Королевская свадьба

      Ивор снова избивал жену. Из-за разделявшей дом загородки доносились звуки ударов, а порой слышалось еще и тихое подвывание тари. Мужчина частенько пускал в дело кулаки, наказывая своих домочадцев, и его жена даже не пыталась защититься или сбежать, давно уже привычная к такой жизни и смирившаяся с ней. Чаще всего наказание длилось несколько минут, тари, не издавая ни звука, его терпела и после все так же молча ковыляла приводить себя в порядок, но в этот раз Ивор раздухарился сильнее обычного. Раздался хлесткий звук, какой бывает, если залепить крепкую пощечину, и женщина громко вскрикнула от боли. Энвилл мысленно выругался. Это уже не лезло ни в какие ворота. На семейные разборки тари принцу совершенно наплевать, и никакой жалости к оборванцам-крестьянам он не испытывал, но весь этот шум и скулеж могли разбудить совсем недавно задремавшего Таннара. Последнее время уснуть дольше, чем на пару часов, ему не удавалось – донимала воспалившаяся рана. Именно поэтому принц так рьяно охранял покой мужа в те минуты, когда усталость оказывалась сильнее боли и все же смеживала его веки.       Энвилл поднялся на ноги и, откинув засаленную из-за постоянных прикосновений ткань загородки, решительно зашагал к тари. Оказалось, что он угадал: Ивор держал жену за волосы, намотав их на кулак, и с силой хлестал ее по лицу, шипя сквозь зубы, если женщина пыталась прикрыться руками. Уже сейчас можно было заметить наливающиеся на пепельно бледной коже синяки.       – Заткнитесь вы оба! – вполголоса рыкнул Энвилл на тари. – Или убирайтесь отсюда. Иначе я тебя самого поколочу. И куда сильнее, чем ты ее сейчас бил.       Ивор разворчался было, но Энвилл двинулся вперед, ощерившись так зло, что тари решил не искушать судьбу. Разжав ладонь, он оттолкнул жену, и та, всхлипывая, уковыляла звать детей, которые удрали на улицу, чтобы не попасть под горячую руку отца. Даже будучи хозяином дома, возражать крестьянин не решился, и это спасло его если не от смерти, то от крепких побоев точно. В последнее время и без того вспыльчивый принц был взвинчен настолько, что любой малости было достаточно, чтобы окончательно вывести его из себя.       Но было уже поздно – за загородкой послышалась возня и раздался тихий оклик басилевса. Принц вновь ругнулся сквозь зубы, уже куда более зло, чем прежде, и поспешил к мужу.       – Как ты? – Энвилл присел на корточки возле постели и подобрал сложенную вчетверо влажную тряпицу, которая соскользнула с пылающего лба Таннара.       – Кажется, живой...       – Это хорошо, – ответил принц, попытавшись улыбнуться как мог ободряюще. – Есть или пить хочешь?       Таннар покачал головой и снова закрыл глаза, отворачиваясь. Из-за жара он почти всегда отказывался от предлагаемой пищи, не желая пить даже мясной взвар, ради которого пришлось зарезать одну из иворовых кур. Басилевс просил лишь только воды, и Энвиллу приходилось едва ли не силком кормить его. Уговоры, требования и даже угрозы не давали никакого результата, и это пугало.       С искусством целительства принц был почти не знаком. Отменно он умел только убивать, но не лечить, а потому крайне смутно представлял, как нужно ухаживать за ранеными, особенно такими слабыми. Не без труда Энвилл припомнил, что синийский лекарь давал ему раненому сырую печень, чтобы в теле поскорее народилась новая кровь взамен потерянной. Спустя некоторое время это действительно помогло, и Энвилл почувствовал себя куда лучше. Но попытка накормить этим лакомством басилевса провалилась – его стошнило только что проглоченными кусками печени вперемешку с желчью. Стало понятно, что альварские методы лечения, скорее, загонят нежного тари в могилу, нежели исцелят. Этот народ оказался крайне хлипким и болезненным, поэтому принц даже не знал, с какой стороны подступиться к мужу, чтобы своей помощью и заботой не навредить ему. А именно так в большинстве случаев и получалось.       Энвилл злился, последними словами костерил лекаря, приказывая ему сделать хоть что-нибудь, но старик лишь скрипуче огрызался, отвечая, что его заботы о больном закончились, и теперь жизнь Таннара зависит лишь от того, насколько он сам крепок телом. Вот только в хилые силы мужа Энвилл не слишком верил. Басилевс мучился от постоянной боли и жара, который порой терзал Таннара с такой силой, что он начинал метаться и бредить, и частенько Энвилл просыпался от невнятного бормотания или хриплых стонов мужа. Настой гранатового корня, по словам лекаря, облегчающий боль, не помогал, и Энвилл приказал Ивору отправляться в ближайший город, чтобы продать там браслет и перстень, полученные в качестве платы за жилье, а на вырученные деньги добыть нормальные лекарства и еду. Вместо дорожного напутствия Энвилл посулил переломать крестьянину руки и ноги, если тот вернется ни с чем, и вытолкал его из дома.       Но вонючие припарки и какие-то порошки, которые раздобыл тари, не оправдали возложенных на них надежд, и Энвилла не покидало чувство, что они делали лишь хуже. Рана продолжала вытягивать и без того скудные силы из тела басилевса. Не нашлось в городе и сладости цессы – это дорогое снадобье готовили только при дворах высокородных, и жителям маленького городишки, куда ездил Ивор, оно было не по карману. Поэтому Таннару приходилось терпеть. А вместе с ним мучился и Энвилл. И всякий раз глядя на то, как он корчится и скрипит зубами от боли, принц сжимал кулаки от злого, до отчаяния доходящего бессилия. Все, что он мог сделать – это пытаться следовать указаниям сварливого лекаря, меняя повязки, заваривая какую-то травяную бурду и ухаживая за мужем, которому теперь без посторонней помощи не удавалось даже ровно сидеть.       При всей своей выдержке хладнокровный владыка Леммеры по-прежнему до паники боялся, что муж, вопреки всем уверениям, его покинет и бросит умирать в компании крестьянской голытьбы. Похоже, годы правления напрочь отучили его верить в безвозмездную помощь. Хоть басилевс и старался не подавать виду, но Энвилл все равно замечал, как меняется выражение лица мужа в те моменты, когда он уходил из дома. Страх трудно скрывать, особенно когда все силы уходят на то, чтобы терпеть боль. Такого беспомощного и потерянного Таннара принц видел впервые. И впервые стал за него бояться.       Была, впрочем, еще одна, куда более веская и убедительная причина тому, что Энвилл старался не оставлять своего мужа одного.       Хмурые и сосредоточенно-угрюмые рожи обитателей деревни не внушали и тени доверия, и даже дурак, взглянув на них, понял бы, что чужакам здесь не рады. Не рады настолько, что Энвилл нисколько не удивился бы, попытайся крестьяне прирезать их обоих во сне, забрать себе все ценное и выкинуть тела в реку. Сдерживала тари лишь трусость, присущая тем, кто всю свою жизнь прожил в бесправном подчинении, не имея возможности что-то противопоставить сильным и властным. Вытравить этот страх было уже невозможно, но порой злоба или жадность все равно перевешивали. Точно так же, не нападая, но и не позволяя уйти, стая собак окружает и яростно облаивает дикого зверя, случайно забредшего из леса на их вотчину. Все псы ждут, когда появится тот, кто набросится первым, возможно, пожертвовав собственной жизнью, и всем остальным это послужит знаком, чтобы ринуться на врага и разорвать его. Именно таким пришлым зверем, окруженным рычащей сворой, Энвилл и ощущал себя сейчас. Пока что дальше лая дело не заходило. Но как-то поздно вечером принц поймал малолетнего воришку, который пытался стащить одежду Таннара. Он безжалостно надрал уши наглому оборванцу и пинком выпроводил из дома, пригрозив, что в следующий раз он лишится руки, а то и обеих. Стая притихла, но обольщаться таким спокойствием явно не стоило.       Принц с радостью покинул бы это место, но Таннару было настолько паршиво, что о путешествиях не стоило и думать. Басилевс вряд ли пережил бы даже один переход. Поэтому принцу оставалось ждать, днем и ночью сторожить мужа, не подпуская к нему никого, кроме изредка приходившего лекаря, и тихо звереть от собственного бессилия и невозможности помочь и изменить что-то. Именно это вынужденное бездействие было отвратительнее всего остального и выматывало принца куда больше, чем самая непосильная работа. Всякий раз при взгляде на мужа Энвиллу становилось невыносимо гадко от понимания того, что до очередного рассвета слабый и измучившийся Таннар может не дожить, и поддержать его в этом сражении за собственную жизнь никак нельзя. Еще ни разу в жизни принц не чувствовал себя настолько бесполезным и беспомощным, и от этого ощущения хотелось лезть на стену...

* * *

      Шла пятая ночь с того момента, как принц вместе с раненым мужем нашел убежище в жилище Ивора. Энвилл устало полулежал возле стены и наблюдал за тонкими косыми лунными лучами, которые проникали в дом сквозь щели в соломенной крыше, взрезали густую темноту и серебряными кляксами разбивались о земляной пол. Больше часа перед этим он полушепотом молился, призывая богов не менять своего решения и сохранить Таннару жизнь. Так принц поступал почти каждую ночь, а после еще долго сидел, охраняя покой мужа. Спал он теперь урывками, выбирая моменты, когда Таннар бодрствовал, и всякий раз наказывал мужу будить его при любом подозрительном шорохе или звуке. Но сейчас накопившаяся усталость взяла свое, и принц сам не заметил, как провалился сначала в чуткую полуосмысленную дрему, а потом и вовсе заснул, уронив голову на грудь.       Энвилл так и не понял, что именно нарушило его сон: ночная ли птица, которая порхнула мимо окна, громче нужного хлопнув крыльями, иглы лунных лучей, свет которых пробился сквозь сомкнутые веки, или заболевшая от неудобной позы шея. Принц огляделся по сторонам, пытаясь понять, сколько же времени прошло. Все та же темнота, рассветом даже и не пахнет. «Хвала богам, ненадолго сморило!» Но глянув на Таннара, он почувствовал, как вся сонливая леность мигом испарилась, а внутренности оцепенели не хуже, чем после колдовства тари. Басилевс лежал неподвижно, разметав руки и склонив голову набок. Слишком неподвижно. Неужели?.. Нет... Нет, нет! Не помня себя от страха, Энвилл рванулся вперед, не опустившись, а, скорее, упав на колени возле мужа и, не совсем соображая, что творит, ухватил его за плечи и основательно встряхнул.       – Таннар! – паника исказила голос принца, и он звучал сдавленно и по-детски испугано. – Таннар, очнись!       Милостью богов страхи Энвилла не оправдались. От встряски и криков басилевс открыл глаза и тут же, окончательно подтверждая то, что жив, охнул из-за прострелившей воспаленную рану боли. Он всего лишь спал, но дышал при этом столь тихо и неглубоко, что из-за царившего в жилище мрака и страха, который застил не до конца пробудившийся разум, принц не заметил, как слабо вздымается и опускается грудь его мужа.       – Ты что? – спросонья Таннар совершенно ничего не понимал. Он болезненно морщился и щурил глаза, пытаясь в темноте рассмотреть побледневшую до желтизны и перекошенную от испуга физиономию Энвилла. – Хватит трясти меня, больно же...       У принца, который все еще крепко удерживал мужа за плечи, отлегло от сердца. Чуть расслабив пальцы, он шумно и долго выдохнул, словно бы перед этим не дышал целый час, и низко уронил голову, лбом почти коснувшись груди мужа. На смену панике пришло удивительное, граничащее со счастьем облегчение. «Живой! Хвала богам, всего лишь померещилось!» Но даже сейчас его все равно потряхивало, а по внутренностям гадкой ледяной змейкой скользил, постепенно истаивая, недавний страх. Энвилл представил, что было бы, окажись он прав в своих подозрениях, и ему вновь стало дурно.       – Не делай так больше, – тихо проговорил он, не поднимая головы.       – Чего не делать? – Таннар, неуверенно поднял руки и сдвинул назад спутанные волосы принца, разметавшиеся по его груди. – Погоди-ка!.. – неожиданно хмурая озадаченность басилевса сменилась таким удивленно-радостным выражением, что казалось, будто он вот-вот засмеется. – Неужели ты испугался, что я умер?       Застыдившийся собственного порыва Энвилл ничего не сказал, но молчание это было яснее любых слов. И Таннар не стал требовать ответа, а вместо этого сжал давно не мытые рыжие пряди и несильно потянул на себя. Принц не стал сопротивляться. Он подался вперед и расцеловал мужа в обе щеки, а затем, следуя традиции альварского троекратного поцелуя, коснулся его губ. Из-за мучившего басилевса жара они были горячими, сухими и неприятно, словно бумага, шершавыми. Таннар почувствовал, как принц подался назад, собираясь отстраниться, и в слабом объятии обвил руками его шею, желая продлить поцелуй. Но миг спустя вдруг судорожно, со стоном вздохнул и дернулся, напрягшись. А Энвилл, подумав, что неосторожным движением причинил мужу боль, отшатнулся и уставился на него с некоторым даже испугом.       – Все хорошо, просто рану дернуло. Сейчас пройдет, – отрывисто просипел басилевс, пересиливая приступ. – Ты ведь запретил мне умирать. Не хочу тебя разочаровывать, особенно после такого.       – Запретил, верно. Так что изволь подчиняться, дорогой супруг, – выпрямившись, Энвилл запоздало осенил мужа тремя знаками богов, завершая ритуал. Случайно коснувшись шеи басилевса, он обнаружил, что его кожа вся липкая от выступившего сквозь жар пота. – Раз ты все равно проснулся, надо с тебя все мокрое снять, а то разболеешься еще хуже. Заодно и рану твою осмотрю. Надо сменить повязки с этой дрянью, которая тут за снадобье считается.       – Как же ты ее осмотришь? – Таннар был явно раздосадован тем, что неожиданная вспышка боли все испортила. – Я даже твое лицо с трудом могу различить.       – Забыл, что я в темноте вижу? Да и луна свет дает, хоть и самую малость.       Принц стащил с мужа отсыревшую от пота рубаху и штаны, обтер его насухо и, уложив набок, размотал повязки, что скрывали рану. От увиденного захотелось браниться и скрежетать зубами в бессильной злости. Даже в темноте было прекрасно заметно, как вокруг раны расползлась густая болезненная краснота, края сильно опухли, а из-под бурой с белесыми вкраплениями корки, которая наросла на ней, сочился гной вперемешку с сукровицей. Энвилл, у которого сроду не воспалялись даже самые серьезные ранения, лишь стиснул зубы и в очередной раз мысленно выругался – так жутко все это выглядело. Таннар попытался вновь улечься на спину, но он остановил его, придержав за плечо.       – Погоди. Останься так пока что.       Было очевидно, что все мази и притирки не приносили никакой особой пользы. Энвилл снова уверился в том, что не зря всю жизнь презирал эту бурду и тех, кто ее использует. В детстве они с Тессой как огня боялись лекарей, а многочисленные ссадины, царапины и укусы попросту зализывали. После этого они болели уже не так сильно. Может, и сейчас попытаться? После недолгих раздумий рассудив, что хуже уже не станет, Энвилл перекинулся.       Даже для человека отведенный Ивором закуток казался тесноватым, а уж в зверином облике там было совсем не развернуться. Наконец принц кое-как устроился рядом с Таннаром и тщательно обнюхал обе дырки от болта. От них исходил резкий и сладковато-железистый дух обнаженной плоти, смешанный с запахами застарелой свернувшейся крови, гноя и немытого тела. Но даже тончайший нюх зверя не смог уловить среди всей этой мешанины отголосков тяжелой гнилостной вони. «Все-таки не пошла эта дрянь вглубь тела... Значит, есть шанс, что выкарабкается. Дайте сил ему, боги, заклинаю, пусть и от меня их убавив!» Обрадованный своим открытием, Энвилл уложил лапу на бедро басилевса и принялся осторожно вылизывать его бок.       – Кто ты, нежное и заботливое чудовище, и куда ты спрятало моего мужа? – только и пробормотал удивленный этими ночными ласками Таннар.       Энвилл не стал отвечать и лишь фыркнул, отплевываясь от попавшего на язык гноя. Впрочем, вопреки собственным словам, басилевс то и дело морщился и шипел от боли, когда широкий язык принца бередил раны. Закончив, Энвилл перекинулся, сгреб одежду мужа и бросил ее в угол.       – Завтра велю кому-нибудь из девок все постирать и высушить. Нечего мокрое надевать обратно. Ночь жаркая, можно без одежды поспать. Только повязку сначала намотаю.       Развернув чистый кусок полотна, привезенный Ивором из города, принц отпорол от него длинную полосу и принялся пеленать рану. Таннар сидел, отведя локти в стороны, чтобы не мешать Энвиллу, и чуть пошатывался. Из-за жара у него кружилась голова, поэтому даже в таком положении ему было сложно находиться без опоры.       – Стою перед тобой я наг, но облачен – в любовь! – неожиданно произнес он, раскинув руки.       Энвилл замер с лоскутом в пальцах и недоуменно уставился на своего мужа, решив, будто тот вновь бредит из-за жара, но лишь спустя минуту понял, что это не так. Таннар всего лишь повторил фразу из одного спектакля, на который несколько месяцев назад смог затащить принца. Подобные зрелища в Руах пользовались таким же успехом, как гонки на колесницах и публичные казни.       Балаганщики, которых в Леммере называли актерами, решили разыграть очередную историю любви, разумеется, между мужчинами. Одного только этого было достаточно, чтобы Энвилл, и так недолюбливавший подобные развлечения, то и дело брезгливо кривил рот, наблюдая за происходящим на малой арене. А там какой-то юноша из простой семьи в исполнении по-женски смазливого молоденького актера вовсю пытался соблазнить высокородного эпарха, в которого был влюблен. Судя по страстным взглядам и томным ужимкам, порой обращаемым и в сторону зрителей, мальчишка в свободное от спектаклей время подрабатывал шлюхой и сейчас заманивал покупателей. Однако же эпарх, к вящему удовольствию принца и негодованию остальной публики, отказывался даже глядеть на прелести навязчивого юноши и раз за разом отталкивал его прочь. А потом и вовсе объявил, что намерен жениться.       – Сразу б так сделал! Или по морде дал – тогда и не пришлось бы все эти разговоры городить, – буркнул Энвилл во время очередной речи балаганного эпарха, такой долгой и занудной, что от скуки сводило скулы. Чей-то младший муж, которому выпала честь сидеть подле принца, негодующе вскинулся, услышав это, а Таннар негромко хихикнул в кулак, смех свой выдав за кашель.       Тем временем отчаявшийся влюбленный дождался свадьбы эпарха, усыпил и спрятал куда-то невесту и занял ее место в брачных покоях. Зрители заволновались в предвкушении развязки, и ожидания их оправдались, поскольку актерчик, дождавшись появления эпарха с почетными гостями, вскочил на ноги и лихим жестом сбросил всю одежку, оставшись полностью голым.       – Перед тобой стою я наг, но облачен – в любовь! Коль в гнев придешь – казни, я смерть приму без сожалений. В тебя влюблен, я жизни без любви не мыслю и все преграды одолею ради счастья быть вдвоем! – воскликнул парнишка с таким надрывом, словно ему в зад с размаху воткнули иглу, и бухнулся на колени, раскинув в стороны руки.       Против такого напора эпарх, разумеется, не мог устоять и, шумно признавшись мальчишке во внезапно вспыхнувшей взаимной любви, под восторженные крики зрителей увлек его на ложе. Иные тари даже прослезились во время этого трогательного признания. А Энвилл весь вечер после этого кривлялся, подделывая трагические голоса актеров, но переиначивая на свой издевательский лад слова. Сцену с раздеванием он высмеивал с особенным воодушевлением, отчего, видимо, Таннар и запомнил ее так хорошо...       – Хотя... Сейчас я выгляжу так, что никакая любовь не поможет, – добавил басилевс, горько усмехнувшись. – Как же стыдно представать перед возлюбленным супругом в таком отвратном виде...       – Тьфу, нашел, что вспомнить! Не бойся, я тебя не оставлю, поэтому бабой можно не переодеваться. А вид... – принц обеими руками прошелся по бокам мужа, щупая явственно выпирающие под кожей ребра. – Вымоешься, отъешься, и все нормально будет. Случалось мне видеть вещи и похуже.       – Звучит обнадеживающе. Быть может, я и на ласку твою смогу впредь рассчитывать, раз все не так печально?       «Да я с тобой хоть переспать готов, если ты от этого поправишься!» – с какой-то острой, почти болезненной горечью подумал принц. Собственная беспомощность повергала его в злое отчаяние. Такое, что Энвилл согласился бы даже на мужеложство, будь оно платой, достаточной, чтобы выкупить жизнь басилевса. А боги, быть может, и простили бы своему подопечному это прегрешение, совершенное ради того, кого у них отмолили.       – Вот как поправишься и на ноги встанешь – заласкаю по самое некуда. А теперь давай-ка спи, – принц уложил мужа в постель и до подбородка укутал покрывалом. – А еще, когда спишь, хотя бы иногда шебуршись или храпи, чтобы не пугать меня так больше.       – Буду стараться изо всех сил, чтобы ты поскорее исполнил свое обещание, дорогой супруг.       – И храпеть – храпеть не забывай! Да погромче, чтобы я слышал.

* * *

      Лишь спустя полторы недели старания Энвилла принесли видимую пользу. Боги, похоже, вняли еженощным молитвам своего подопечного и смилостивились – хворь вместе с жаром начала покидать истерзанное тело басилевса. Обе раны перестали течь, края их стянулись, а опухоль спала. Даже под отходящим струпом ожога уже можно было разглядеть розовую полоску молодой гладкой кожи.       Несмотря на ругань и запреты принца, Таннар теперь старался больше времени проводить на улице и, придерживаясь за стену дома, ходить вокруг него. Это почти вернуло басилевсу прежний аппетит, из-за чего тут же встретили безвременную гибель два тощих кочета, которые пошли на суп для него. Энвилл старался при каждой такой прогулке сопровождать мужа и следить за ним, потому что отношение к пришельцам у жителей деревеньки за это время не улучшилось ни на каплю. Принц всей душой надеялся, что спустя еще неделю-две его муж оправится настолько, чтобы они могли покинуть это место и навсегда забыть про него.       Впервые за долгое время – прошедшие полторы недели казались дурной вечностью – Энвилл вздохнул спокойно и смог заснуть без жутких мыслей о том, что, открыв глаза, обнаружит мужа бездыханным. Страх той проклятой ночи еще долго преследовал его и только сейчас начал постепенно отпускать. Ему уже не требовалось денно и нощно торчать возле постели басилевса, который из-за слабости и боли даже не мог справить нужду без чужой помощи. Забот стало меньше, но теперь оклемавшийся Таннар с удовольствием комментировал все, что делал с ним принц, и не переставал удивляться его неуклюжести в простых житейских вещах.       – Охотно поверю, что ты с твоим характером никогда не ухаживал за другими, и я первый, кому выпала такая честь... Но неужели и о тебе никто не заботился, когда ты болел? Как ты можешь не знать таких простых и обычных вещей? – с тоской спросил Таннар, когда принц недоуменно заморгал в ответ на просьбу растереть грудь.       – Я способен о себе позаботиться без посторонней помощи. Терпеть не могу, когда со мной возятся другие и прыгают вокруг так, словно я сам ничего не способен сделать, – дернул плечом раздосадованный собственным незнанием и неловкостью Энвилл.       – Что, и в детстве тоже? – Таннар удивленно поднял брови. – Неужто ты даже ребенком отбрыкивался от материнской заботы, когда болел?       – Я вообще ни разу не болел, – ответил принц. – А мать никогда...       Энвилл оборвал фразу, не договорив, и нахмурился. Ему показалось, что где-то вдалеке раздался звук, подозрительно похожий на конское ржание. В деревеньке не было даже мулов, не говоря уже о лошадях, поэтому принц насторожился. Что-что, а принимать гостей он совершенно не желал. Слишком уж мало этих самых гостей могло явиться сюда с миром. Принц в запрещающем жесте вскинул руку, призывая Таннара тоже умолкнуть, и высунулся на улицу. Там было пусто – почти все обитатели деревни торчали в поле или на своих огородах. Энвилл огляделся по сторонам и еще с минуту внимательно прислушивался, пытаясь различить среди прочих звуков топот копыт. Но вокруг стояла тишина.       – Что случилось? – обеспокоенно спросил басилевс, когда он вернулся.       – Ничего, – Энвилл покачал головой. – Просто померещилось, можешь не переживать.       – Ну и славно. Так что там с твоей матерью? Ты сказал: «Мать никогда...» – и сбежал, – заметив недоумение принца, добавил Таннар.       – А-а, это! Я от матери не отбрыкивался, потому что она ко мне и не подходила никогда. Нянька однажды проговорилась, что она даже кормить нас с сестрой отказалась, когда мы родились.       – Почему?       – Откуда ж мне знать? – пожал плечами принц. – Я у нее не спрашивал.       – Вот как... – протянул басилевс.       Это выражение лица и неловко-виноватые интонации, проскользнувшие в его голосе, Энвилл мигом распознал. Именно их он люто ненавидел с самого детства.       – А ну-ка спрячь эту сочувствующую рожу куда подальше и больше никогда мне ее не показывай! Я не какой-то сирый заморыш, чтобы меня жалеть, – принц сердито ткнул пальцем в грудь мужа. – Запомни это раз и навсегда.       – У меня и в мыслях не было тебя жалеть, мой прекрасный синийский гордец, – Таннар с улыбкой перехватил руку принца и погладил его по тыльной стороне ладони. – Кстати говоря, я оправился от раны и вполне готов быть заласканным по самое некуда...       – Оправился он... – фыркнул Энвилл. – Так я тебе и поверил!       В качестве доказательства своих слов он высвободил руку из пальцев мужа и несильно даже не ударил, а, скорее, нажал на его бок чуть выше раны. Но и этой малости хватило, чтобы басилевс охнул от боли и согнулся пополам.       – Вот видишь, я же говорил, – прежде чем Таннар успел выпрямиться, принц опустил ладонь на его белобрысую макушку и растрепал волосы. – Какие уж тут ласки – тебе еще лечиться и лечиться!       – Но хотя бы на поцелуй, как тогда, я имею право?       – Ты солгал мне сейчас, так что не имеешь.       – О, жестокий! – полусерьезно возмутился Таннар.       – И еще абсолютно беспощадный!       Энвилл демонстративно поднялся и направился к выходу из дома, но едва только откинув полог, прикрывающий проем, зло помянул демона и шарахнулся обратно. Лошадиный голос ему не примерещился. В деревню действительно пожаловали гости. Их было трое, каждый в доспехе и при оружии. Двое конных скучающе ждали в отдалении, а третий, спешившись, расспрашивал о чем-то одного из крестьян. Не было смысла гадать, что, вернее, кто был предметом любопытства тари. Разве что слепой не смог бы опознать в этих всадниках поисковый отряд.       – Выследили нас все ж таки... А я-то надеялся в этой дыре отсидеться, пока ты не оправишься.       Ожидать, что жители деревеньки станут укрывать беглецов, было бессмысленно, равно как бессмысленно было пытаться скрыться или убежать от верховых в степи. Поэтому Энвилл без лишних раздумий схватился за меч, не став дожидаться, пока допрашиваемый крестьянин укажет на их дом, и тари обрадует своих товарищей вестью, что поиски наконец-то увенчались успехом.       – Одевайся и собирай поскорее вещи, – коротко скомандовал принц. – Найди какой-нибудь мешок или суму – туда сложишь все, что нужно в дорогу. И не высовывайся, пока я не позволю. Оружие наготове держи, мало ли кто сунется. Не хватало еще, чтобы тебя тут эти оборванцы прикончили после всех моих стараний.       Таннар, не став спорить, кивнул и открыл было рот, явно желая что-то спросить, но не успел, потому что принц дернул меч из ножен и шагнул на улицу. Расчет его был предельно простым: убить так удачно разделившихся тари, пока те не успели сориентироваться и вновь собраться вместе. Ближайший из преследователей стоял возле соседнего дома. Другие всадники далеко. Можно успеть... Нет, нужно успеть! Мысль эту принц додумывал уже на бегу. Мужчина повернулся на звук и увидел Энвилла, когда их разделяло всего несколько шагов. На лице его промелькнуло недоумение, но в следующий миг он все понял.       – Он здесь! Альвар здесь! – заорал тари, выхватывая из ножен меч. – Эй, сю...       Мужчину сгубило то, что он, недооценив противника, решил оповестить товарищей о своей находке прежде, чем взялся за оружие. Он успел лишь наполовину вытащить клинок из ножен, прежде чем взревевший зверем Энвилл обрушился на него. Все чувства, которые сдерживал в себе принц, почти две недели недели мучаясь от страха потерять мужа и вынужденного бессилия, полыхнули в крови так, что он перестарался. Удар, вобравший в себя весь скопившийся за это время гнев, получился настолько сильным, что голова тари словно бы взорвалась под лезвием меча, и оно, наискось пропоров плечо, вошло глубоко в тело. Лошадь, напуганная криками и смертью, шарахнулась прочь, но к вящей радости принца не понесла, а лишь отбежала на десяток шагов, испуганно тараща глаза и прядая ушами. Крестьянин, увидев, как скоро и жестоко принц расправился со своим противником, истошно заголосил и помчался прочь, но Энвиллу не было никакого дела до него. Оставалось еще двое врагов.       Видимо, Маркелу было все равно, живыми или мертвыми к нему доставят опального брата вместе с иноземцем-мужем, потому что двое оставшихся в живых преследователей уже без криков и лишних движений обнажили оружие и подстегнули лошадей, решив взять принца в клещи и добить. Повторять ошибки своего товарища они явно не собирались. Один из тари направил лошадь по широкой дуге, объезжая Энвилла со спины и отрезая путь к домам, за которыми можно было скрыться и получить преимущество перед всадником, а его товарищ в это же время пошел в атаку.       В голове принца мелькнула досадливая мысль о том, что успей он добраться до лошади убитого, все было бы куда проще. Но эта досада задержалась в душе лишь на какие-то ничтожные мгновения – азарт боя быстро вытеснил все ненужные чувства.       Сражаться пешим против двух всадников на открытой местности, не имея при себе ни копья, ни арбалета, было невыгодно настолько, насколько это вообще возможно. Бежать некуда. Сдаться – невозможно. Но к подобным вещам Энвилл был готов и прекрасно знал, что нужно делать. Он был плохим дипломатом, никудышным младшим мужем и совершенно не разбирался в хитросплетениях дворцовых интриг, зато сражаться и убивать он умел как никто другой.       Принц рывком вытащил застрявший в теле поверженного противника меч, с лезвия которого алым веером взметнулись тонкие кровавые брызги, перехватил рукоять обеими руками и повернулся к всаднику, что несся на него. Осторожный воин попытался бы уйти в сторону с линии атаки и вырваться из клещей. Но Энвилл решил рискнуть и не двинулся с места.       Ему необходимо было подпустить врага на предельно близкое расстояние и в едва зарождающемся порыве тела, который еще даже не превратился в движение, разглядеть суть и направление атаки. Разглядеть, дождаться того момента, когда невозможно будет изменить его, и попытаться увернуться от удара, чтобы контратаковать не занятым на блоке мечом. Для того чтобы использовать столь опасный прием и не отправиться в край теней, требовалось обладать серьезной выучкой и опытом многих сражений. Но принц, почти всю свою жизнь посвятивший воинскому делу и служению богу – владетелю битв, этими навыками обладал в полной мере.       Несмотря на смертельную опасность, на душе Энвилла было удивительно легко и даже радостно. Истосковавшееся за время вынужденного бездействия тело ликовало.       На полном скаку колоть мечом неподвижную цель стал бы только идиот, который хочет потерять оружие в разгар боя, поэтому оставались лишь рубящие удары. «Куда же будешь бить тогда: вправо или вниз?*» Энвилл напружинился, неотрывно наблюдая за тем, как его противник, привстав на стременах, готовится ударить. Не ранить – убить. Но это осознание только сильнее распаляло азарт, который способен познать лишь тот, кто смотрел в лицо смерти. Вот тари заносит меч. Клинок устремляется по дуге вверх. Еще немного – сейчас все решится. Рука его начинает замирать, завершая замах...       В мнимом страхе отступить на шаг, чтобы раззадорить противника еще сильнее и выиграть несколько мгновений... Ближе... Еще ближе, почти на расстояние удара.       «Не довел! Вправо бить будешь!»       Энвилл рухнул на одно колено, уворачиваясь от удара, и сердитый свист пронесшегося над самой головой меча слился в единый звук с пронзительным визгом лошади, которой он с размаху подрубил передние ноги. Животина на полном скаку кувырнулась вперед, и принц едва успел отшатнуться, чтобы его самого не задело. Всадник же, вопреки ожиданиям, не вылетел из седла, а, зацепившись ногой за стремя, рухнул на землю вместе с лошадью, которая придавила его сверху тяжелым крупом, и больше не шевелился. То ли сломал себе шею, то ли просто потерял сознание от удара. Момент истины – те ничтожные несколько секунд, которые решали, чья жизнь оборвется в этом бою – прошел.       Судя по всему, Маркел не сделал нужных выводов даже после того, как принцу вместе с мужем удалось сбежать из осажденного дворца, и отрядил на поиски брата кого попало, решив числом восполнить качество. Особой храбростью его ищейки явно не отличались. Или полагали, что раненый Таннар не сможет оказать серьезное сопротивление. Преследователи, верно, рассуждали именно так и не учли, что младший муж басилевса вовсе не намерен смиряться с таким положением вещей. Ну уж нет! Сами боги вверили в руки Энвилла дар, могущий усмирить безумие его рода. И дар этот предназначен исключительно и только для него. Любому же, кто вздумал покуситься на принадлежащее принцу Син, придется собственной жизнью расплатиться за свое неосторожное желание.       – Наемное отребье, – сплюнул Энвилл, поворачиваясь к последнему своему противнику. – Думали, я сдамся без боя сразу, как только вас увижу? Что его вам отдам?! Х-ха!       Единственный оставшийся в живых преследователь явно не ожидал такого поворота событий и замешкался с атакой. А когда Энвилл, привычным движением вытер клинок от крови, бросил в ножны и направился к тари, на ходу перекидываясь, тот резко развернул лошадь, с силой вбил каблуки в ее бока и решил попросту сбежать. Этого нельзя было допустить. И Энвилл бросился в погоню.       «Я отбил его у самой смерти! Я смог упросить богов оставить его в живых и не забирать в край теней. Самих богов упросил, понимаешь ты это! Он мой, только мой и ничей больше. А ты... ты, трусливая собака, решил, что сможешь забрать его у меня? Просто так прийти и забрать?!»       Мысли эти вместе с очередным выдохом исторгли из звериной глотки низкий и страшный рык. На него визгливым коротким ржанием отозвалась лошадь, которой изо всех сил дал шпор всадник, а в воздухе, еще сильнее раззадоривая Энвилла, разлился запах страха.       Все это время, все эти дни принц сходил с ума от жалкой беспомощности и невозможности защитить мужа от врага, поименованного смертью. У смерти нет тела, которое можно поразить оружием, она невидима и неосязаема, нет боевых приемов и уловок, что позволили бы ее одолеть или обмануть. Поэтому принц мог лишь молиться, отчаянно надеяться на снадобья, собственные силы басилевса... и ждать. Но сейчас... Сейчас враг перед ним. Настоящий враг из плоти и крови, с которым можно сразиться в полную силу, которого можно догнать, схватить, зарубить мечом, разорвать в клочья!       «Думал, что просто так заберешь мое? Не отдам! И не думай, что сбежишь. Даже боги твои теперь от смерти не спасут. Убью! Растерзаю!»       Альвары в зверином облике бегают куда быстрее людей, но за несущейся во весь опор лошадью им все же не угнаться. Однако веселая и переполняющая все существо охотничья ярость словно бы придала Энвиллу сил, и ему удалось настигнуть свою жертву. Тари испуганно выругался и наотмашь рубанул мечом, и принц, заметив это, отшатнулся в сторону, но лезвие все равно распороло ему холку возле самой шеи.       «Плевать на боль. Не спасешься! Убью!»       Следующему удару помешала перепуганная близостью огромного зверя лошадь, которая взбрыкнула и понесла. Из-за этого тари потерял несколько бесценных мгновений, которые позволили принцу ухватить его за ногу и дернуть вниз. Разгоряченный боем он не услышал, а, скорее, почувствовал, как под зубами, не выдержав давления, сломалась кость. Падающий на землю мужчина заорал от боли, и кровь из раскрывшейся раны хлынула Энвиллу в пасть. Это был миг невероятного наслаждения победой.       Но времени на радость не было. Не без сожаления Энвилл перекинулся и, чтобы успокоиться, шумно, с присвистом выдохнул, упершись руками в чуть согнутые колени. Только сейчас он почувствовал, как заныла рана на зверином теле, на которую он прежде даже не обратил внимание. Повреждение было не слишком серьезным – шкура на загривке принца была толстой, а шерсть густой, поэтому глубоко пропороть ее тари не смог.       «Кто бы мог подумать, что принц Син когда-нибудь будет проливать кровь за леммерского белобрысого ублюдка?..» – подумал Энвилл и даже усмехнулся такому неожиданному осознанию.       При мысли о Таннаре душу неожиданно затопило горделивое торжество, изрядно удивившее и даже несколько смутившее принца. Поэтому он решительно тряхнул головой и отправился ловить саврасого жеребца с темной мордой, который успел удрать на порядочное расстояние и испуганно лягался, стоило только подойти к нему близко. Лошади им пригодятся. К счастью, конь не понял, что жуткий рыжий зверь и молодой рыжий мужчина – одно и то же существо, и позволил себя поймать. Энвилл не стал сразу седлать свой дрожащий от страха трофей и вел его за повод, успокаивающе бормоча и поглаживая по шее, когда тот начинал взбрыкивать.       Оставаться в деревне теперь было нельзя. Местные жители прежде боялись нападать, но ищейки Маркела могли стать тем самым первым псом, который набрасывается на дикого зверя. Не говоря уже о том, что исчезновение поискового отряда точно не останется незамеченным. А значит, следовало покинуть прохудившийся в нескольких местах гостеприимный кров как можно скорее.       Задержался принц лишь возле всадника, который пытался снести ему голову. Предположения оказались верными: тари при падении свернул себе шею и умер сразу, а вот его лошадь была еще жива и плакала, пытаясь подняться, но никак не могла этого сделать. Одна нога ее была отрублена под самым коленом, а вторая сломана, и около копыта виднелась пропоровшая шкуру окровавленная мостолыжка. Энвилл опустился возле раненой животины, коленом прижал ее голову к земле и одним ударом добил. Еще со времен военной кампании он твердо усвоил, что кони сражаются на равных со своими всадниками и вместе с ними получают раны, а значит, подобно любому умирающему воину, могут рассчитывать на такую милость, как избавление от мучений. Этот закон почитали во всех кавалерийских алах и старались ему следовать.       Когда лошадка перестала дергаться, Энвилл уже безо всякого почтения перетряхнул походные сумки возле седла, стащил с погибшего тари сапоги и двинулся к дому, где ждал басилевс. Он снял обувь со всех мертвецов, справедливо рассудив, что им она уже ни к чему, а вот живым вполне может пригодиться.       Крестьяне оказались еще трусливее, чем Энвилл рассчитывал, и до сих пор не показались, поэтому Таннара никто не тронул. Увидев вернувшегося принца, тот обрадованно улыбнулся.       – Всех убил, – ответил Энвилл даже прежде, чем был задан вопрос, и грохнул перед удивленным мужем присвоенную обувку.       – Это что?       – Сапоги. Ты же ведь не собираешься дальше ходить в этих хлипких ремешках? Примеряй, какие будут лучше по ноге.       – Ты ведь снял их с мертвецов, – не спрашивая, а, скорее, утверждая, сказал Таннар и, получив согласный кивок в ответ, усмехнулся. – Не думал, что когда-нибудь буду предаваться мародерству. Впрочем, мне приходилось заниматься куда более неприглядными и даже постыдными вещами, чтобы добиться своих целей, и это сущая мелочь в сравнении с ними.       – Ну, хватит языком чесать, – перебил его принц. – В дороге наболтаемся, а сейчас нужно поскорее уйти отсюда, пока местные оборванцы не явились с вилами, чтобы проводить нас.       Энвилл решил для себя, что ни при каких обстоятельствах не станет расспрашивать мужа о его прошлом, которое изобиловало событиями, отвратительными даже на взгляд уроженца извращенной Леммеры. Вместо этого он принялся набивать в сумки все то, что Таннар забыл или не счел нужным положить. Басилевс же, доказывая на деле собственные слова, стянул пошитые из тонких кожаных ремешков сандалии, которые и вправду совсем не годились для долгих походов, и принялся мерить снятые с мертвецов обновки.       Наконец сборы были завершены, Энвилл нагрузил мужа сумой с вещами и подтолкнул к выходу. Время в этот раз играло против них. Раз поисковым отрядам приказали достать беглецов живыми или мертвыми, сдаваться им в случае проигрыша не было смысла – все равно прикончат. С трупами меньше возни, да и сбежать они не способны.       – Скорее всего, у них где-то недалеко лагерь, откуда отряды разъезжаются по разным направлениям. Наверняка его устроили в городе, чтобы не морозить зад на голой земле. У нас в запасе примерно полдня, может, если повезет, день, прежде чем там хватятся этих ищеек и отправят новых. Теперь взять наш след и понять, куда мы едем – пустяковое дело. От оборванцев я еще отобьюсь, но если встретимся с другим отрядом, все может закончиться плохо.       – Но ведь с этой троицей ты расправился быстро...       – Мне сильно повезло. Эти идиоты не были обучены работать сообща. Имей хоть кто-нибудь из них нужную выучку, я бы с тобой здесь не разговаривал, а валялся рядом с тем мужиком, которому раскроил череп. И все равно меня подранить смогли, так что... Нет, стой! На саврасом я сам поеду, он пуганый. Еще понесет – и догоняй тебя потом. Садись на другого. Давай помогу.       Энвилл дождался, пока басилевс сунет ногу в стремя и подхватил его под зад, поднимая и усаживая на лошадь. Даже такая мелочь теперь давалась Таннару с трудом. Он был еще слишком слаб для того, чтобы трястись в седле, глотая степную пыль, но иного выхода не было. «Эх, потерпели бы они еще хоть неделю...» – с досадой подумал Энвилл. Но такого одолжения им, разумеется, никто не сделал.       Когда деревня с ее угрюмыми обитателями скрылась из виду, Таннар остановился.       – Стоит решить, куда нам отправиться, прежде чем ехать дальше. Путь в Руах заказан. Обуздать бурю во время мятежа мне не удалось, и теперь уже нет смысла ее догонять. Увы, мой брат здесь одержал блестящую победу. Поэтому теперь придется действовать хитрее.       – И что же ты намерен делать? – поинтересовался Энвилл.       Его собственный план был продуман уже давно и четко, и теперь принцу хотелось послушать, как собирается выкручиваться из беды многомудрый басилевс.       – Две недели – слишком большой срок. При таком раскладе строить четкие стратегии в деле, где порой счет идет на часы, нет смысла. Особенно, если эти полторы недели пришлось провести в глуши, куда не доходят никакие новости, – вздохнул Таннар. – Поэтому планы мои строятся лишь на предположениях. Я хорошо знаю эпархов и князей, что меня окружали, но сейчас могу лишь гадать, кто из них еще жив и поднесет мне приветственное вино без яда. Пока что приходится исходить из того, что безопасного для меня приюта не существует.       – Здесь как раз ты просчитался.       – В чем же это я просчитался? – удивленно поднял брови Таннар.       – Есть тут недалеко одно вполне сносное и безопасное место, откуда твоему братцу будет чрезвычайно сложно тебя выцарапать.       – Уж не зовется ли эта твоя тихая гавань королевским дворцом Син? – Таннар как обычно слету понимал любые намеки.       – Именно! – довольно и горделиво оскалился Энвилл. – И я своей властью принца крови Син предоставляю тебе, басилевс Леммеры, убежище и защиту от узурпатора Маркела. А заодно улажу кое-какие семейные дела, из-за которых нам и пришлось с тобой познакомиться.       – О, боги, ну и корявая же у тебя речь! Того, кто учил тебя риторике, надо высечь, – засмеялся Таннар, но в следующий миг посерьезнел. – Я с благодарностью приму твою защиту и покровительство Син, но перед этим все же, ответь, муж: почему ты меня спас? Чего ради защищаешь?       Этого вопроса Энвилл ждал уже давно. Точно такой же разговор на памяти принца уже был, и проходил он в кабинете Таннара накануне мятежа. Вот только в тот раз он сам терзал мужа, пытаясь выяснить причину, по которой тот столь рьяно оберегает его от гнева эпархов и прочих недовольных. «Вот мы и окончательно поменялись ролями, дорогой мой супруг! Наконец-то я смогу отплатить тебе той же монетой!» Тем более, что после того, как Таннар напомнил ему о спектакле, достойный ответ пришел в голову сам собой. Стараясь скрыть торжествующую улыбку, Энвилл послал саврасого вперед, чтобы поравняться с басилевсом и посмотреть тому в глаза.       – Разве тебе это не ясно? – принц нарочито выдержал паузу, подражая актерам. – Ведь я влюблен и жизни без любви не смыслю. И все преграды одолею ради счастья быть вдвоем! ___________ Примечание. * Вправо (влево) и вниз – две основные разновидности кавалерийских рубящих ударов. Удар вниз имеет вертикальную (противник с правой стороны) или слегка наклонную (противник с левой стороны) плоскость и предназначен исключительно для сражения с пехотой. Траектория удара вправо (влево) горизонтальная. Меч движется параллельно земле, поэтому зоной поражения чаще всего являются голова или шея в случае боя с пехотинцами или корпус при сражении с кавалеристом.