Mes douze mois

      — Гакт, не нужно. Прошу тебя, прекрати…       Расширенные от ужаса зрачки Маны совсем близко, так, что Гакт может видеть в них свое отражение. Переводит взгляд на искусанные до крови губы, замирая на миг и наслаждаясь картиной.       — Ну уж нет, — медленно протягивает он.       Треск платья по шву звучит как удар грома. Мана съеживается под нависающим над ним мужчиной, отворачивается, старается вырваться из цепких пальцев, сжимающих талию. Но его мучитель сильнее.       — Нравится тебе, а? Нравится?! Маленькая шлюха, — выплевывает в лицо. — Конечно, нравится.       Грубый поцелуй-укус добавляет еще одну ранку истерзанным губам. Руки без намека на нежность блуждают по всему телу, сдирая ошметки платья, царапая кожу острыми ногтями. Мана кричит, практически срывая голос, мечется под Гактом, пытаясь хоть немного отодвинуться, но куда там. Он в ужасе. Кажется, сердце вот-вот остановится, настолько быстро оно бьется.       — Хватит!.. — обрывая окончание мольбы, хрипит Мана. Невыносимая боль. Физическая уступает моральной.       Страх сменяется чувством обреченности, пока Гакт буквально вдалбливает его в твердый пол. Толчки становятся быстрее и беспорядочнее, пальцы крепче сдавливают хрупкие плечи. Когда Гакт кончает в него, у Маны впервые возникает желание умереть.       Резкий глубокий вдох утопающего в кошмаре. Тело в капельках пота. Отдышаться. Ощупать себя. Боже, это был… сон? И правда, сон? Точно? Он не уверен. Горло саднит: похоже, он кричал в действительности. Обращает внимание на боль в пальцах. Сжимал простыни? Нет, нет, все в порядке. Это был всего лишь сон. Ему часто снятся кошмары, в них нет ничего странного. Но этот… Рука тянется к графину с водой. Залпом половину. Струйки стекают по шее на грудь, принося легкое успокоение.       Распахивая окно в холодную осеннюю ночь, Мана чуть было не пугается филина, с уханьем пролетавшего рядом. Выдох. Мать твою, глупая птица. Порыв ветра лохматит длинные волосы, мужчина облокачивается на подоконник, зачем-то всматриваясь с высоты двенадцатого этажа в мокрую после дождя уличную брусчатку. Частично разогнавший тучи ветер позволил круглой луне осветить богемный лондонский квартал светом, более мягким и нежным, нежели безжизненное мигающее сияние электрических фонарей. Этот резкий ветер и бледная луна окончательно успокаивают Ману и он, еще раз глубоко вдохнув влажный воздух, поворачивается обратно к кровати.       Мана не верил в сны. Не верил, что они могут каким-то мистическим образом показать своему хозяину будущее. Но конкретно этот сон его не на шутку тревожил. Первый концерт группы после ухода из нее Гакта прошел в напряжении, но фаны были настолько счастливы видеть своих кумиров, что, казалось, забыли о Гакте с первой же взятой Клахой нотой. Мана прокрутил в голове диалог с Гактом перед вылетом из Токио: «Я думаю, нам стоит взять перерыв. На некоторое время.» «Это значит, мне нет места не только в группе, но и в твоей постели?» «Я позвоню, когда долетим.» Теперь, вспоминая, Мана понимал, что первой, и преобладающей весь их короткий разговор, эмоцией Гакта был гнев. Не удивление, не шок, не печаль. В так любимых когда-то глазах горел лишь гнев.       Мана не помнил, в какой момент сердце перестало трепетать при виде улыбающегося ему Гакта. Когда перестал чувствовать штамповых бабочек в животе при касании его сладких губ. Когда перестал вздрагивать при легчайшем прикосновении к застежке брюк. Просто вдруг в голову пришла мысль, что все окончилось. Как упавший занавес в опере.       Мана не верил в сны. Не верил, что привидевшийся кошмар может стать реальностью. Только не с Гактом. Но все же, поддавшись странному сожалению, щедро приправленному эгоистичным страхом, потянулся к мобильному, чтобы написать бывшему любовнику пару дежурных, как он убеждал себя, дружеских строк.