Королевская свадьба

      Энвилл опустил меч, но не из-за покорности воле эпарха, а от удивления. Убийство? Что за нелепица! Обвинение казалось полностью абсурдным и даже смешным. Вот только веселье разом сходило на нет при виде взведенных арбалетов, что нацелены были ему в лицо. А следом за весельем довольно скоро сгинуло и удивление.       – Ты что, головой ударился, эпарх? – раздраженно проговорил Энвилл, не особо стараясь скрыть рычащие ноты, проскальзывающие в его голосе. – Какое, к демону, убийство? Потрудись объяснить, зачем притащился в мои покои, а после убирайся вон, пока я не разозлился и не вышвырнул тебя сам.       – Похоже, басилевс не сподобился привести тебя к покорности, – видно было, что Гезона даже передернуло от такого обращения со стороны младшего мужа.       – Смотри, чтобы тебя самого не привели к покорности после всего этого, – парировал Энвилл. – Я жду объяснений. Или у тебя уши заложило, эпарх, и ты не слышишь, что я говорю? Могу повторить. Зачем ты ко мне явился посреди ночи и обвиняешь в какой-то нелепице?       Принц шагнул к Гезону, заставив настороженно дернуться свиту главы стражи, и выжидающе уставился на него. Больше всего ему сейчас хотелось приказать выставить наглеца-обвинителя за дверь, даже не слушая объяснений. Беда заключалась лишь в том, что приказывать было некому. Эпарх рыкнул на стоявшего возле покоев принца охранника, который порывался заступить ему дорогу, и тот не посмел ослушаться. Несчастный тари оказался между двух огней, одним из которых был Таннар, приказавший оберегать покой своего мужа, а другим – глава дворцовой стражи, который этот покой нарушил. И положение такое явно не сулило для стража ничего хорошего. Но басилевс был далеко, а вот Гезон – в трех шагах, и это определило его решение.       – Этой ночью, младший, – судя по кривой улыбке, тронувшей губы эпарха, вопросы принца он воспринимал исключительно как неумелую попытку прикинуться дураком, – был убит Эвдемон. И это произошло именно тогда, когда ты сбежал на мужскую половину, где тебя видели и слуги, и охрана.       – И что с того? – загнав поглубже раздражение, принц, как мог безразлично пожал плечами. – По-твоему, только я в этом дворце могу кого-то убить? Кроме меня здесь живет еще немало тех, у кого есть оружие и руки для того, чтобы это оружие взять.       – Оружие, говоришь?.. – Гезон покачал головой. – О, такого оружия нет ни у кого во дворце, кроме тебя, альвар. Эвдемона убили не ножом или ядом, а растерзали так, что мертвеца едва смогли опознать. Более того, невольник, который поднял крик, говорил, будто видел возле покоев эпарха какого-то огромного зверя. Я прекрасно знаю, в каких монстров может превращаться твой народ, поэтому прекрати отпираться от очевидного. Тебе придется рассказать мне правду. И ты сделаешь это либо здесь и сейчас, либо в пыточных. Выбирай.       Глава тайной стражи заметил, как переменился в лице Энвилл, и улыбка его стала шире, а в голосе прорезалось наслаждение того, кто уверен в своей победе и уже предвкушает ее. «Надо было послать этот ходячий репей куда подальше и ложиться спать», – с запоздалой злостью подумал принц. Но то, что уже свершилось, поменять было нельзя. Да и, судя по тому, с каким лицом Гезон заявился в покои, он уже все для себя решил, и никакие слова принца не смогли бы это решение пошатнуть.       – Да, я был на мужской половине, – Энвиллу стоило немалых усилий сохранить спокойный тон, – но не один. Со мной был... – он с досадой понял, что не сподобился даже узнать имени отвергнутого младшего. – Со мной был младший муж Эвдемона, и он подтвердит это. Прикажи, чтобы его привели, и расспроси обо всем. После чего поймешь, что зря притащился сюда и меня разбудил.       – Вот как? – эпарх поднял бровь, и по жесту этому можно было понять, что он не верит ни единому слову принца. – Почему-то все видели тебя одного... Но хорошо. Брось оружие, и тогда я велю найти мужа Эвдемона и позвать сюда. Ну?       Энвилл скрипнул зубами, вовсе не желая расставаться с мечом, но деваться было некуда. Попробуй он сейчас сопротивляться, его точно сочтут виновным и, скорее всего, попросту пристрелят без суда. Поэтому принц разжал пальцы, и верный бастард упал на пол. Один из стражей ногой отпихнул его подальше, чтобы до клинка было уже не дотянуться, и встал за спиной Энвилла. А Гезон тем временем велел найти мужа убиенного эпарха.       Требование его исполнили довольно быстро, и спустя несколько минут младший уже стоял в покоях. Юноша выглядел бледным и растерянным, а глаза его были красными от слез. Похоже, недавний жестокий отказ принца уязвил его несостоявшегося любовника в самую душу. Увидев главу дворцовой стражи и вооруженных охранников, окруживших Энвилла, младший боязливо попятился, но подчиненный Гезона подтолкнул его в спину, не позволяя это сделать.       – Ответь мне, Исидор, – эпарх нарочно выдержал долгую паузу, с удовольствием наблюдая, как на лице юного тари все явственнее проступает выражение ужаса, – где был ты сегодня поздним вечером и ночью? И кто был с тобой при этом?       Младший, по-прежнему удерживаемый одним из охранников, побледнел пуще прежнего и затравленно посмотрел сначала на Гезона, а потом на Энвилла. Видно было, что он с трудом сдерживает дрожь в руках.       – Я... – он нервно сглотнул, пытаясь справиться с голосом. – Я был один в своих покоях, эпарх. Со мной был только невольник, который меня одевает, но он ушел, когда я лег спать...       – Что?! – заорал Энвилл, в ярости рванувшись вперед. – Лживая тварь! Это твоя благодарность за то, что я сделал, да? Так ты мне решил сказать спасибо?! Убью, если правду не скажешь!       Сдерживаемая доселе злость полыхнула в душе принца так сильно, что ему немедля захотелось свернуть шею этому недобитку. Если бы охранник и его подоспевший вовремя товарищ не успели схватить Энвилла, не позволив добраться до сжавшегося от страха младшего, то число умерших за эту ночь точно бы удвоилось. Проклятый тари, желая скрыть измену мужу, подставил принца так, что оправдаться теперь стало почти невозможно.       Энвилл вырывался столь яростно, что удержать его даже вдвоем было весьма непросто. Но подчиненный Гезона справился с этой задачей просто и жестоко – он ударил своего пленника по затылку рукоятью меча. Сил тари не пожалел, и голова принца взорвалась болью, а перед глазами все поплыло куда-то вбок. Энвилл наверняка упал бы, не удерживай его под руки охранники.       – Похоже, твой сообщник предал тебя, младший. Какая досада, не правда ли? – голос эпарха шел словно бы издалека, дробясь в голове болезненным эхом. – Упрямца на допрос, – коротко распорядился он. – Если не хочет признаваться добровольно, то придется выбить из него правду силой. Второго младшего запереть в покоях, позже допрошу и его тоже.       – Сообщник? Нет, я не сообщник! Нет, не... прошу, не надо, я не лгал, нет... Пожалуйста! – испуганно залепетал Исидор, путая слова от страха, пока один из охранников потащил его обратно в покои.

* * *

      Энвилла хорошенько приложили по голове. Его шатало, к горлу подкатывала тошнота, а пол так и норовил вздыбиться и уйти из-под ног. Даже получив по голове, принц еще ругался, требовал отпустить его и вырывался, желая придушить на месте лживого младшего, но второй удар положил конец его гневу. После этого сопротивляться Энвилл уже не мог, равно как не мог даже удержаться на ногах без посторонней помощи. Поэтому подчиненным Гезона приходилось тащить его практически волоком. Коридоры, переходы и залы дворца сливались в сплошную пеструю вереницу, и дорогу принц не запомнил, расфокусированным взглядом выхватывая лишь какие-то совершено бессвязные фрагменты ее, никак не желающие складываться в единое целое. Любые попытки сосредоточиться приводили лишь к тому, что голова начинала болеть еще сильнее, а желудок крутили новые спазмы.       Как и посулил Гезон, Энвилла приволокли в пыточные – огонь светильника, что зажег один из стражей, выхватил из темноты устрашающие механизмы и инструменты, предназначенные для того, чтобы делать преступников более искренними. Конвоиры принца, которые уже порядком устали держать едва стоявшего на ногах пленника, сноровисто связали ему запястья, заведя руки за спину, и усадили на скамью. Пока подчиненные Гезона зажигали светильники, Энвилл, пытаясь немного прийти в себя и унять головокружение и тошноту, закрыл глаза и со стоном привалился спиной к стене. За то время, что его вели сюда, боль только усилилась. Теперь она накатывала волнами, что поднимались где-то возле затылка и разбивались изнутри о лобную кость, заставляя морщиться. «Ох, зря, зря бросил я тогда меч...» Невыносимо хотелось перекинуться и сбежать отсюда, лишив жизни эпарха и его свиту, если это понадобится. Вот только в таком состоянии далеко не уйдешь. Сейчас Энвилл едва мог сидеть ровно, не заваливаясь набок.       Охранники зажгли свет, и их топот разбудил одного из помощников дознавателя. Тот спал прямо на столе со специальными ремнями для рук и ног, а рядом стояло ведро с грязной водой и валялись половые тряпки. Сонно и непонимающе хлопая глазами, мужчина попытался было спросить, что происходит, но Гезон коротко приказал ему убираться вон, после чего отправил охранников за главным дознавателем, велев им поторапливаться.       Сирле явно выдернули прямо из постели, поскольку на нем были надеты лишь просторная исподняя рубаха и короткие, чуть ниже колена штаны. Дознаватель был растрепан, бос, но, тем не менее, успел повязать на лицо тряпицу-маску, словно бы та была самой ценной деталью одежды. Несмотря на столь внезапную и явно грубую побудку, атриец не выглядел сильно удивленным. То ли Сирле был абсолютно невозмутимым от рождения, то ли вламывающиеся посреди ночи охранники были здесь привычным делом, и один лишь Энвилл не понимал этого. Дознаватель стоял перед эпархом, чуть ссутулившись и зябко поджав пальцы ног, которые холодил каменный пол, и без единого проблеска недоумения или недовольства смотрел на него. Разве что чересчур резким для столь спокойного выражения лица движением сбросил руку одного из охранников со своего плеча. Тот держал Сирле так, словно бы он тоже был заключенным и порывался сбежать.       – Что случилось, эпарх Гезон? – спокойно осведомился дознаватель.       – Случилось то, что тебе нужно браться за работу.       На миг хладнокровие покинуло атрийца. Взгляд его, в котором вспыхнули удивление и настороженность, метнулся от Гезона к связанному Энвиллу и обратно, но довольно быстро Сирле совладал с собой, вновь став невозмутимым.       – Это приказ басилевса?       – Нет, это мой приказ, дознаватель, – глава тайной стражи начал раздражаться из-за ненужных вопросов.       – Тогда я не стану его выполнять, – все тем же ровным голосом заявил Сирле.       – Ты смеешь мне перечить? – Гезон гневно свел брови к переносице и угрожающе шагнул в сторону застывшего, словно нелепая, тощая статуя, атрийца. – Подумай, дважды подумай, прежде чем отвечать, если не хочешь оказаться рядом с ним, – он махнул рукой в сторону принца.       – Я не смею перечить закону страны, эпарх, – Сирле поднял карие с желтыми крапинками глаза, впившись взглядом в лицо главы стражи. – Этот альвар – младший муж басилевса, и только владыка может позволить мне прикоснуться к нему.       – Ты, верно, плохо подумал, дознаватель, раз решил спорить с моими приказами, – по знаку Гезона один из тари шагнул вперед и с размаху ударил Сирле в живот кулаком.       Атриец согнулся пополам, грохнулся на колени и захрипел, пытаясь втянуть в легкие хоть толику воздуха. Энвилл прекрасно знал, как сложно после подобного удара сделать даже такую, казалось бы, сущую мелочь, как вдох. Прошло не меньше минуты, прежде чем дознаватель смог подняться на ноги, держась за живот и кривясь при этом от боли.       – Я не прикоснусь к нему, эпарх, – упрямо повторил он. – И твой приказ не заставит меня это сделать.       – Вы двое, – эпарх кивнул охранникам, которые сопровождали атрийца, – напомните дознавателю, что приказы требуется выполнять, а не оспаривать. Похоже, не только младших мужей сейчас нужно приводить к покорности.       Когда Сирле увели, Гезон огляделся по сторонам, пытаясь определить, куда пристроить Энвилла. Долго мучиться с выбором он не стал и шагнул в сторону нехитрого сооружения, состоявшего из двух высоких столбов с горизонтальной перекладиной наверху. Через нее перекинута была веревка с крюком на конце, прикрепленная к вращающемуся колесу. Дыба. Без слов поняв замысел эпарха, охранники вздернули принца на ноги и потащили туда же. Похоже, глава тайной стражи решил обойтись без крови и не слишком сильно портить шкуру младшего мужа своего правителя. «Как заботливо...» – мелькнула издевательски неуместная мысль в голове Энвилла.       – Даю тебе последний шанс признаться во всем, младший.       – Сказано же, мне не в чем признаваться. Я не убивал того эпарха и понятия не имею, кто это сделал.       – Жаль. Я надеялся сегодня отправиться спать до того, как начнет светать, но похоже, не смогу этого сделать, как не сможешь и ты. Привязать, – велел Гезон охране. – Если попробуешь превратиться в зверя – прикажу стрелять, и ты получишь арбалетный болт прямо в глаз. От такого умрет даже альвар. Так что советую быть послушным и поскорее сказать мне правду.       Заложив руки за спину, эпарх спокойно наблюдал за тем, как охранники подтащили вяло сопротивляющегося Энвилла к дыбе и в четыре руки освободили его от веревок для того, чтобы стянуть рубаху. После этого они вновь заломили принцу руки за спину, перетянули запястья ремнями, продев в специальную петлю между ними крюк, и связали ему ноги, чтобы меньше дергался.       – Поднимай, – приказал глава дворцовой стражи, даже не посмотрев при этом в сторону Энвилла.       Раздался негромкий скрип колеса, которое принялся закручивать один из подручных Гезона, и веревка, переброшенная через перекладину дыбы, натянулась. Охранники выпустили принца и отошли в сторону – теперь их вмешательство уже не требовалось. Энвилл же почувствовал, как связанные руки повело вверх, а мышцы отозвались слабой, тянущей болью, вернее, не болью еще, а тем гадким ощущением, которое готово было вот-вот стать ею. Эпарх по-прежнему стоял неподвижно и ждал, наблюдая за тем, как болезненная гримаса искажала лицо принца по мере того, как сильнее натягивалась веревка.       Теперь пришлось стиснуть зубы, поскольку на смену своим предвестникам пришла настоящая боль. Крутящий колесо не торопился, поэтому нарастала она медленно и постепенно. Энвилл, низко опустив голову и сгорбившись, приподнялся на носки, но это принесло лишь секундное облегчение. Поскольку вскоре ноги его оторвались от пола, и под тяжестью лишенного опоры тела суставы дернуло уже основательно, а из горла вырвалось что-то среднее между рыком и болезненным стоном.       – Ну что, ты готов поговорить? – поинтересовался эпарх спустя некоторое время.       – Я тебя самого на этот крюк подвешу, эпарх, – прохрипел Энвилл в ответ, зло оскалив зубы. – И будешь висеть на нем, пока руки не оторвутся!       – Видимо, не готов. Поднять еще выше. И развести огонь в жаровне.       Скрипя зубами и ругаясь, Энвилл чувствовал, как суставы его медленно, короткими рывками выходили из плеча. Под кожей словно что-то дергалось с тихим, скорее ощутимым, чем слышимым хрустом, а мгновением позже сознание застилала вспышка острой боли, от которой хотелось выть и извиваться всем телом, словно червь на крючке рыбака. С каждой минутой все более невыносимым становилось желание заорать во всю глотку и перекинуться, чтобы избавиться от этой боли, а заодно и от тех, кто ее причинял. Но принц понимал, что бόльшую глупость, чем это, сейчас сложно будет даже придумать. Именно в минуты страдания, гнева и бессилия безумие подступало столь близко, что о смене облика не могло быть и речи. Нужно терпеть. Но что дальше-то делать – висеть на крюке и ждать?       Чего, спасения?       Таннара.       Вот так мысль! От этого осознания лицо Энвилла против воли перекосило в улыбке. Судьба в издевательствах своих превзошла сама себя. Он, гордый потомок королей Син, принц, дитя Великого зверя сейчас висит на дыбе, словно какой-то разбойник, и ждет, когда его спасет коронованный белобрысый ублюдок. Если бы кто-то рассказал Энвиллу подобное каких-то полгода назад, то он лишь посмеялся бы над подобной дурной шуткой, а сейчас... А сейчас это было правдой. Глупость. Нелепая фантазия, порожденная помутившимся от слишком сильного удара рассудком.       Не сразу Энвилл понял, что совершенно незнакомый, похожий на лай смех принадлежит ему самому. Превозмогая головокружение и непрекращающуюся боль в безнадежно вывернутых суставах, он смеялся над всем происходящим, а еще больше – над самим собой. Но эпарх, неотрывно наблюдавший за принцем и ожидающий, когда боль сделает свое дело, понял этот смех иначе.       – Веселишься, младший? А ты крепкий, как и все альвары. Что ж, посмотрим, на сколько твоего веселья хватит.       Гезон выпростал руку из-за спины и резко махнул ею сверху вниз, точно разрубал что-то раскрытой ладонью. По-прежнему смеющийся над собственной шуткой Энвилл не догадался, что означает этот жест, зато понял его тари-охранник, который стоял возле заклиненного колеса. Повинуясь эпарху, он дернул блокирующий рычаг, отпуская примерно две пяди веревки, и вновь поднял его. И принц, давившийся полубезумным смехом, осекся, ухнув вниз, а миг спустя дико заорал от лютой боли в правой руке – этот рывок окончательно вырвал сустав из плеча.       Что-то говорил эпарх, но Энвилл не слышал слов. Боль ослепила и оглушила его. Она была такой сильной, что принцу показалось, будто ему не вывихнули, а вовсе оторвали руку. Впервые он пожалел о том, что родился альваром – человек от такого наверняка бы потерял сознание и перестал страдать. Энвиллу же оставалось лишь надсадно выть и извиваться, тем самым причиняя себе еще больше мучений. Гезон, видя все это, довольно кивнул и велел своему подчиненному поднять принца на прежнюю высоту.       Пытка продолжилась. Раскачивающийся над полом Энвилл тщетно пытался замереть и не дергаться, чтобы не бередить вывихнутые суставы, но это все равно не помогало. Дыба – самый простой и самый беспощадный инструмент. Пыточных дел мастеру стоило лишь несколько раз закрутить колесо, а дальше он мог просто сидеть и ждать, когда его подвешенную жертву доконает боль, привыкнуть к которой невозможно.       Прошел, наверное, час, а может, и больше – принц пребывал в том состоянии, когда вести счет времени было крайне трудно. Глава дворцовой стражи еще раз повторил фокус с рычагом, заставляя Энвилла вновь надсадно орать, однако добиться ничего не смог. Но похоже, он решил во что бы то ни стало выбить признание из своего пленника и успеть сделать это до рассвета. Поэтому Гезон приказал ускорить процесс, используя для этого связанный проволокой пучок длинных горящих прутьев, ради которых и приказал разжечь жаровню. Но тлеющие деревяшки лишь один раз успели обжечь спину Энвилла, поскольку в пыточной появились гости.       Принц, у которого от боли перед глазами все расплывалось, с трудом поднял голову и увидел, что на допрос явился сам Анфим, который совсем недавно непринужденно беседовал с убиенным Эвдемоном под свист плети. Великий князь прошествовал мимо пыточных машин, а за спиной его пугливыми воробышками жалась свита, состоявшая из шестерых тари. И в одном из них Энвилл с удивлением, вернее, тем жалким подобием этого чувства, какое мог ощутить сейчас, узнал Юстиана. Птенчик стоял позади князя и затравленно глядел на своего отца. Анфим подошел ближе, увидел подвешенного на крюке Энвилла и изменился в лице.       – Когда мне доложили, что ты вздумал тащить на допрос мужа басилевса, я решил было, что меня разыгрывают, – на приветствия великий князь не разменивался.       Свита, на которую увиденное тоже произвело неизгладимое впечатление, взволновалась и зашушукалась, но Анфим одним лишь косым взглядом через плечо утихомирил ее, заставив пугливо смолкнуть. Выражение же лица Юстиана стало настолько несчастным и виноватым, что не оставалось никаких сомнений насчет того, кто именно посреди ночи порадовал великого князя неожиданным донесением.       – Я не поверил. «Этого не может быть, – сказал я в ответ на те слова, – ибо эпарх Гезон рассудителен и никогда не совершит того, что попирает законы». Но, похоже, я был не прав. Ответь мне, отчего вышло так, что в твоей голове поселилось безумие? Ты ведь моложе меня, Гезон, и разум твой должен быть свеж и не замутнен старческим слабоумием. Так почему же я вижу это?! – Анфим резким взмахом руки указал на почти лишившегося сознания Энвилла.       – Потому что этот альвар обвинен в убийстве эпарха Эвдемона, – вновь принялся за старое Гезон. – И моим долгом является заставить его признаться в этом.       – Долгом твоим является чтить закон, – было видно, что великий князь не на шутку разозлен. – Который ты только что нарушил! Неужто, я был прав, и разум твой пришел в негодность, Гезон? Разве ты не видишь, кто перед тобой? Этот мужчина принадлежит нашему басилевсу, и без ведома владыки даже волос не должен упасть с его головы. Немедленно прекрати это безумие и оставь этого младшего в покое, пока не вернется его муж! Не доводи до дурного.       Энвилл слушал их перепалку, плавая где-то между явью и беспамятством, поэтому большую часть слов он даже не слышал, а связать разрозненные фразы в единое целое не удавалось. Больше всего ему хотелось сейчас не слушать перепалку эпархов, а распрощаться с сознанием, чтобы перестать наконец мучиться. Принц понимал лишь то, что, похоже, он является предметом этого спора.       – Не забывай, кто я, Анфим! Мне велено следить за порядком во дворце, а сейчас порядок этот нарушен. И до дурного дойдет, если я заброшу свои обязанности и позволю преступнику разгуливать на свободе. Поэтому займись своими делами, князь, а мне не мешай делать мои.       – Если ты сейчас же не освободишь этого мужчину, то я тебе обещаю: басилевс узнает обо всем, что произошло здесь! – прогрохотал Анфим. – Потому что я расскажу ему это. И гнев мой покажется тебе сущей забавой рядом с гневом басилевса. И ты будешь стенать, рвать волосы и проклинать тот миг, когда меня не послушал. Знай это, Гезон!       Но окончание этого спора Энвилл уже не услышал, поскольку сознание наконец-то милосердно покинуло его под ругань эпарха и князя. Разум отказался удерживаться в измученном пыткой теле. Очнулся он уже в темноте камеры, вернее, ее подобия.       Каморка, куда водворили принца, явно не была предназначена для длительного заключения. Там даже не было лежанки, а стояло лишь ведро, куда надлежало справлять нужду. Тем, чтобы зажечь огонь, тоже никто не озаботился. Тусклый свет проникал в камеру сквозь небольшое зарешеченное окошко на двери, и казалось, что он не разгоняет темноту, а лишь усиливает ее своими умирающими рыжеватыми отблесками. Но Энвиллу было плевать на все это. Он лежал на полу, уткнувшись лбом в шершавый камень, и старался не шевелиться. Боль в вывихнутых плечах была невыносимой и огнем прокатывалась по растянутым мышцам при любом неосторожном движении. Особенно худо дело обстояло с правой рукой – ею было даже не шевельнуть, а плечо остро и мучительно пульсировало, отзываясь, казалось, даже на сердечные удары. И шум в ушах, и головокружение отошли на второй план рядом с этим.       В пыточных стояла абсолютная тишина – ни Гезона, ни его свиты не было. Но спустя некоторое время принца вновь побеспокоили – на стене камеры прочертил косой прямоугольник свет, куда более яркий, чем прежде, а в замке тихо заворочался ключ. С трудом Энвилл поднял голову, решив, что Гезона замучила бессонница, но ошибся. Напротив открытой двери стоял не глава дворцовой стражи, а Сирле вместе со своим помощником, которого выгнал из пыточных эпарх.       Как оказалось, в эту ночь мучился не только принц. Пока он висел на дыбе, главному дознавателю, отказавшемуся выполнять свою работу, тоже пришлось несладко. На лице и руках Сирле были следы засохшей крови, один глаз совсем заплыл, а то, как подчеркнуто прямо атриец держал спину и временами морщился на вдохах, наводило на мысль о том, что у него сломаны ребра. Похоже, подчиненные Гезона не стали ничего придумывать, а попросту избили его, причем крепко и основательно. Но тощее тело атрийца явно таило в себе куда больше силы, чем могло показаться на первый взгляд.       – Что они делали? – тихо спросил дознаватель.       Не получив ответа, он зашел в камеру, присел рядом с Энвиллом и прищурился, внимательно разглядывая его. Разбитые пальцы коснулись опущенного и неестественно вывернутого вперед плеча. После этого он зачем-то осторожно уложил раскрытую ладонь на руку принца, почти не касаясь при этом кожи, и закрыл глаза, вернее, один глаз, поскольку второй и так не открывался вовсе. Энвилл, полагая, что хуже уже не будет, даже не реагировал на эти прикосновения и не отвечал.       – Нужно вправить, – объявил Сирле, закончив этот странный осмотр. – Тебе повезло, что дыба не сильно порвала жилы и мышцы в плече. Могло быть намного хуже. И больнее.       Дознавателю хватило только взглянуть на повреждения, которые получил принц во время допроса, чтобы понять, что именно с ним делали, и больше не задавать вопросов. Таннар явно не просто так назначил Сирле главным владетелем пыточных. Энвилл и сам понимал, что сустав нужно вправить на место. Не раз и не два он видел подобное, но впервые сам оказался на месте раненого.       – Сядь, – тихо попросил Сирле. Главный дознаватель, похоже, вообще никогда не повышал голос. – Ты можешь это сделать? Я помогу.       – Могу, наверное, – Энвилл стиснул зубы, пытаясь подняться, и атриец подхватил его под грудью, поддерживая.       – Голова кружится? – слипшиеся от крови волосы на затылке принца тоже не укрылись от взгляда Сирле. – Это плохо. Когда я закончу, лежи и не пытайся встать, иначе упадешь и расшибешься.       Пока дознаватель говорил, его помощник тоже зашел в камеру и расстелил на полу возле стены толстую шкуру, похожую на медвежью, которую притащил с собой. На нее он небрежно набросил покрывало, и вновь исчез за дверью, вскоре вернувшись с кувшином воды и парой плошек, в одной из которых плескалась какое-то мясное, судя по запаху, варево. Все это он поставил возле шкуры так, чтобы можно было дотянуться, не вставая, после чего помог принцу перебраться на это подобие ложа.       – У меня нет с собой сладости цессы, поэтому придется терпеть, – Сирле подсел к принцу. – Ты готов?       – Давай уже, – просипел Энвилл, с трудом узнавая собственный искаженный голос.       Дознаватель кивнул, в неожиданно крепкой хватке сомкнул пальцы на запястье и под локтем принца и с силой дернул руку вниз и на себя, вправляя на место выбитый сустав. А Энвилл заорал и рухнул на шкуру – боль от этого лечения была похлеще той, что испытал он на дыбе.       – Тихо, тихо, – Сирле осторожно придерживал принца, не позволяя ему биться. – С левой рукой будет легче. Если сможешь, то выпей воды и поешь. Если нет – ложись и попробуй уснуть. Постарайся как можно меньше шевелить руками, особенно, правой, даже если тебе покажется, что боли уже нет. И не вздумай ходить. Сейчас тебе нельзя вставать. Я хотел бы сделать для тебя больше, но не могу, поскольку сам заперт здесь. Прости.       Сказав это, дознаватель поднялся на ноги и вышел из камеры, а Энвилл навзничь лежал на шкуре, постепенно приходя в себя после вспышки боли, и хрипло ругался, костеря в очередной раз проклятую Леммеру и ее обитателей. И с горечью понимал, что вытащить его отсюда сможет только ненавистный муж. Оставалось только валяться в этой проклятой каморке и ждать чуда. Принц горько усмехнулся собственным мыслям и закрыл глаза. «Боги, неужели я мало приносил вам жертв и молился, раз вы мне посылаете такую судьбу?» Но небесные покровители, как всегда, не удостоили ответом своего подопечного. То ли не услышали, то ли думали, что он и сам все поймет, если постарается.       – ...приволок сюда?! И тебе хватило наглости сделать это у меня за спиной, ни слова не сказав, Гезон? Почему я узнаю эту новость только сейчас и вовсе не от тебя?       Голоса и стук шагов вторглись в сон, смешались с ним в единое целое, превращаясь в смутную и гадкую полуявь. Но к счастью, длилось это состояние не дольше пары секунд, после чего Энвилл проснулся окончательно. Голоса были абсолютно реальными, заскрипевший в замке ключ – тоже. Принц сел и тут же едва не рухнул обратно на шкуру – так немилосердно закружилась голова. Сирле знал, что говорит, запретив ему вставать. Дверь меж тем распахнулась, и глаза резанул кажущийся нестерпимо ярким свет, который заставил Энвилла вскинуть руку к лицу, заслоняясь от него. Поэтому, ослепленный, не сразу он признал в замершем напротив дверного проема силуэте Таннара.       Басилевс стоял вполоборота к нему, застыв, будто изваяние самого себя. Проморгавшись от слез, невольно выступивших на глазах после сна и из-за яркого света, принц смог получше разглядеть своего мужа. Таннар был просто и по-дорожному одет и, похоже, только что вернулся во дворец. Серый плащ его на спине и плечах потемнел от влаги, капли воды то и дело срывались и с мокрых волос. Видно, на улице лил дождь, причем довольно давно, поскольку высокие сапоги басилевса покрывали кляксы грязи, какая бывает на дорогах, когда от обилия влаги они раскисают. За спиной его стоял Гезон, а чуть поодаль – Винтер, тоже мокрый насквозь, грязный и усталый. Увидев Энвилла целым и относительно невредимым, он обрадованно заулыбался. А принц, глядя на Таннара, почувствовал облегчение и что-то сродни радости.       – Я даже рад тебя видеть, – негромко сказал он, поддавшись этому порыву. – Но мог бы явиться и пораньше.       – Я не позволял тебе открывать рот, муж, – голос Таннара был таким леденяще-спокойным, что показалось, будто даже воздух вокруг похолодел. Отвернувшись от принца, он впился взглядом в лицо главы дворцовой стражи. – Как это понимать?       – Твой муж убил эпарха, басилевс, – завел прежнюю песню Гезон, повторяя, разве что более подобострастным тоном, то же самое, что говорил Анфиму. – Он не признался в преступлении, но его вина очевидна для каждого, кто видел тело Эвдемона. Поэтому я велел...       – Я повторяю, Гезон: как это понимать? – чуть ли не по слогам проговорил Таннар, перебивая обличения эпарха и указывая рукой на Энвилла, который сидел на шкуре, не рискуя подняться на ноги.       И таким был голос басилевса, что глава дворцовой стражи едва не подавился словами, которые хотел произнести. Да и выражение лица Таннара стало таким же жутким, как в тот день, когда принца отравили. Нет, даже еще страшнее.       Впервые Энвилл видел настоящего басилевса, который все эти месяцы умело прятался от него за глупо-улыбчивой маской и по-кошачьи мягкими речами. И в этот момент, глядя на того, кто звался его мужем, принц с пугающей, кристальной ясностью осознал: вот она, правда. Именно этот басилевс безжалостно казнил половину собственной родни для того, чтобы взойти на престол. Именно это страшное и неподвижное лицо было последним, что видел несчастный предатель-Марцел, прежде чем ему вырвали язык и оставили гнить заживо в тюрьме на пару со своим любовником и сообщником Зимархом. И именно этот мужчина изнасиловал его, отказавшегося подчиняться, ни единого мига не колеблясь в своем решении.       Старший муж.       Осознание это настолько поразило Энвилла, что он даже не нашелся, что ответить на приказ замолчать, а лишь пораженно смотрел из темноты на застывшего среди света басилевса. В этот самый миг принц с болезненной ясностью понял, насколько же при всей своей хваленой силе он слаб в сравнении с Таннаром. Что мог он сделать, измученный и запертый в темной клетке? Ничего. Лишь скулить от боли и ждать, когда явится за ним тот, кто силен по-настоящему. «Не колдовством он усмирил зверя, нет!»       Но Гезон не смог разглядеть того, что увидел принц, и понять то, что понял он. Эпарх страшился, но все равно пытался доказать свою правоту и защититься от ледяного голоса, вновь бормоча про убийство Эвдемона, невольника, который видел зверя возле покоев погибшего, и свой долг главы дворцовой стражи.       – Так значит, ты послушал перепуганного невольника и побежал к моему мужу, – Таннар особой, ледяной интонацией выделил предпоследнее слово, – забыв при этом, что тут живут еще шестнадцать его земляков-альваров. Которых, разумеется, не потрудился взять под стражу, потому что слишком спешил в пыточные. И втайне ото всех истязал моего мужа, стараясь выбить из него признание, но не соизволив при этом известить меня. Твой долг – служить мне, и ты его не выполнил. Сначала ты упустил отравительницу, но я простил тебя за это. Однако ты не оправдал доверия и вновь ошибся, без моего ведома распоряжаясь тем, что принадлежит мне. Теперь подумай же, эпарх, стоит ли после такого рассчитывать на милость?       Только сейчас глава дворцовой стражи осознал, что происходящее оборачивается против него. Из торжествующего обличителя он теперь сам превратился в обвиняемого. Таннар же дернул фибулу застегнутого на правом плече плаща, и тот тяжело соскользнул вниз. Подхватив мокрую от дождя ткань, басилевс протянул его Винтеру.       – Отведи моего мужа в его покои и позови Нарсеса, – коротко бросил он. – А у тебя, эпарх, есть полминуты на то, чтобы спасти свою жизнь объяснением, которое заставит меня отозвать палача.       Басилевс развернулся и широкой, летящей поступью устремился прочь из пыточных, а эпарх поспешил за ним. Винтер же, подхватив плащ, шагнул в камеру, чтобы набросить его на плечи Энвилла.       – Потрепали тебя, младший, – покачал головой он, помогая принцу подняться на ноги. – Я чуть лошадь не загнал, пока в соседний город летел за мужем твоим. Боялся – не успею и тебя живым тут уже не найду. Эх, чует мое сердце, Юстиан сиротой останется.       – Ты его к Анфиму послал?       – А кто ж еще-то? – широко улыбнулся Винтер. – Говорил же, за мной долг значится, а мертвому как я его отдам-то! Ну, пойдем, младший. Шагать сможешь? Дай помогу.       – Нет, под левую руку бери, – Энвилл скрипнул зубами от боли, когда тари потревожил его правое плечо. – Считай, нет больше на тебе долга, все выплатил.       – Погоди еще мне его прощать, – Винтер поддерживал принца, закинув его руку себе на плечо. – Вот как успокоится все, тогда и поговорим. Ты ж у нас до сих пор убийца, младший.       Кое-как он смог добраться до женской половины дворца. Винтер постоянно ругался и грозился понести Энвилла на руках, когда его ноги в очередной раз подкашивались. Принц вяло огрызался, отказываясь, и уперто шагал сам. На половине пути их встретил Нарсес, который шумно запричитал по поводу ужасного состояния своего подопечного, но не сделал ни единой попытки помочь почти князю. Зато когда Энвилла бережно усадили на ложе, захлопотал, промывая рану на голове, обрабатывая ожоги от прутьев и вновь отпаивая какими-то дрянными на вкус снадобьями. Осмотрев руки принца и узнав, что выбитые суставы ему вправлял главный дознаватель, лекарь скривился, буркнув что-то про палачей-атрийцев, но критиковать его работу не стал.       Закончив свои процедуры, Нарсес так же, как и прежде Сирле, строго-настрого велел Энвиллу не покидать постель и лежать смирно. И даже заботливо задернул занавеси, чтобы свет не резал ему глаза. Неизвестно, сколько бы еще он возился возле принца, если бы в покои не заявился Таннар, решительно отославший лекаря прочь. Когда за ним закрылась дверь, басилевс стянул изгвазданные засохшей грязью сапоги и босиком прошествовал к ложу.       – Вот теперь ты можешь рассказать о том, насколько рад меня видеть. К сожалению, в пыточных мне пришлось прервать тебя.       – Уже рассказал, – Энвилл прикрыл глаза и откинулся на подушку, решив в кои-то веки соблюсти требование лекаря. – Неохота повторять.       Таннар, не став настаивать, забрался на ложе и сел возле принца. Не проронив ни единого слова, взял ладонь Энвилла в свою и сдернул заботливо наложенную Нарсесом повязку, разглядывая обезображенную креплениями дыбы руку. Смотрел басилевс долго, пристально, словно желал накрепко запомнить каждый глубоко впечатавшийся в запястье багрово-синий след, все раны от ремней, которые до мяса разворотили кожу и обнажили выступающую возле основания ладони кость. А потом, не выпуская руки принца из своей, Таннар склонился и приник к его губам в осторожном и нежном поцелуе, который даже не пытался углубить. Энвилл вновь ощутил сладковато-свежий запах грозы и ливня, а по его щеке чиркнула влажная прядь волос. Но даже сквозь эту нежность все равно проглядывал страшный образ того самого, настоящего и жуткого басилевса, который до дрожи ярко запечатлело искаженное побоями и пытками сознание. На какой-то миг принцу показалось даже, что поцелуй этот опалит его губы холодом.       – Не настолько сильно я рад тебя видеть, – в бесполезной попытке избавиться от этого проклятого наваждения, буркнул он, когда супруг отстранился.       – Зато я рад, – сказал Таннар, выпустив из рук распухшие, до сих пор почти не гнущиеся пальцы Энвилла, и осторожно запеленал его запястье снова. – Но сейчас важнее другое. Я выслушал Гезона, а теперь готов внимательно слушать тебя. Расскажи все, ни единой детали не опуская, о том, что произошло в ночь, когда погиб Эвдемон. Не стану заставлять тебя объясниться за полминуты, но не слишком-то затягивай. А заодно подумай над тем, кто из твоих альваров мог тебя предать.       – Никто не мог, – решительно заявил Энвилл. – Они все верны мне.       – Что ж, значит, эпарха убил ты, – видя, что принц желает возразить, Таннар вскинул руку, жестом велев ему умолкнуть. – Я видел тело Эвдемона. Такие раны нанести может только зверь. Огромный зверь. Подобных в Леммере не водилось ровно до того момента, пока не явился ты со своей свитой. Поэтому прекрати выгораживать своих земляков и рассказывай все.       Чем ближе Энвилл подходил в рассказе своем к тому моменту, когда в его покои ворвался Гезон вместе со своей свитой, тем мрачнее становилось лицо басилевса. А потом он потребовал поведать и о ночи, проведенной в пыточных. После этого Таннар долго молчал, раздумывая.       – Что ж, ты совершил лишь два правильных поступка: не превратился в зверя и не сказал ни слова Гезону. Во всем остальном ты вел себя настолько глупо, что тем, кто тебя подставил, не пришлось даже трудиться. Но провернули все так, что можно похвалить – в такую ловушку попался бы и тот, кто умнее тебя.       – Басилевс... – размышления Таннара прервал постучавшийся в дверь тари.       – Как успехи?       – Мы нашли невольника, который видел зверя. Но Исидора нигде нет.       – Невольника под охрану, чтобы глаз с него не спускали. А Исидора найдите – живого или мертвого – и притащите сюда. Сколько угодно стражи и соглядатаев бери, но выполни мой приказ. Если изменится хоть что-то, докладывайте мне немедленно. Я ни за что не поверю в то, что сын моего брата случайно спутался с моим мужем.