило, пойдет до конца.       - Зато теперь у меня есть легальное право на противостояние. У меня есть возможность бороться. И у меня есть возможность любить. По условиям соглашения, я не имею более ничего общего с Высшими, и я буду делать то, что считаю нужным.       - Для людей или для себя? – колко усмехнулась Ванда.       - Ну, себя я, конечно, тоже не забуду, - еще более колко парировал монсеньор.       - Ты все это специально, специально подстроил! – зарычал Дрие, с яростью топча ногами стекла. – Ты спровоцировал меня своей песней, ты знал, что я не удержусь. Ты все просчитал заранее, и я попался, как сопливый юнец, как мальчишка!..       - На то я и инкуб, - пожал плечами Прекрасный и снова посмотрел на Ванду. – Ну, что, на сегодня представление окончено? Паяцы и львы могут расходиться?..       Ванда поджала губы, несколько раз глубоко вздохнула и взяла себя в руки.       - Ты сделал свою ставку, Монсегюр, но кто выиграет – неизвестно. Ты силен, но и у Демиурга в рукаве немало козырей. А вы, Дрие, - она метнула презрительный взгляд на священника, - в следующий раз не будьте таким идиотом и думайте головой, а не тем, что ниже пояса.       Она отступила назад в картину и слилась со штормом. Дрие, не глядя на нас, прошел мимо, но перед самым поворотом в Арбатский переулок все же обернулся. Его горящие лютой ненавистью глаза встретились с моими глазами.       - Подожди, щенок, я тебя еще достану, - бросил он и исчез.       Но мне сейчас было глубоко плевать на его угрозы. Я смотрел на Прекрасного, на графа Монсегюр, на великого магистра ордена тамплиеров, который тысячу лет назад был моим возлюбленным, моим другом и господином.       - Вы и вправду все это подстроили? – спросил я.       Он чуть-чуть улыбнулся.       - Скажем так: я предугадал, что все будет именно так, mon chere.       - Повторите еще раз, - закрыв глаза и нежась от звука его голоса, словно ландыш от весеннего ветра, попросил я. – Мне так нравится, как вы это произносите.       - Mon chere, - ласково повторил он и коснулся рукой моей окровавленной щеки. – Вы поранились, когда падали.       - Царапина, - улыбнулся я. – Скажите мне то, что шептали на рассвете перед битвой тысячу лет назад. То, что вы повторяли мне каждую ночь – как песню, как заговор, как молитву.       - Не сейчас, mon chere. Не сейчас, - он оглянулся на застывший, как муха в янтаре, Арбат. – Сейчас нужно отпустить время. Отойдите-ка в сторону.       Я подчинился, а он, встав в центре улицы лицом на восток, словно посылая привет рассвету, соединил перед собой руки, крепко прижав их ладонями друг к другу. И в ту же минуту между ними заискрилась, замерцала сила. Крошечные молнии, вылетев у него между пальцами, разнеслись, разбежались во все стороны, сорвав с улицы невидимое покрывало безмолвия и покоя.       «Поехали!» - сказал невидимый режиссер и снова запустил пленку.       По небу вновь побежали облака, заворковали и захлопали крыльями голуби, а люди вокруг, кто с удивлением, кто с негодованием рассматривали разбитую витрину в центре улицы и врезавшуюся в нее полицейскую машину. Торговцы картинами ругались и громко сетовали, поднимая с земли полотна.       - Какой кошмар, витрина – вдребезги! – сказала женщина, продающая берестяные рамки и тут же обратилась к другой женщине, продающей магниты с видами Москвы. – Вы не знаете, как такое могло случиться?       - Да говорят, какой-то молодчик угнал полицейскую машину, - не-громко по секрету поделилась та. – Обкуренный, наверное, вот и порезвился, гаденыш!..       А потом мы шли по Арбату – медленно, наслаждаясь каждым глотком пропитанного весной и дождем воздуха. Мы шли по самому центру улицы, плыли, словно призрачные корабли в океане, а люди нас не видели - люди скользили мимо нас и сквозь нас, как кинопленка по лицам зрителей. Зрителей, в затылок которым дышали тысячелетия.       Мы сели в автомобиль возле подземного перехода.       - Подождите! – попросил я.       Я спустился вниз на несколько ступенек и купил у женщины три розы: красную, желтую и белую – моя любовь, наша разлука и моя надежда. Женщина с откровенным изумлением смотрела на странного парня в изорванной окровавленной одежде, с царапинами на лице и руках, но полицию звать не стала, хотя полиция была рядом – разгребала бардак на Арбате.       Я вернулся и, молча, протянул цветы Прекрасному. Он все понял и так же, молча, сжал мою руку. Всю дорогу мы не сказали друг другу ни слова – он гнал, как сумасшедший, а я, откинувшись на сиденье, заново чувствовал и переживал плывущие где-то над ресницами сюжеты из прошлого.       - Ксения Георгиевна просила вас зайти к ней, когда вернетесь, - встретив нас, передал Домиан и, внимательно взглянув в мое сосредоточенно отрешенное лицо и поймав странный блеск в глазах монсеньора, чуть-чуть улыбнулся.       Бабушка сидела на террасе с Дафной на руках.       Я чмокнул ее в прохладную морщинистую щеку, а она, как в детстве, поймала меня за ухо и заставила сесть на пол рядом с ней.       - Ты вспомнил, - то ли спрашивая, то ли констатируя факт, сказала она и, не дав мне ответить, тихо продолжила:       - Фамилия моего деда была Горуа. Он женился по большой любви на барышне из Петербурга и эмигрировал в Россию. Родители барышни были серьезные и набожные люди, они не хотели выдавать свою дочь замуж за «басурмана». Дед принял православие, стал подданным Российской империи и поменял фамилию. Так на свет появились князья Грунины. Во время революции документы нашего рода были уничтожены, а то, немногое, что сохранилось, было утеряно в 37-ом году во время репрессий. Но мы и без документов знали о том, кто мы. Это передавалось от деда к внуку, от отца к сыну. Мы – хранители тайны живого бога на этой земле. А ты, Ландыш, не просто хранитель – на тебе замкнулся круг. В твоем глупом мальчишеском теле – душа великого воина, твоего предка.       Я закрыл лицо руками.       - Боже мой, бабушка, почему ты не говорила всего этого раньше?..       - А меня разве кто-нибудь спрашивал? – усмехнулась она, обнажая белые ровные зубы (между прочим – свои, чем я всегда искренне восхищался). – Да, если бы я даже и сказала… Ну, на несколько лет раньше упекли бы меня в психушку, только и всего.       Стоящий за моей спиной граф Монсегюр негромко рассмеялся.       - Мадам Ксения, вы неподражаемы. Столько лет разыгрывать Штирлица в застенках гестапо. Да что там говорить – вам удалось провести саму Ванду, а это дорогого стоит.       - Я 35 лет проработала психологом, - с гордостью ответила бабуля. – Я хорошо знаю людей, их слабости и пороки. А вы, ангелы, живя на Земле и подолгу общаясь с людьми, сами того не замечая, приобрели те же слабости и пороки, что и мы, люди. Как говорится, и на старуху бывает проруха.       Мы, все трое, рассмеялись, а потом монсеньор взял тоненькую, как стебелек, руку бабушки и осторожно, будто бы боясь сдуть пылинку с цветка, прижал ее к своим губам.       - Я сделаю из вашего внука настоящего воина. Обещаю. Пойдемте, Грунин, мне вам нужно кое-что отдать.       Мы поднялись в его покои. Великий магистр взял с подоконника бабушкину кошку-игрушку и легко, одним движением руки разорвал ее пополам. Внутри оказалась небольшая плоская шкатулка – гладко отполированное черное дерево дышало тайной и временем.       Сердце мое вздрогнуло и остановилось. Я узнал ее – эту вещь я долгих и страшных семь лет в прошлой жизни прятал на груди, как единственное свое сокровище, после того, как меня покинул тот, кто отдал мне свое дыхание.       - Возьмите, - граф Монсегюр протянул мне шкатулку; голос его дрогнул и отозвался эхом давно забытого чувства в моем сердце. – Это принадлежит вам. И всегда принадлежало.       Я знал, я очень хорошо знал, что именно я увижу внутри. И все же, открыв шкатулку, я обомлел.       На черном бархате покоился перстень невиданной красоты. Массивный серебряный перстень с огромным рубином в форме цветка или звезды, от которого во все стороны рассыпались алые лучи, такие яркие, что, казалось, комната в одно мгновение сделалась розовой. А рядом лежал золотой гребень – небольшой, изящный, витой, с тонкими зубцами-стрелами. Этим гребнем когда-то бедный юноша Вольдемар Горуа из Прованса, оруженосец его светлости сиятельного графа Монсегюр, каждую ночь расчесывал волосы своему другу и господину прежде, чем заключить его в объятия. И этот перстень граф Монсегюр подарил своему возлюбленному наперекор воле Высших – перстень силы и власти, аккумулирующий энергию Вселенной и указывающий дорогу между звезд.       - А мое колечко, вернее, колечко моей маменьки – то, что я отдал вам взамен?.. Оно сохранилось?       Граф Монсегюр вздохнул и посмотрел на меня грустными и ласковыми глазами.       - Нет, mon chere. Оно погибло в огне.       - Я обязательно куплю вам другое, - решительно сказал я и взял в руки гребень. – Вы позволите? – потянулся я к его волосам.       Он, молча, кивнул и сел передо мной на пол.       И я нырнул в его волосы, нырнул с головой и растворился в тонком и остром, обволакивающе дурманящем аромате сирени. Я почувствовал, словно брызги весеннего солнца, в своих жилах его кровь, а в ушах – трепетное биение его пульса. Иначе и быть не могло – ведь мы были, есть и будем единым целым, одной плотью и кровью. Намотав на гребень длинную прядь его волос, я потянулся губами к губам графа. Однако тот тихонько отстранился.       - Нет, mon chere.       - Но почему? – возмутился я. – Ведь я же вспомнил. Теперь я хочу любить вас и быть любимым вами. Подумать только – ведь я целую проклятую тысячу лет не держал вас в объятиях!..       Великий магистр с грустью покачал головой.       - Я не уверен, хочу ли я этого сам.       Было ощущение, будто на голову мне рухнул замок.       - Как? – прошептал я жалобно, словно задушенный котенок. – Вы меня больше не любите?..       - Люблю, mon chere. И, наверное, еще больше, чем раньше.       - Но тогда, почему?..       Он чуть-чуть отвернулся, пряча полыхающий на щеках румянец.       - Я слишком вас люблю, Грунин, для того, чтобы снова подвергать этой пытке.       Сердце мое сильно ударилось о грудь и застряло где-то в горле – к своему глубокому ужасу я начинал понимать.       - Нам опять придется расстаться?       - Боюсь, что так.       - И вы…вас вновь ожидает гибель?       Он попытался улыбнуться.       - Может случиться и такое.       - Нет, боже мой, нет! – я порывисто схватил его за плечи, пытаясь поймать его ускользающий взгляд. – Неужели же нельзя решить все как-то иначе? Ведь вы впитали в себя всю человеческую мудрость плюс многотысячный опыт звездных странников, неужели вы не можете найти другого выхода, вместо того, чтобы вновь и вновь приносить себя в жертву?!       Граф Монсегюр закусил губы и, избегая моих тревожных глаз, посмотрел в окно.       - А вам никогда не приходило в голову, mon chere, что этот мир, дитя ошибки и абсурда, изначально держится только на жертве?.. Не будет жертвы, и он рухнет, как карточный домик.       - И вы что же, готовы вновь – как тогда?..       Я не договорил, мой голос оборвался, как струна, и камнем покатился вниз.       Великий магистр взглянул на меня – решительно, жестко и немного насмешливо.       - Я – воин, mon chere, и я хочу умереть, как воин – в бою, с мечом в руках. Но, если мне суждено погибнуть иначе, значит, так тому и быть.       На глаза мои невольно навернулись слезы.       - А я? Что будет со мной? Вы снова меня бросите?       - Вы? – он протянул руку и ласково скользнул указательным пальцем по моей щеке, то ли смахивая слезинку, то ли рисуя что-то. – Все это время я думал о вас, mon chere. Я видел вас совсем ребенком, я наблюдал за тем, как вы росли. Вы и представить себе не можете, скольких сил мне стоило сдерживать себя и не показываться вам раньше. Иногда я проникал в вашу спальню, потихоньку садился рядом и смотрел на вас спящего – такого милого, родного, невинного. И мое сердце просто разрывалось от любви к вам.       - Я чувствовал, - сквозь слезы улыбнулся я, прижимая к своей щеке его руку, - иногда я чувствовал ваше присутствие во сне – ваши волосы, ваши пальцы и аромат сирени. Тогда я словно бы уносился в неведомые миры и свободно парил между звездами.       Он кивнул и, взяв в ладони мое мокрое лицо, еще тише продолжил:       - Вы были совсем ребенком, и я не мог, не имел права тревожить ваше воображение. Я ждал, пока вы вырастите. Ах, как же долго я вас ждал!.. Каждый день казался мне годом, а год – тысячелетием. Я видел, как вы возвращались из школы, как таскали у папеньки мелочь из карманов и покупали себе мороженое и чипсы, я видел, как вы гоняли по улице на велосипеде, или, сбежав с уроков, слонялись по бульвару. Видел, как однажды вы притащили домой щенка, и как ваш папа спустил вас вместе с ним с лестницы.       - Да, было дело, - рассмеялся я и, чуть покраснев, осторожно поинтересовался:       - И как я целовался с Верочкой, вы тоже видели?       Он улыбнулся, и на дне его удивительных глаз словно бы вздрогнули золотые маячки.       - Должен вам сказать, что мороженое с клубникой вы уминали с большим аппетитом. Тогда вы еще представления не имели о том, что такое настоящий поцелуй. Вы забыли о нем, как и обо всем остальном. Я сам виноват – я медлил, я тянул время, я хотел подождать, пока вы станете взрослее. Ведь это тысячу лет назад юноша в 17-ть лет был уже мужчиной и воином, а сейчас… Я смотрел на вас и видел, что вы самый настоящий ребенок. Не физически, нет, - предупредил он мой возмущенный жест. – У вас, как сказала Зингарелла, душа ребенка. Пока я сомневался, быть или не быть, этой моей проволочкой воспользовались Высшие и все решили за меня. Ванда стерла вам память о прошлой жизни, и в результате я получил то, что получил.       - Папенькиного сынка, глупого мажора, по уши влюбленного щенка? – горько усмехнулся я.       - Ну, можно сказать, что и так. Но я все равно вас люблю, и всегда буду любить, каким бы вы не были: вы – словно клеймо, которым отмечена моя судьба. Сладкое и мучительное клеймо. Я знаю, как больно и как горько вам было в прошлый раз, когда я…когда я ушел. И я не хочу, чтобы эта мука повторилась. Давайте оставим все, как есть – будем просто друзьями, соратниками по борьбе, товарищами по оружию.       - Не получится, - улыбка моя сделалась еще более горькой. – Я слишком влюблен в вас. А вы – в меня. Не отрицайте, я знаю. Я ведь вижу, как вы порой на меня смотрите, когда думаете, что я этого не вижу. Вы хотите того же, что и я – причем не менее сильно.       Он укоризненно покачал головой, однако легкий румянец на его щеках говорил сам о себе.       Тогда я шагнул к нему и без спросу, порывисто и нежно, словно имея на то полное право, зарылся лицом в его волосы. Сиреневый омут принял и поглотил меня, он струился по моим щекам шелковыми слезами. Он шептал, он манил, приказывал и умолял. И я ловил губами этот шепот, повторяя вслед за ним слова давно забытой песни:       - Вы – мой возлюбленный. Хотите вы того или нет, вы были и навсегда останетесь моим возлюбленным. И нет никакой разницы, позволите ли вы мне удовлетворить с вами мою страсть или нет – с каждой вашей смертью я буду умирать вместе с вами. Ваш вздох – это удар моего сердца. Ваша боль – моя кровоточащая рана. А ваша любовь – единственное, ради чего моя душа сделала круг во Вселенной и вернулась на эту Землю. Даже, если на дне бокала осталось совсем немного вина, менее сладким и менее пьяным оно от этого не становится.       - И вы хотите выпить все, до капли? – встретившись со мной грустно-пытливыми глазами, спросил он.       - Да. И, если будет нужно, разбить бокал.       Несколько секунд мы смотрели друг на друга: я чувствовал, что иду ко дну и замирал от сладкого предчувствия. Мое счастье было совсем близко, а счастье – это он, его любовь.       - Хорошо, - сказал граф Монсегюр; губы его дернулись, будто он попытался улыбнуться и не смог. – Поехали!..       Не оборачиваясь, он пошел к двери, на ходу швырнув мне пиджак.       - Куда? – не понял я.       Монсеньор бросил выразительный взгляд на окно, за которым плыли в лунном свете таинственные острова облаков.       - Сегодня полнолуние. Я хочу вам кое-что показать. Это важно. Или вы боитесь?       Я тихонько рассмеялся – с той сумасшедшинкой счастливого безумия, которая стучала и билась в моем сердце, как золотистая шальная бабочка.       - С вами я ничего не боюсь. С вами – хоть на Голгофу, хоть в пасть к дракону, хоть…       Великий магистр прижал палец к моим губам.       - Драконы давно вымерли, mon chere. А Голгофа будет позже. Ну, а эта ночь…       - Эта ночь? – с надеждой подхватил я.       - Эта ночь будет наша, - сказал монсеньор и улыбнулся , чарующе и немного виновато. Честное слово, сейчас, в эти минуты он выглядел совсем юным, почти мальчишкой, ничуть не старше меня.       Мы спустились во двор и тихонько, оставшись незамеченными, сели в машину.       - Держитесь, Грунин, - сказал великий магистр и надавил на газ.