Королевская свадьба

      После того, как Энвилла вызволили из пыточных, настроение басилевса было отнюдь не благостным. Первыми это почувствовали на своей шкуре подручные Гезона – их Таннар без малейшей жалости приказал казнить, даже не удосужившись выслушать. Самого эпарха Таннар оставил напоследок. Следующим попал под плеть Симмарх, которому велено было присматривать за принцем в отсутствие владыки. Затем последовал черед синийцев. Земляков принца не отправили в тюрьму, но отобрали все оружие, запретили куда-либо выходить из казарм и приставили к ним стражу. Альвары были совсем не в восторге от такого положения вещей, а принц и вовсе взъярился, узнав, как обошлись с его подчиненными, но Таннар ледяным голосом посулил, что Энвилл сам к ним присоединится, если вздумает бунтовать и перечить. Минутой позже, впрочем, басилевс смягчился, пообещав отпустить их после того, как проведет дознание, и виновный в случившемся будет найден. Заодно намекнул и на то, что синийцам сейчас вовсе не стоит попадаться на глаза его подданным, и чем дольше те пробудут в заключении и под охраной, тем лучше.       В этом Таннар был, несомненно, прав, поскольку с момента смерти Эвдемона весь дворец только и гудел о том, что альвары опасны. Иные горячие головы и вовсе заявляли, что их стоит казнить всех разом, и предлагали сделать это немедленно и даже без разбирательств. Те же из тари, кто был подобрее, предлагали просто водворить земляков принца в пыточные и там самым надежным способом – каленым железом – вызнать правду. Убийство не было чем-то из ряда вон выходящим во дворце правителей Леммеры, и если хотя бы часть историй, которые Энвилл слышал от жен и младших, была правдой, то под сенью этих роскошных залов пролилось больше крови, чем на ином поле битвы. Но сейчас смерть сюда принесли чужаки, и этого местные жители не могли им спустить. Тари хватило одного дня для того, чтобы ополчиться на тех, с кем они вполне мирно делили кров вот уже больше полугода. Именно поэтому возле покоев Энвилла сутки напролет стояла усиленная охрана, и его сопровождали даже до отхожего места.       В свободное от гнева и разбирательств время Таннар с нежностью заботливой матери ухаживал за своим раненым супругом. Он отпустил Нарсеса и самолично заново обработал раны, сменив успевшие пропитаться кровью повязки. После этого, велев Энвиллу раздеться по пояс, басилевс осмотрел его спину, где о недавних ожогах теперь напоминали лишь розовые следы, на которых кое-где остались не отпавшие еще темные корки.       – Не перестаю удивляться тому, сколь щедро боги одарили тебя силой и здоровьем, мой дорогой супруг. Прошел лишь день, а ожогов почти не осталось, и даже раны на твоих руках уже подсохли. Кажется, я начинаю понимать, отчего ты так не желаешь отрекаться от своей веры.       – Я альвар, на нас все быстро заживает, – Энвилл, не видевший в подобном ничего удивительного, привычно пожал плечами и тут же скривился от боли, прострелившей правую руку. Быстро, да не настолько, как хотелось бы... – И не из-за того я верен своим богам, что они мне подарили здоровье и силу.       – Вот как? Тогда поведай мне, почему ты так яростно защищаешь своих покровителей, если не из-за этого? – Таннар, сидевший на ложе за спиной принца, заинтересованно подался вперед, попутно приобняв его за талию. – Что ты с таким пылом пытаешься у них вымолить?       – То, о чем я молюсь – мое дело, и тебя оно совершенно не касается, – Энвилл сердито покосился на мужа. – Своим богам я верен потому, что за это мне воздастся. И перед твоими Девятерыми, которым угодно, чтобы десятилетних детей под видом свадьбы отдавали на поругание взрослым мужчинам, а женщин продавали в дома для шлюх, я никогда не склоню головы.       – В таком случае, ответь, дорогой мой супруг, – голос Таннара так и сочился ядом. – Как боги допустили, что такой верный их почитатель оказался на дыбе? Ведь это неправильно и несправедливо, если исходить из твоих же слов.       – Ты совсем дурак? – Энвилл стряхнул прохладные ладони мужа, одновременно отстраняясь, и повернулся к нему лицом. – Нельзя требовать милости так, словно боги должны тебе денег и не отдают. И обвинять их во всех бедах тоже не нужно. Не от богов исходит зло, а от нас самих: от злобы нашей, зависти и сомнений, которые нам нашептывает демон. Поддавшись сомнениям, мы выбираем ложный путь и из-за этого страдаем, но боги в милости своей приходят нам на помощь. Поэтому-то их и надлежит всегда благодарить.       Принца в свое время полностью устроило такое объяснение жреца, и он даже удивился тому, насколько же все это просто и очевидно. Но басилевса совершенно не впечатлила истина, открытая Энвиллом.       – Что ж, раз боги твои столь заботливы и непременно придут на помощь в беде, мне стоило наказать Винтера за то, что он нарушил мой отдых, а после отослать его обратно в Руах. И оставаться в постели вместе с невольником, которого подарил мне князь Тормут, а не мчаться во дворец, рискуя свернуть себе шею в дорожной грязи и в результате не услышав ни единого слова благодарности за то, что сделал.       Лицо Таннара было совершенно спокойным и непроницаемым, но что-то в интонации басилевса заставило Энвилла придержать готовые уже сорваться с языка злые слова. От мысли, что сотворил бы с ним Гезон, пытаясь заставить говорить, спину продрал мороз. К тому же принца не покидала уверенность в том, что раз эпарх так быстро состряпал ложное обвинение, то придумать такое же фальшивое признание, чтобы выслужиться, для него было бы совсем не сложно. И спас принца от всего этого именно Таннар. Это крыть было нечем – не посланника богов, а собственного мужа увидел тогда он в дверях своего узилища.       – Спасибо за то, что вытащил из пыточных, – проговорил Энвилл, в этот раз признавая победу супруга.       – И только лишь? – поморщился Таннар. – Ты словно бы и не рад вовсе тому, что я за тобой пришел. Своего бога-зверя ты благодарил куда более искренне.       – Хочешь, чтобы я и для тебя кого-нибудь зарезал в качестве благодарности? – Энвилл, у которого мигом пропало все раскаяние, не удержался от колкости. – Да запросто! Дай только несколько дней, чтоб затянулись раны и плечо прижилось.       – Для подобных дел у меня есть наемные убийцы, и они вполне неплохо справляются со своими обязанностями. А вот если бы ты снял сейчас одежду и разделил со мной ложе – это стало бы прекрасной благодарностью. Впрочем, – Таннар улыбнулся, заметив, как перекосилось лицо принца, – пока что будет достаточно поцелуя, а ночью договоримся про остальное.       Энвилл скрипнул зубами, совершенно не желая ни до чего договариваться. Но деваться было некуда. После всего случившегося лишний раз ругаться с «дорогим супругом» совсем не стоило. Тогда, в пыточных, басилевс весьма убедительно дал понять, что обладает отнюдь не безграничным терпением, и попытки узнать его пределы могут привести к печальному исходу. Решив обойтись малым злом, Энвилл прихватил мужа за шею левой рукой – шевелить правой было все еще больно – и подался было вперед, чтобы исполнить требуемое, но Таннар неожиданно уперся ладонью ему в грудь, останавливая.       – Ну уж нет! – категорично заявил он. – Для начала убери с лица это зверское выражение. Стоит только взглянуть на тебя, и начинает казаться, будто ты хочешь зубами вырвать мне язык, а вовсе не поцеловать.       – Если не нравится – закрой глаза и не смотри. До тебя никто не жаловался.       – Видимо, боялись... Прекрати так хмурить брови и посмотри на меня более лас-м-мфф!..       Строить глазки Энвилл не умел никогда и учиться не собирался, несмотря на все сокрушенные вздохи, увещевания басилевса и свой собственный титул младшего мужа. Поэтому он не стал дослушивать разглагольствования и заткнул супруга тем самым способом, которым и требовалось выразить благодарность. От неожиданности Таннар невольно дернулся было назад, но миг спустя уже обвил руками шею принца и прижался к нему, с явным наслаждением отвечая на поцелуй. Но когда Энвилл почувствовал, как чужой язык проник в его рот, он отстранился, выпутываясь из объятий супруга.       – Доволен?       – Вполне, – Таннар коснулся чуть покрасневших губ большим пальцем и улыбнулся. – А теперь можно заняться делами. Одевайся, мой дорогой супруг, тебе необходимо увидеть слугу, который встретил одного из твоих земляков той ночью. Вернее, это ему требуется увидеть тебя в присутствии тех эпархов, что сомневаются в твоей невиновности. И дабы они окончательно в ней уверились, тебе необходимо будет сделать все, что я скажу...

* * *

      Энвилла обряжали в приличествующие случаю одежды и обвешивали украшениями. Дыба сделала свое дело, и любые попытки даже с помощью слуг облачиться в привычные, через голову надевающиеся вещи, оборачивались мучительной болью в вывихнутых суставах. Поэтому сегодня наряд принца состоял из свободного платья без рукавов, которое надевалось снизу, через ноги и крепилось на шее с помощью вычурного обруча на хитрой застежке, и длинной, до пят, свободной накидки, стянутой на талии широким поясом на местный манер. Голову Энвилла увенчали тонкой диадемой с изумрудами, а руки украсили несколькими золотыми перстнями – местной знати, их женам и младшим мужьям непозволительно было ходить без подобных украшений. Золото было непременным атрибутом высокородных. Поэтому Таннар надарил своему мужу столько драгоценных побрякушек, что даже принц при всей своей силе с трудом мог поднять ларец, где хранилось это добро, продав которое, верно, можно было бы купить небольшой дворец и слуг впридачу.       Возле покоев Энвилла уже ждал сопровождающий. Им оказался, к вящему удивлению принца, Юстиан. Статный и высокий, одетый в начищенную кирасу, тяжелый плащ с зеленым подбоем и перепоясанный мечом, он все равно выглядел совершенно не грозно из-за своего словно бы удивленного выражения лица.       «Напялить бы на тебя сплошной шлем, чтобы глупой рожи не было видно, тогда бы неплохо смотрелся».       – Мне приказано тебя проводить к басилевсу. Идем, – велел Птенчик, вернее, попытался сделать это, придав голосу своему интонации приказа, но получилось не слишком убедительно.       «И рот тебе раскрывать точно нельзя, иначе даже шлем не спасет. Как рука заживет, нужно эту птичку погонять, поглядеть, как мечом владеет, а то набирают в гвардейцы не пойми кого и потом удивляются, что эпархи помирают. С такой-то охраной...»       Сопровождение, к неудовольствию Энвилла, ему было действительно необходимо, и дело оказалось даже не в запрете покидать женскую половину в одиночку. Еще одна причина вскрылась в тот момент, когда принц слишком резко повернулся на звук чьих-то шагов. От такого, казалось бы, простого и обыденного движения голова закружилась так, что перед глазами все словно бы пустилось в пляс. Не вцепись Энвилл в плащ идущего рядом стража, то позорно упал бы на ровном месте, словно припадочный. Юстиан всполошился и порывался было звать лекаря, но принц рыкнул на своего горе-охранника, велев тому не паниковать. И действительно, спустя несколько минут слабость отступила. Но теперь Птичка решил идти не рядом, а чуть позади, готовый в любую минуту подхватить своего подопечного. А заодно в открытую таращился на израненные руки принца, полагая, будто тот не замечает этих взглядов.       – Почему ты против отца пошел? Родная кровь все-таки.       – Я... Я не хотел ему перечить, – Юстиан глубоко вздохнул, словно бы излишек воздуха в груди мог придать ему дополнительную смелость. – Но отец был неправ, он не должен был к тебе прикасаться, не должен был тебя... – в очередной раз взгляд паренька уперся в запястье Энвилла.       – А что если бы Анфим приказал тебя рядом со мной подвесить на крюке? – принц веселился, наблюдая, как жалобно отводит взгляд его собеседник. Похоже, Юстиану было в тягость общаться. – Все равно бы побежал разбираться?       Птенчик мученически изогнул брови, но ответ его абсолютно не соответствовал жалкому выражению лица:       – Да, пошел бы. Я поклялся басилевсу тебя защищать, я страж, и это мой долг, – неожиданно твердо заявил он.       – Вот даже как? – Энвилл не смог скрыть удивления. – Ты смотри же – с виду тряпка тряпкой, а не струсил. Молодец, Птенчик!       – Я не Птенчик! – возмутился было Юстиан, но, разглядев за оскорбительными словами похвалу, залился нежным девичьим румянцем и неловко улыбнулся.       – И Винтер так сказал, когда вернулся...       – Где он, кстати? – заинтересовался Энвилл. Он уже настолько привык видеть подле себя прямодушного и язвительного тари – единственного нормального собеседника среди этой своры бледных поганок, что успел по нему соскучиться.       – Винтер принял княжескую цепь из рук басилевса и получил дозволение на несколько дней уехать на свои земли.       «И даже здесь муженек уже подсуетился! – с удивлением и примесью уважения подумал Энвилл. Ему оставалось только поражаться трудолюбию Таннара. – И когда только успел...»       Возле дверей, ведущих в зал, где ожидали разбирательства эпархи, Энвилл остановился, собираясь с духом. К счастью, его не торопились запускать туда, любезно предоставив время, чтобы собраться с мыслями. Принц понимал, что вся его выдержка и терпимость уйдут на то, чтобы выполнить указания супруга. И очень надеялся, что этой терпимости будет достаточно, чтобы не сорваться. Ведь перед уходом басилевс отдал Энвиллу такие указания, что принцу захотелось проломить ему голову прямо на месте.       То, что он потребовал выполнить, вызвало целую бурю гневной брани со стороны Энвилла. Пусть принц и понимал, что сейчас хорохориться никак нельзя, но в тот раз промолчать не смог. Теперь же требовалось наступить на горло собственной злости, пониже опустить голову и молить богов о том, чтобы сейчас удалось сдержаться.       «Знай, что более всего остального тебе потребуется выказать смирение и покорность. Именно этого ждут мои подданные. Если ты вздумаешь огрызаться, как обычно, то невиновность твоя будет подвергнута такому сомнению, что развеять его трудно будет даже мне. Помни, что в этой истории ты – жертва, поэтому должен вести себя соответствующе, – наставлял Таннар принца. – А теперь слушай меня внимательно и запоминай, что должен делать. В первую очередь, тебе необходимо правильно поприветствовать меня и моих эпархов...»       Наконец стража распахнула двери, и принц, одной рукой придерживая шаль на плечах, а второй держась за руку Юстиана, шагнул внутрь. Зал, где Энвиллу надлежало доказать свою невиновность, оказался немалым – от входа до противоположной стены было шагов пятьдесят, не меньше. И, разумеется, обставлен он был так же броско и роскошно, как все в королевском дворце. Солнечный свет выводил яркие блики на позолоте, что покрывала многочисленные статуи, светильники и лепнину на стенах. Темно-зеленый камень, по которому ступал Энвилл, был настолько гладко отполирован, что в нем, словно в зеркале, отражались покрывающие потолок фрески и сам принц. В специальных нишах располагались резные и инкрустированные камнями кадки с пышными белыми цветами, сладкий аромат которых не мог прогнать даже ветер, проникающий сквозь огромные, настежь распахнутые окна. Вдоль стен застыла стража. В умении хвастаться собственными богатствами и пускать пыль в глаза леммерцы не знали себе равных.       Прямо напротив входа на трехступенчатом возвышении располагалось массивное золоченое кресло, подлокотники которого выполнены были в форме каких-то неведомых, но грозно скалящихся зверей. На нем восседал Таннар, а по обе стороны от него расположились те самые эпархи и князья, про которых он говорил. Энвиллу достаточно было бросить один короткий взгляд на собравшихся, чтобы в очередной раз почувствовать, как душу царапнуло раздражение. Слишком уж сильно все это напомнило принцу первую брачную ночь, когда почетные гости, точно так же рассевшись по своим местам, наблюдали, как его насилует новоявленный супруг. И сходство это Энвиллу крайне не понравилось.       Один из тари, впрочем, отличался от прочего пышно разодетого собрания. Это был долговязый и худой старик с реденькими волосами и настолько потерянным и напуганным лицом, словно бы мгновение назад он был совсем в другом месте, но вдруг неведомым образом перенесся сюда и совершенно не понимал, как это получилось, и где вообще он находится. Одет старик был в простую синюю тунику без украшений и такого же цвета штаны. В отличие от остальных тари, он стоял на ногах. Похоже, это и был тот самый слуга, который случайно заметил убийцу Эвдемона той злополучной ночью.       Появление Энвилла вызвало приглушенные шепотки, и он поймал на себе несколько взглядов - как недобрых, так и сочувственных. Похоже, Таннар, заручившись поддержкой сидевшего здесь же Анфима, успел в красках расписать мучения, которым подверг его супруга Гезон. Принц сделал несколько шагов вперед, тем самым окончательно приковав к себе внимание всех присутствующих, медленно опустился на одно колено и склонился так, чтобы его рука коснулась пола. Подобных расшаркиваний требовал церемониал Леммеры – столь запутанный, что при дворце имелись даже специальные силенциарии. Так именовались тари, которым вверялось в обязанность следить за соблюдением всех этих условностей, организовывать и проводить все церемонии и учить манерам отпрысков высокородных.       Энвилл надеялся, что тари не заметят, как его трясет от злости. Ему, принцу Син – и кланяться перед этими ублюдками-язычниками! Все это было до зубовного скрежета унизительно, и Энвилл мучительно желал выпустить кишки Гезону, из-за которого все это произошло. А заодно и Исидору, которого рьяно искали подчиненные басилевса. Поэтому, чтобы отвлечься от собственных яростных мыслей и всего происходящего, принц начал воображать, как заживо потрошит этих двоих, а после заставляет их жрать внутренности друг друга. Как ни странно, это немного помогло, и гнев слегка утих. Впрочем, он мог запросто вспыхнуть с новой силой от любого жеста или неосторожно произнесенного слова. «Нужно терпеть. Терпеть. Иначе никак. Нельзя поддаваться». Нужно было терпеть и, скрючившись в поклоне и не смея даже рта раскрыть, ждать, когда Таннар велит подняться на ноги. Но тот не торопился.       – Назови нам свое имя, слуга, – разнесся по залу зычный голос басилевса, в котором в этот раз не было даже намека на мягкие и вкрадчивые интонации, столь привычные Энвиллу.       Когда Таннар заговорил, князья и эпархи умолкли и напустили на лица непроницаемо-высокопарное выражение, полностью скрыв под этой маской интерес к Энвиллу. Теперь взгляды их были устремлены на слугу, который бухнулся на колени, в поклоне едва не стукнувшись лбом об пол.       – Ваким, великий басилевс, меня зовут Ваким, – проблеял старик.       – Знаешь ли ты, Ваким, кто этот мужчина? – продолжил Таннар, простерев унизанную перстнями руку в сторону Энвилла.       «Как будто в этом дворце есть кто-нибудь, кому я не известен, – фыркнул про себя Энвилл. Некоторые льстецы даже успели насочинять песен про его «подобные закатному огню» волосы. – Твоими стараниями, дорогой супруг, меня тут даже собаки и то, наверное, узнают!»       – Это ваш младший муж, великий басилевс, – испуганно, словно опасаясь подвоха, проговорил слуга, не поднимая глаз и даже не посмотрев в сторону принца.       – Ты прав, Ваким. А перед тем, как я задам следующий вопрос, ответь: известно ли тебе, какая участь ждет того, кто осмелится оскорбить мой слух безобразной ложью?       Даже с другого конца зала было видно, как передернуло слугу от этих слов. Энвиллу подумалось, что этот старик, верно, отправился бы в край теней, если б увидел своего повелителя таким, каким предстал он в пыточных. Вновь перед глазами принца вспыхнула та картина, и он, забыв про наказы, поднял голову. И встретился взглядом с мужем. Оказывается, все это время Таннар наблюдал за ним. Басилевс несколько секунд неотрывно глядел принцу в глаза, а потом словно бы невзначай пристукнул пальцами по золоченому лбу зверя, служившего ему подлокотником, и опустил ресницы. «Склонись», – это понял даже Энвилл и, скрипнув зубами, вновь уткнулся носом в собственное колено. На лице же Таннара не дрогнул ни единый мускул.       – Д-да, великий басилевс. Клянусь Девятерыми и собственной жизнью, что буду говорить лишь правду, – никто в зале даже не заметил того немого разговора, что состоялся меж супругами, в то время как старик продолжал отбивать поклоны. – У меня... Я никогда бы не посмел соврать.       – Иного ответа я и не ждал. Теперь же скажи всем нам: помнишь ли ты ночь, когда убит был твой господин – эпарх Эвдемон?       – Помню, владыка. Я должен был принести своему господину вина для утренней трапезы и сменить масло в светильниках. Я взял все необходимое, великий басилевс, и шел в его покои, когда... – горло слуги перехватило, и он сбился на сиплый шепот. – Когда увидел зверя во дворце.       У Энвилла за этой болтовней начали затекать колени и спина. Чего-чего, а привычки горбиться в поклонах у него не было. А проклятый старик, как назло, войдя в раж, принялся рассказывать, что он видел и каких ужасов натерпелся.       – Смог ли ты разглядеть того зверя? – Таннар, словно бы прочитав мысли принца, прервал слугу.       – Да, великий басилевс.       – Тогда подними голову, Ваким, и посмотри на моего младшего мужа, – камни в перстнях Таннара вспыхнули на солнце, когда он величественно поднял руку. – А ты, супруг, встань и яви нам свой звериный облик.       «Ну наконец-то ты закончил распаляться, бледнорожий показушник!»       Энвилл, неотступно сопровождаемый жадными и исполненными нескрываемого любопытства взглядами тари, медленно, чтобы вновь не закружилась голова, поднялся на ноги, сделал шаг вперед и перекинулся.       И тут-то уже никому, кроме Таннара, не удалось сохранить спокойствие. До сих пор вытирающий коленями пол старик-слуга завопил, когда увидел, во что превратился Энвилл, вскрикнули и некоторые высокородные, вскочив со своих мест. Раздался грохот упавшего на пол стула, который опрокинул один из эпархов. Кто-то испуганно помянул богов. Но басилевс резким взмахом руки призвал всех к тишине. Один из охранников торопливо поднял упавший стул, и воцарилась напряженная, едва ли не звенящая тишина, нарушало которую лишь цоканье когтей идущего по залу зверя.       «Х-ха, жалкие трусы!» – эти мгновения всеобщего страха немного скрасили прежний позор.       Наслаждаясь произведенным эффектом, принц неторопливо подошел к возвышению, по дороге оскалив зубы на одного из стражей, который вздумал было схватиться за меч, и Таннар поднялся ему навстречу. Высокородные, рассевшиеся возле трона, побледнели пуще прежнего, когда Энвилл остановился в паре шагов от них. Хоть Таннар и призвал их к спокойствию, сделать это в присутствии рыжего чудовища размером с лошадь было непросто.       Таннар под ошарашенными взглядами своих подданных спокойно подошел к принцу и уложил ладонь ему на загривок, приглаживая вздыбленную шерсть. От прикосновения этого повеяло холодом, и Энвилл, втянув носом воздух, ощутил пробивающийся сквозь сладкий аромат цветов запах грозы – знакомый и... успокаивающий.       – Скажи мне, Ваким, – не отнимая руки от рыжей шкуры, Таннар повернулся к слуге, который, как был - на коленях, в страхе отполз подальше от Энвилла, – этого ли зверя ты видел возле покоев Эвдемона?       – Ны-ны-н-нет! – с перепугу старик вообще позабыл, как нужно складывать буквы, чтобы из них получались слова.       – И как выглядел тот, кого ты видел?       – Черный... Или бурый, и меньше, он был меньше, – тари кое-как удалось совладать с голосом.       «Да они все черные или бурые, кроме четверых! И все меня меньше!» – зло подумал Энвилл.       – Желаете ли вы, мои эпархи, что-то еще узнать у этого мужчины, или достаточно вам будет уже сказанного? Развеяны ли ваши сомнения в том, что младший муж мой стал безвинной жертвой Гезона, который втайне ото всех водворил его в пыточные и жестоко истязал, заставляя признаться в чужом злодеянии?       Высокородные, не переставая коситься на Энвилла, загудели, словно шмели в растревоженном гнезде, и после этого короткого совещания общее мнение высказал Анфим, бывший, похоже, самым влиятельным тари во дворце после Таннара.       – Басилевс, мы услышали достаточно для того, чтобы снять обвинения с твоего младшего мужа и направить свой гнев на Гезона, который повинен в нашем заблуждении.       – В таком случае, на этом мы завершим наш разговор, и я не стану более задерживать вас тут, – Таннар лучисто улыбнулся своим подданным, улыбкой своей ослепляя присутствующих не хуже, чем блеском драгоценных камней. – Вы можете быть свободны, мои эпархи.       Однако просто так высокородные уйти не могли. К вящему удивлению принца они поднялись со своих мест, но направились вовсе не в сторону дверей, а к креслу, на которое вновь уселся Таннар. Первым подошел Анфим. Он склонил голову перед басилевсом, опустившись при этом на одно колено, и лишь только после этого вышел прочь в сопровождении своей охраны. Следом за ним и прочие тари выстраивались в очередь и в соответствии со своим рангом склонялись перед своим правителем. Энвилл насчитал шесть разных видов поклонов, самым безобидным из которых был тот, что сделал Анфим и еще один великий князь. Последние из уходящих и вовсе вынуждены были тянуться с первой ступени возвышения, на котором стояло кресло, чтобы поцеловать край одежд своего владыки.       Желающих убедиться в невиновности Энвилла было немало, поэтому раболепное прощание растянулось надолго. Наконец в зале остался один-единственный эпарх. Еще молодой и явно крайне взволнованный, он стоял возле своего стула и ждал, когда все уйдут. Принц, так и не перекинувшийся, недовольно посмотрел на него, прижав уши. Таннар тоже в удивлении повернулся.       – Отчего ты остался последним, Антемий? Разве не должен был ты прощаться со мной вместе с Тормутом и Уларисом?       – Я не ушел, басилевс, потому что хочу поговорить с тобой, – произнес названный Антемием, бледнея пуще прежнего.       – И о чем же?       Вместо ответа тари подошел ближе и опустился на оба колена в нескольких шагах от возвышения, практически уткнувшись лицом в пол. Этот жест удивил даже принца, не говоря уж о Таннаре. Энвилл знал, что так должны кланяться лишь простонародье и женщины. Заставлять любого высокородного и даже его младшего мужа опуститься на оба колена было сродни оскорблению.       – Я прошу тебя о милости, великий басилевс, – проговорил Антемий, не поднимая головы. – И готов умолять тебя об этом. Освободи моего любовника, которого недавно заключил под стражу, ибо он неповинен в убийстве.       Любовники были еще одной вещью, которая не укладывалась в голове Энвилла. Выяснилось, что в Леммере нет никакого запрета или наказания за измену. Жены и младшие могли иметь сколько угодно любовников и любовниц, если это им дозволял муж. Более того, любой старший супруг обладал правом официально завести себе мужчину-любовника. Подобное не осуждалось, а, наоборот, приветствовалось и воспевалось, как самая чистая и прекрасная любовь из всех, что могут быть на свете. И свои деяния в Леммере принц начал с того, что убил Гизара, на тот момент приходившегося Таннару любовником, и лишь чудом избежал наказания за свой поступок. Обо всем этом рассказал сам басилевс, но тут же оговорился, что если сам Энвилл вдруг вздумает завести себе мужчину, то он отыщет его и повесит прямо под окнами принцевой опочивальни.       – Как зовут твоего любовника?       – Его имя Ильдегес, мой басилевс.       «Что-о-о?!!»       Энвилл, который до этого со скукой ждал, пока тари закончит унижаться и ныть, вскочил на лапы и зарычал, не в силах иначе выразить свое удивление в этом облике. Ильдегесом звали одного из его гвардейцев. Антемий был настолько поглощен своей трагедией, что даже не вздрогнул от раскатившегося по залу рыка принца, а, подняв голову, с мольбой посмотрел на своего владыку.       – Он альвар, – пояснил он Таннару, который так и не понял, кого его просят освободить. – Ты, басилевс, лишил его свободы вместе со всеми после того, что случилось недавно. Я влюблен в Ильдегеса, – торопливо заговорил он, покосившись при этом на Энвилла. – А он влюблен в меня. Я умоляю тебя, басилевс, освободи его, не губи моего возлюбленного! Клянусь всеми богами и собственной жизнью, что он не убивал Эвдемона, поскольку в ту ночь мы делили ложе друг с другом и не разлучались до самого рассвета.       – Что-о-о?!! – заорал Энвилл уже по-человечески, перекинувшись. – Да я с него обе шкуры спущу за такие дела! Через строй двадцати идти заставлю!       – Помолчи, муж! – прикрикнул Таннар, а Антемий, забыв о собственных страданиях, удивленно вытаращился на принца. – Поднимись с колен, эпарх, ибо недостойно твоего титула подобное поведение, – обратился он к тари, смягчив голос.       Бросив на разъяренного принца нехороший взгляд, басилевс спустился со своего возвышения и ласково и доверительно уложил ладони на плечи вставшего на ноги тари.       – Твои пылкие слова и верность возлюбленному, что продемонстрировал ты сейчас, тронули мое сердце, Антемий. Ибо верю я, что истинно влюбленный никогда не сможет совершить зла.       «Врешь, поганка бледная!»       – После того как убили Эвдемона, я вынужден был заключить под стражу всех альваров, но знай, что суд мой безжалостен к преступникам и справедлив к невинным. Раз твой возлюбленный не совершал злодеяний, то вскоре вы вновь будете вместе, и я обещаю тебе это.       – Я благодарю тебя, басилевс, за твою милость! – Антемий, едва не прослезившись, снова бухнулся на колени, но теперь уже надлежащим образом и пылко прижался губами к фиолетовым шелкам, в которые обряжен был Таннар.       После собрания басилевс в сопровождении секретаря отправился разбираться с многочисленными своими делами, а клокочущего от гнева Энвилла, уже полностью оправданного и безвинного, водворили обратно в собственные покои. Там к нему сунулся было Нарсес, но принц зло рявкнул на лекаря, велев убираться, и в гневе заметался по опочивальне, на все лады костеря Ильдегеса. Весть о том, что его гвардеец обзавелся любовником, мигом затмила все остальное.       – Убью! Шкуру сдеру и наизнанку надену! Чтоб до конца жизни трахаться больше не хотелось! Да он у меня будет через строй шагать, пока не сдохнет! Любит он его... Вот же пес облезлый – с мужиком в постель! Убью!!!       Спустя полчаса ярость Энвилла поутихла, и теперь он уже хотел не прикончить соблазнившегося другим мужчиной гвардейца, а просто избить до полусмерти и поломать руки и ноги. Под конец же бури в дверь робко поскреблась невольница, которая принесла обед. Обильная трапеза смягчила гнев, и вскоре принц успокоился настолько, что позволил Нарсесу нанести на снова закровившие раны какую-то жгучую, словно крапива, мазь. Гнусное предательство Ильдегеса уже не было расцвечено такими черными красками, как вначале.       А когда время перевалило за полночь, в покои заглянула служанка, передав принцу, что его величество изъявил желание отдохнуть в купальнях в обществе своего супруга. Энвиллу, намаявшемуся после почти бессонной ночи и общения с эпархами, хотелось послать венценосного супруга куда подальше вместе с его желаниями, что изъявленными, что тайными. Но служанка оказалась редкостно назойливой и не отставала. Поэтому принц решил заглянуть в купальни и потребовать у Таннара, чтобы он приволок того слугу. Вдруг старик углядел что-то действительно важное, но ускользнувшее от внимания эпархов, которые не имели никакого представления о зверином облике альваров?       Когда Энвилл пришел в купальни, там не было никого, кроме невольниц, торопливо готовящих все для отдыха своего господина. Принц не стал дожидаться супруга, а, раздевшись, устроился в воде, подняв руки так, чтобы не намокли повязки, и прислонился затылком к точеному бедру смазливой невольницы. Девица, свесив одну ногу, сидела на бортике купальни, подливая Энвиллу вина в кубок, а заодно служа ему подушкой для головы. Его величество объявился спустя примерно полчаса и не в гордом одиночестве, а вместе с Комито. Девочка шла под руку со своим мужем и что-то говорила, а Таннар слушал ее, склонив голову и улыбаясь.       – А вот и кроткое чудовище, о котором теперь перешептываются все эпархи!       – Что еще за кроткое чудовище? – сияние очередной ласковой улыбки безвозвратно сгинуло в глубине темных глаз Энвилла, не оставив ни единого проблеска после себя.       Таннар ласково поцеловал Комито, отпустив ее раздеваться, а сам подошел к купальне, где расположился Энвилл, и небрежным жестом велел подняться той самой невольнице, что ухаживала за принцем. Похоже, что басилевсу было не по нраву то, что муж его тискает женщин.       – Так тебя прозвали мои эпархи. Ты даже представить себе не можешь, сколь сильно их впечатлило твое превращение! После того разбирательства весь день только и было разговоров, что о тебе, мой дорогой супруг.       – Мне-то что за дело до этого? – Энвилл недовольно поморщился, когда девица завозилась, оставив его голову без опоры, торопливо поставила кувшин с вином на пол и поспешила к Таннару, чтобы услужить. – Не вижу смысла устраивать все эти глупые балаганы.       – Если ты не видишь смысла в каких-то вещах, это вовсе не значит, что его там нет, – наставительно заметил басилевс. – Мои эпархи получили занятное зрелище, с тебя были сняты все подозрения, а я смог укротить грозного зверя Син.       – Ты-то – и укротить? Не смеши меня!       – Как быстро ты обо всем забываешь! – лукаво прищурился Таннар. – Придется освежить тебе память.       Басилевс, стараниями невольницы уже полностью обнаженный, вышагнул из своих одежд, что лежали на полу, и присел возле купальни. Не ожидавший никакого подвоха Энвилл, ждал, что супруг его сейчас залезет в воду, но тот сделал нечто совсем другое. Таннар, глубоко вдохнув, опустил руку и сжал пальцы в кулак. И вода, вдруг ставшая абсолютно ледяной, обожгла холодом так, что перехватило дыхание и свело мышцы. Мигом забыв про все свои раны, Энвилл заорал и в один удар сердца вылетел из купальни. При этом принц едва не поскользнулся и намочил повязки, но сейчас его это совершенно не волновало – холодно было чуть ли не до боли. Таннар же вовсю веселился, наблюдая за тем, как трясется его супруг.       – Ну как, вспомнил о моем колдовстве и том, как просил его повторить? Я исполнил обещание.       – Обещание он исполнил... – зло прошипел Энвилл, прыгая и безуспешно пытаясь унять дрожь.       Когда колдовство басилевса вырвало принца из звериного облика, его колотило куда сильнее, но и сейчас приятного было мало. В груди мигом вспыхнуло желание кулаком смахнуть с лица Таннара лучистую улыбочку, а вместе с ней и пару-тройку белоснежных зубов, но Энвилл сдержал себя. Вместо этого он, не меняя раздраженного выражения лица, направился к служанкам, которые уже держали наготове сменную одежду. Но когда проходил мимо супруга, замешкался, будто споткнувшись, и толкнул его. Басилевс не устоял на ногах и грохнулся в воду, разбив успевшую образоваться на ней тонкую корочку льда и подняв тучу брызг. И теперь уже настала его очередь вопить, дергаться и сквернословить.       Как выяснилось, мерзнут тари ничуть не меньше, чем другие, несмотря на все свое колдовство. К тому же Таннар оказался вовсе не таким ловким и проворным, как супруг, и выкарабкивался из купальни дольше. А когда басилевс, ругаясь похуже Энвилла, смог выбрался из воды, молочно-белая кожа его раскраснелась так, словно ее ошпарили кипятком.       – Ах, какой я неловкий... – начал издевательски сокрушаться Энвилл, чувствуя себя полностью отомщенным. – Раскаяние мое безгранично, и я готов пасть ниц и облобызать край твоих одежд, великий басилевс! Да вот только ты тут голый прыгаешь, поэтому не в силах я извиниться должным образом, отчего горе переполняет мою душу.       – Ничего, я придумаю, что тебе можно будет целовать вместо одежды, – нехорошо посулил мокрый и лязгающий зубами Таннар.       Энвилл, нисколько не смущенный такой угрозой, победно оскалился и вдруг, прислушавшись, удивленно обернулся. Комито, наблюдавшая за этой возней, впервые на памяти принца рассмеялась – звонко, радостно, не пытаясь казаться серьезной и сдержанной перед служанками и не страшась грозного мужа-басилевса. Рассмеялась именно так, как и должны смеяться дети.